В колонках играет - брат никотин
Настроение сейчас - очень даже благодушное
Меня последнее время тянет на мрачную, гностическую эстетику. Последний мой рассказ, который я публикую ниже, написал в первую очередь под влиянием метафизического реализма Юрия Мамлеева, однако самое большое влияние на меня оказала статья Андрея Чернова «Кто Съел Иисуса Христа», (прочитать здесь)
http://ache.pp.ru/whoeatjc.html из которой и родилась идея рассказа. Андрею Чернову огромное спасибо, за публикацию столь нестандартных интеллектуальных выкладок. Особо слабонервным прошу не читать сие, поскольку оно значительно выходит за пределы того к чему привык современный человек.
Рассказ называется "Последнее слово"
последнее слово
Встать – суд идет!
Холодные и отстраненные слова судьи, почти столь же древние как человеческая цивилизация зазвенели в просторном зале. Все встали, кто-то суетливо-поспешно, кто-то торжественно величаво, кто-то лениво, словно преодолевая инерцию своего тела. Подсудимый – пожилой, мужчина 66 лет, тоже встал, посмотрев в еще пустое судейское место тяжелым и усталым взглядом.
Суд постанавливает признать вину подсудимого полностью доказанной и приговорить его к высшей мере наказания – расстрелу. Еще никогда в стенах этого суда не приходилось сталкиваться с столь чудовищным и циничным преступлением, и я уверен, что никто из присутствующих не усомниться в справедливости приговора. Подсудимый в начале следствия отказался от адвоката, что дает суду надежду, что он признал свою вину и сам желает праведной кары. Что же быть может быть небеса будут милосердны к подсудимому.
В соответствии с традицией, подсудимый вам предоставляется последнее слово. Вы вправе отказаться от него, как отказались от адвоката, и сказать по правде суд надеется что вы не воспользуетесь этим правом.
Непроницаемое лицо подсудимого вдруг исказилось в усмешке.
- Отказаться? Право же, как бы не так. Я отказался от адвоката, чтобы не затягивать этот бессмысленный фарс называемый судом, и как можно быстрее выйти из этой игры – ваша честь, я благодарю, вас за то, что вы в точности выполнили мое желание.
Я скажу свое последнее слово. И в соответствии с традицией, которую, я надеюсь, вы не решитесь нарушить, я буду говорить его столько сколько считаю необходимым… Помолчав несколько секунд, словно желая выделить следующее слово, старик продолжил: для понимания.
Мое преступление ужасно, с точки зрения земного суда, но смею вас заверить, оно будет гораздо страшнее, когда я открою вам те подземные реки, что омывают скрытые смыслы, моего деяния. Потому мое последнее слово, это лишь провозглашение своего триумфа над вами, не вами лично – против вас, ваша честь я ничего не имею, даже благодарен за отсутствие ненужных проволочек, а над той энтелехией, что окружает сейчас этот зал, и частичку которой несет каждый из вас. Я называю её Иалдабаофом, вы богом, но слова на самом деле не имеют значения.
Начну я с самого начала, то есть с своего детства. Я думаю, что присутствующие в зале психологи дорого бы отдали за то, чтобы услышать о страшном маньяке, который жестоко изнасиловал шестилетнего мальчика или поэтические образы дивной поэзии инцеста, в которые так влюблены представители фрейдовской школы. Но увы, я не смогу их порадовать ничем подобным – мое детство не намного отличалось от множества других.
Однако было одно но. С того самого мига, когда я осознал себя смотрящим краски и слышащим звуки, меня пронзило ужасающее чувство, который я могу сейчас назвать «метафизическим расколом». Впрочем, слова я нашел потом, а в начале было слепое и брезгливое отвращение. Мир вокруг и внутри меня был отравлен самым гнусным ядом, идущим откуда-то сверху, только потом я узнал имя этого яда.
Об одном из эпизодов моего детства я все же хочу рассказать. Когда мне было восемь, во двор часто выпускали злую собаку с которой никто не мог ничего сделать ибо все боялись её хозяина, крупного авторитета в местечковой иерархии. Несколько раз собака вырвавшись на площадку кусала людей, а однажды одну старуху даже отвезли на скорой с рваными ранами. Все разговоры только и были о собаке, которую кажется звали Алберт, немецкая овчарка с злобностью палача Бухенвальда.
Однажды я шел домой и столкнулся с ней нос к носу. Общепринято, что человек, тем более ребенок, не может справится с собакой, тем более размером чуть меньше его. Потому иначе как чудом спасителя Люцифера, все произошедшее, назвать нельзя – как только я увидел собаку, я набросился на неё, ища зубами её глотку. Почему хваленый инстинкт изменил Алберту я не знаю, возможно, человек изначально не рассматривался ей как боевая единица, и это нарушение правил, дало мне несколько секунд. После она впилась мне в руку и прокусила её, что только усилия хирургов спасли меня от превращения в однорукого бандита, однако пока она бессильной ярости вгрызалась в моё мясо и кость, зубами я прогрызал её горло. О, ваша честь, у меня до сих пор стоит во рту этот удивительный вкус шерсти, крови и мяса в странном и чрезвычайно пикантном сочетании. Никогда в жизни я не испытывал ничего подобного. По мере того, как мои зубы рвали шерсть, мясо и артерии, пса, и я пожирал то, что удавалось вырвать из её глотки. Её кровь была отвратительна на вкус, но сила которую она мне дарила была больше сладости и горечи. Через две минуты, когда на лестницу вышли люди, я истекал кровью, а Алберт лежал рядом со мной трепыхаясь в конвульсиях. Это может показаться невозможным, но я вырвал из его шеи куски плоти и съел их.
