Двадцать седьмого октября 1942 года у нас с Голубенцевым родилась дочь Наташа. Да-да, та самая, чьим голосом вот уже сорок лет говорит Степашка в передаче «Спокойной ночи, малыши!». Недавно моей старшей дочери исполнилось семьдесят три года, но она не только продолжает работать на телевидении, но еще и постоянно колесит по стране, выступая вместе с коллегами (и, конечно, с героями «Спокушек») в больницах перед тяжелобольными детьми. Я хоть и ворчу: «Когда уже закончатся твои перелеты?! Сколько можно за тебя переживать?!» — в душе очень горжусь Наташей...

Как ни странно, но при весьма и весьма скудном рационе молока у меня было с избытком: кроме дочки кормила еще нескольких младенцев, сдавая сцеженное молоко в детскую консультацию. А случалось, и лепешки на нем пекла. Однажды угостила коллегу, который потерял продуктовые карточки. Гость ел с большим аппетитом, пока я (и кто меня за язык дернул?) не брякнула: «Лепешки такие вкусные, потому что на грудном молоке». Бедолага пулей вылетел во двор, где его вывернуло наизнанку. Потом еще долго, встречая меня в театре, он менялся в лице.Едва оправившись после родов, я вернулась на сцену. Пока играла, за Наташей присматривали другие актрисы. Иногда кто-нибудь из партнеров, появлявшийся в середине пьесы, шептал между репликами: «Нина, играй быстрее — она проснулась, есть хочет». Домой после спектакля возвращалась ближе к полуночи. По неосвещенным, заметенным снегом улицам, с ребенком на руках. Муж ни разу меня не встретил. Его эгоизм больно ранил, но несмотря на это, я еще долго пыталась убедить себя, что люблю Шуру. Только любому самообману и терпению приходит конец. Однажды, уже после возвращения в Москву, поняла: от прежнего чувства ничего не осталось. Призналась в этом Голубенцеву:

— Шура, я больше тебя не люблю. Сегодня же могу уехать — жить нам с Наташей есть где. Могу остаться, но только уже не в качестве жены.

Мое безапелляционное заявление потрясло Голубенцева — он долго не мог прийти в себя. После паузы попросил:

— Останьтесь.

Еще несколько лет мы жили в одной квартире. Моя жизнь была заполнена заботами о дочке, домашними хлопотами и работой в Театре Вахтангова. В 1945 году в труппе появился новый актер — Георгий Менглет. Статный красавец, мастер на острые шутки и изысканные комплименты. Его внимания добивались многие: и актрисы, и костюмерши-гримерши, однако в романах Менглет замечен не был. В театре говорили, что у него прекрасная жена, они давно вместе и любят друг друга. Однажды Менглет остановил меня в коридоре:  

— Ваша фамилия — Архипова?

— Да.

— А кто-то из родственников имеет отношение к футболу?

— Брат папы.

— В какой команде играет?

— Раньше играл в «Динамо», теперь — судья.

Менглет сразу потерял ко мне интерес — кивнул в знак прощания и удалился. Когда спустя много лет я напомнила Жорику о коротком диалоге в Вахтангова, он наморщил лоб: «Да-да, что-то такое было...» Сделал вид, что помнит.У нас в театре Менглет прослужил всего несколько месяцев — вскоре его пригласили в Театр сатиры, где Георгий Павлович очень скоро стал ведущим артистом. Я в Вахтангова тоже была плотно занята: играла Катю в «Синем платочке», Денизу в «Мадемуазель Нитуш», служанку в «Соломенной шляпке», Зою в спектакле по роману Тургенева «Накануне». Но актеру всегда мало того, что есть, — вот и мне хотелось новых больших ролей, разных образов и характеров. Однако в пьесах, которые театр брал к постановке, для меня их не находилось. И вдруг получаю приглашение сняться в кино. Режиссер — Борис Барнет, поставивший «Окраину» и «Подвиг разведчика», партнеры — Николай Крючков и Михаил Кузнецов, а у меня — главная женская роль! Одна загвоздка — съемки накладываются на гастроли театра в провинции. Иду к директору с просьбой освободить от поездки:

— Во всех спектаклях у меня есть замена — отпустите, пожалуйста, на съемки.

— Не могу. Все актеры должны быть на месте.

— Тем не менее Андрея Абрикосова вы отпустили.

— Ну, вы сравнили!

Я смертельно обиделась:

— Значит, не отпустите?

— Нет.

— Тогда я увольняюсь!

Выскочив за дверь, схватила со стола секретаря чистый листок и накатала заявление. А вечером уехала в Киев, где Барнет приступал к съемкам «Щедрого лета». От первоначального сценария, совсем плохонького, с плоскими, плакатными образами, в процессе съемок ничего не осталось. Борис Васильевич вымарывал целые сцены, а по ночам писал новые. В результате получилась прекрасная музыкальная комедия, которую посмотрел весь Союз.Закончив сниматься в «Щедром лете», я вернулась в Москву, совершенно не зная, чем буду заниматься дальше. А оказалось, за меня уже все решено. Буквально на следующий день после того как написала заявление об уходе, заместитель директора Театра Вахтангова позвонил главному режиссеру Театра сатиры Николаю Петрову:

— Весной вы обращались с просьбой о переводе актрисы Архиповой в вашу труппу...

— Да, мы видели Нину в нескольких спектаклях и очень хотели, чтобы она работала в «Сатире», но нам было категорически отказано.

— Сейчас появилась такая возможность.

— Вы шутите?!

— Нет. А вы готовы принять ее в свой коллектив?

— Конечно!

Мое поступление на новое место работы совпало с началом гастролей театра в Донецке, который тогда носил имя Сталина. Ни в один спектакль я еще не была введена, поэтому осталась в Москве. И вдруг через пару дней — междугородний звонок: «Нина, через час за вами придет машина, вы летите сюда, в Сталино! Срочный ввод!»

На другой день после дебюта в «Господине Дюруа» ко мне подошел директор театра:

— Нина, ты знаешь, кто сейчас здесь? Писатель Борис Горбатов! Тот самый! Автор «Писем к товарищу» и романа «Непокоренные».

— Замечательно. И что?

— Он очень хочет с тобой познакомиться.

— Пусть приходит на спектакль.

— Нет, он хочет лично.

— Ну хорошо.

Следующие два дня Горбатов показывал мне родной Донбасс: мы бродили по улицам, спускались в шахты, заглядывали в гости к его друзьям. А на третий день знакомства я вдруг услышала:

— Выходите за меня замуж!

Рассмеялась:

— Здравствуйте пожалуйста! А ничего, что у меня есть муж и дочка? И как можно делать такое предложение, когда мы едва знакомы?!

— А мне кажется, что я знаю вас тысячу лет. И еще уверен, что вас примут моя мама и лучший друг Костя Симонов. Они — главные люди в моей жизни, а теперь вот еще и вы...

На немедленном ответе Борис не настаивал, и мы продолжали общаться как друзья. Когда гастроли театра подходили к концу, Горбатов спросил: «У вас ведь начинается отпуск? Можете отложить возвращение в Москву на несколько дней? Давайте отдохнем на море. Вы, я и еще несколько человек из вашей труппы. Покупаемся, позагораем, поедим фруктов».Подумала: «Почему бы и нет?» Во время короткого отдыха случилось то, что я посчитала отпускным приключением, ни к чему не обязывающей связью. А для Бориса все было очень серьезно. Поняла это из его писем, первое из которых пришло через два дня после моего возвращения в Москву: «Вот ты улетела, и странное состояние овладело мною: стало пусто... Я еще не испытываю ни физической тоски по тебе, ни горя разлуки. Точно — пусто. Словно от меня вдруг отлетела душа. Осталось довольно-таки неуклюжее и никому не нужное тело. <...> Ночь. Один. Все пасьянсы не выходят. Как ты там сегодня? Бедная моя! Неужели тебя сломят?»

Борис писал несколько раз в неделю, я не отвечала. Возможно потому, что пугалась силы чувства, которое он ко мне испытывает. Когда почтальон принес телеграмму, в которой Горбатов спрашивал, почему не пишу, не случилось ли чего, отправила весточку. Иронично-кокетливую, без каких-либо обещаний. И только получив ответ на нее, поняла, как больно ударила Горбатова легкими словами. Он писал: «Я перечитал его уже сотни раз. Конечно, оно не такое, какое я ждал. Но ты ведь не умеешь писать писем. А любить ты умеешь? Ты пишешь: «Мне уже кажется, что ты не любишь и забыл меня». Глупая! Все наши отношения с первого часа выстроились так, что ни разлюбить, ни забыть нельзя. Я полюбил тебя не как бабу, не как «красивую незнакомку», не как очередной номер — ты вошла в мою душу такой родной и такой единственной — да, да, вот нужное слово! — что тебя не вырвешь, не выбросишь. <...> Люблю ли я тебя? Зачем сейчас говорить об этом. «Люблю» — нечасто говорил, но все-таки говорил, и не одной. А тебе хочется сказать какие-то другие слова. Ты стала для меня самой дорогой женщиной на Земле. Без тебя мне плохо сейчас. Пусто. Я уже хочу тебя. Нет, не то! Я хочу, чтобы ты всегда была со мной — днем, ночью, всегда! <...> Не то написала ты мне, не то! Родная! Пойми, я не казню тебя за это, не обижаюсь. Я ничего не требую, не прошу. Не думай обо мне. Я люблю тебя такой любовью, что выше всего не мое, а твое счастье...».Это письмо так меня потрясло, что я опять замолчала на несколько недель. А конверты от Горбатова почтальон опускал в ящик почти каждый день. Однажды вместе с его письмом я вынула еще одно — от Симонова. Константин Михайлович упрекал меня в лукавстве и требовал немедленного «да» или «нет». «Нина Николаевна, — писал Симонов, — вы до такой степени легкомысленны, что не понимаете, кому морочите голову. <...> Нельзя так легкомысленно относиться к чувству человека, который так страдает!» Не могу сказать, что послание лучшего друга Горбатова сыграло решающую роль, — к тому времени уже знала, что люблю Бориса. Но я не находила в себе мужества сказать об этом Голубенцеву. Да, мы давно перестали быть мужем и женой, но продолжали жить одним домом — вместе садились обедать и ужинать, вместе ходили в гости, вместе заботились о дочери. Еще больше меня беспокоило то, как отнесется к моему решению Наташа.Душевный раздрай, бессонные ночи не прошли даром — я угодила в Боткинскую больницу. Спустя несколько дней туда же с подозрением на очередной инфаркт привезли Горбатова. Мы лежали в разных отделениях и общались через литературного секретаря Бориса — Марка, который приносил нам письма друг от друга. Однажды «почтальон» сказал:

— Нина Николаевна, Борис Леонтьевич хочет, чтобы после выписки вы сразу переехали к нему в квартиру.

— Я не могу. Меня дома дочь ждет.

— Если откажетесь, ему может стать хуже.

Тем же вечером, собравшись с духом, завела разговор с Голубенцевым:

— Ты помнишь, я рассказывала, что за мной ухаживает Горбатов? Все очень непросто. Борис серьезно болен, хочет, чтобы я переехала к нему. Если не решусь, он может умереть.

— Но когда он поправится, ты вернешься?

— Вернусь.

Мама Бориса оказалась женщиной непростой: с жестким волевым характером, стремлением все контролировать. Но меня приняла сразу, как только поняла, что я искренне люблю ее сына и не собираюсь устанавливать в доме свои порядки. Очень легко мы нашли общий язык и с приемной дочерью Горбатова, родители которой погибли во время землетрясения в Ашхабаде. Девочка была старше моей дочери на пять лет и тоже носила имя Наталья. Они быстро подружились и стали для всех домашних Наташей-большой и Наташей-маленькой.Боря был очень болен, но жил так, будто никакого недуга нет и в помине. Когда врачи запретили дальние поездки, заявил: «Нина, мы обязательно должны поехать в Донбасс. Я так соскучился по родным местам!» Получил командировку от газеты «Правда», и мы отправились в Донецк. Из поездки муж привез серию очерков и кучу впечатлений от встреч со старыми друзьями, а по возвращении домой сразу сел за очередную главу романа о Донбассе. Он много работал, а вечерами в часы отдыха перечитывал Толстого, Гоголя, Салтыкова-Щедрина или возился в саду. Когда мы с мужем в первый раз приехали в Переделкино, он, проводя экскурсию по участку, сказал: «Мужчина должен посадить в саду яблони, вишни, груши. И если все это станет приносить урожай, он может собой гордиться». Вскоре Боря заказал из питомника и груши с яблонями, и кусты роз, и семена разных цветов.И в будни, и в выходные двери нашего дома были открыты для многочисленных друзей. К их приезду накрывали стол, в центр которого ставили огромное блюдо с вареными раками и запотевшую бутылку водки. Наверняка врачи бы это не одобрили, но разве мог Борис не выпить вместе с друзьями стопку-другую? После одного из дружеских застолий у него защемило сердце, и я, не дожидаясь приезда «скорой», сделала ему укол. Видела прежде, как медсестра набирает из флакона лекарство, как выпускает из шприца воздух, — и решилась. Приехавшие спустя какое-то время врачи сказали, что этот укол, возможно, спас Боре жизнь.

Восьмого февраля 1953 года у нас родились двойняшки — Миша и Леночка. Борис был счастлив бесконечно! Даже каким-то чудом прорвался ко мне в палату, чтобы увидеть малышей. Все твердил: «Они такие красивые, такие хорошие...» Появление детей, казалось, заставило отступить болезнь. С каким удовольствием Боря возился с двойняшками, с какой гордостью демонстрировал их приезжавшим в гости друзьям! Но летом 1953-го случился еще один тяжелейший инфаркт. Однако Горбатов опять выстоял, выкарабкался.Новый 1954 год встречали всей семьей. Муж балагурил, говорил, что, закончив роман о Донбассе, больше не будет браться за крупные вещи: «Стану писать только рассказы и пьесы!» А утром первого января случился очередной сердечный приступ, после которого Горбатов уже не поднялся. Муж понимал, что его дни сочтены, и пытался меня подбодрить, уверял, что чувствует себя лучше. Но я видела вину в его глазах — Борис будто просил прощения, что уходит, оставляя нас без своей поддержки... Его сердце остановилось двадцатого января. Боре было всего сорок пять.День похорон помню очень смутно. Только нескончаемый поток людей и Борину маму Елену Борисовну, которая сидела у гроба, обхватив голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону. Бедная женщина провожала в небытие третьего, последнего сына. Один был репрессирован и расстрелян в тридцатые, второй погиб на войне...

Потом мы сидели за поминальным столом, друзья Бориса вставали и говорили какие-то слова. Я ничего не слышала — в уши будто залили воду. Сквозь ее толщу вдруг прорвался голос директора «Сатиры»:

— Боже, Нина, сегодня же в театре «Баня»! Тебе через полчаса выходить на сцену...

— Вы с ума сошли! — возмущенно воскликнула врач, которая дежурила возле меня и Бориной мамы. — Она сознание несколько раз теряла.

— Нет-нет, нужно ехать, — я поднялась со стула. — Зрители же не виноваты.

В тот вечер я смогла сыграть Фосфорическую женщину так, что в зале никто не догадался о моем горе...

С уходом Бори материальные заботы о большой семье легли на мои плечи. Благо работы в театре было много. Дом по-прежнему вела Елена Борисовна. Я даже не пыталась помогать — знала, любое вмешательство в ее епархию будет принято в штыки. Спустя год после смерти Бори его мама заговорила со мной о новом замужестве: «Нина, ты еще такая молодая и должна подумать о себе. Если тебе встретится достойный мужчина, я буду только рада».

Весной 1954 года меня попросили срочно ввестись в спектакль «Где эта улица, где этот дом», поскольку исполнявшая главную женскую роль Вера Васильева серьезно заболела. Времени на репетицию не было, и я играла, что называется, с листа. Сидевшая под столом суфлер подсовывала мне страницы пьесы с монологами и подсказывала короткие реплики. Главного героя играл Менглет. Мы не дружили и даже не приятельствовали — встречаясь в коридорах театра, здоровались, из вежливости справлялись о самочувствии. После спектакля «с листа» все переменилось. Когда занавес закрылся, партнер проводил меня до гримерки и каждому встречному радостно поведал, как замечательно я справилась с трудной задачей. Удивлялась про себя: «И с чего такие восторги?» На другой день Георгий Менглет остановил меня в коридоре: «Как ваши дети? Бабушка хорошо за ними следит? А вы находите время, чтобы ими заниматься? Нужно находить, несмотря на занятость в театре...»Домой возвращалась в недоумении: «Надо же — ни с того ни с сего моими детьми заинтересовался... Да еще советы по воспитанию дает...»С тех пор не проходило дня, чтобы Георгий Павлович, найдя любой повод, не завел со мной разговор: о погоде, репертуаре, премьере нового кинофильма. Я еще долго убеждала себя, что это просто дружеское участие, желание поддержать коллегу, пока однажды Жора не признался: «Знаешь, на том спектакле я перехватил твой взгляд и внутри что-то замкнуло. Как будто молния ударила. В эту минуту я понял, что влюбился в тебя окончательно и бесповоротно».Вскоре мы стали близки. Он начал бывать у нас дома, где с ходу был принят и моей суровой свекровью, и детьми. Стоило Менглету устроиться в кресле, Леночка и Миша — тут как тут. Заберутся к нему на колени, гладят, целуют и начинают спорить:

— Это мой Жорик!

— Нет, мой!

О своей семье: жене, дочери, зяте и маленьком внуке — Георгий рассказывал только хорошее. С Валентиной они познакомились еще в начале тридцатых годов и вскоре поженились. После ареста Алексея Дикого, которого считали своим учителем, уехали в Сталинабад, где организовали Русский драматический театр, в годы войны вместе ездили по боевым частям в составе фронтового театра. Я понимала, как дороги Жорику его близкие, и ни разу даже не заикнулась о том, что жажду официального статуса жены. Решение Георгий Павлович принял сам. И уж точно не руководствовался при этом стремлением улучшить жилищные условия... В одной из комнат большой квартиры, полученной Горбатовым от Союза писателей, жили посторонние — супружеская пара, рабочие, вторую занимала Елена Борисовна, третью — Наташи, четвертую — Лена с Мишей, пятую мы с Жорой. Вот такие вот «хоромы»...