Нет нужды говорить, что врачи спасли меня, ибо иначе наш разговор был бы невозможен. Здесь важно другое. Возможно для вас, как и для всех присутствующих, непонятно какие силы подвигли меня бросится на пса, хотя мог бы убежать, и отделаться парой укусов, вместо свисающего мяса с руки, и раздробленной зубами кости, которая потом восстанавливалась больше года.
Увидев пса, я возненавидел страх. До этого мне приходилось слышать немало разговоров близких и дальних. Многие говорили, о том, что этого пса нужно усыпить, что хозяева пса должны понести наказания, но никто, и не пытался исполнить свои желания. Слово «власть», препятствовало им, которые сами были собаками Павлова привыкшими смиренно принимать свой жребий. Метафизический излом называемый страхом, открылся мне во всем своем уродстве.
Когда я съел несколько кусков живой плоти, пес не оставил меня. Лежа в больнице, я просыпался по ночам от странных снов, в которых я был комом шерсти, мяса и ненависти, в основе которой был тот же страх, который в разбавленном виде я наблюдал в своих близких и дальних. Это покажется для вас странным, но мне даже было жаль этого пса, который был такой же жертвой метафизического раскола, выражавшейся для него в беспричинных побоях хозяев. Псам недоступна философия, но псы как и все живое знают не меньше нас, о расколе.
Итак, каждую ночь, я становился псом, все больше и больше. Наконец, это вырвалось за пределы сновидения и я здорово испугал соседей по палате, когда проснувшись в холодном поту издал душераздирающий собачий вой смерти и отчаяния. Дети говорили о оборотне рыдая просили перевести их в другую больницу, ибо даже палата на другом конце коридора была слишком близка к точке метафизического раскола, которую воплощал собой я в эти дни.
Впрочем, оборотнем я не стал, да и не мог стать. На следующую ночь, после этого воя, когда пес своим воем вырвался из снов в явь, мое человеческое я, смогло войти в сон. Это невозможно описать – я растворял пса в своей душе, тем самым, даруя ему бессмертие. Мы хотели убить друг друга, а слились в экстазе самой страстной любви, потому в через несколько лет, когда волею судьбы я оказывался, загнан в угол тремя мерзавцами, я просто разбудил Алберта, после чего я очнулся дома в разодранной одежде, но враги с этих пор обходили меня стороной.
Что же произошло? Я попробовал плоти пса и стал псом, не перестав быть человеком. Если бы все было так просто, то мы ежедневно становились бы коровами, курицами или свиньями (последним впрочем, могут похвастаться большинство здесь присутствующих). Важно, что поглощение его плоти было не только физически но и метафизически. Отведав его плоти, я отведал и его духа, мы обоюдно желали пожрать друг друга чтобы стать одним.
Вы все конечно же, читали про психологию каннибалов, которые съедают убиенных врагов, не из ненависти, а из уважения, принимая его в себя, как бы отчасти искупая необходимое убийство. В современной культуре каннибализм имеет узаконенную форму. Гримаса ужаса и возмущения на ваших лицах лишь следствия неведения, ибо я говорю о церковном причастии – таинство которым вы все регулярно наслаждаетесь. Только невежество не позволяет вам понять, что когда священник берет хлеб и говорит «се есть тело мое», действительно превращает хлеб в тело распятого Иисуса. Во всяком случае в средние века, если бы вы не верили в то, что в руках священника хлеб становится телом убитого пророка, то были бы сожжены как еретик, а насколько мне известно догматы не сильно изменились и в наше время.
Я пока оставлю это столь трепетную для нас тему и продолжу свой рассказ. Когда я вернулся в свой разум, я начал много думать, пытаясь докопаться до сути. Реальность вокруг меня была расколота, но сама реальность не могла быть причиной раскола, я хорошо понимал что нужно искать источник, но где его искать я до времени не мог даже предполагать.
Понимание пришло в 14 лет, когда я, гонимый странным интересом я открыл двери церкви. В первые минуты я был ослеплен тем сиянием, которое окружало меня, со всех сторон, но уже в следующий миг я понял цену этого сияния. Я находился в центре вселенной страха и ужаса, ослепленный и оглушенный волнами кошмара. Старухи, одержимые ужасом перед неизбежной смертью били поклоны деревянным идолам, немногие молодые, чьих детей настигла тяжелая болезнь, старались вымолить пощады, другие, боящиеся бездны, что разверзается в их душе, отдавали свой страх желая построить плотину между собой и собой. Стыд, грех, вина, обвинения, молитвы за жизнь, молитвы за смерть, какая то старуха ставила свечу за упокой соседки которая еще жива, потому что эта соседка была грешницей и имела то, что уже недоступно старухе.
Граница, отделяющая меня от реальности тонкой пленкой, была грубо разорвана и на несколько секунд, я ал каждым из этих существ пришедших в жерло безумного страха и бесплодной надежды. А иконы, кресты, безучастные, словно евнухи, святые, вбирали этот страх в себя, ибо он был их единственной пищей, позволяющей продлевать свою призрачную жизнь неограниченно долго.
С этого дня я знал своего врага. Но чтобы сражаться нужно знать. Ни один выпускник семинарии, не штудировал с такой страстью библию, жития святых, псалмы и историю христианской религией. В 18 лет, я знал христианскую теологию много лучше иных преподающих религию с кафедры университета.
Но тайно я упражнялся в самых страшных грехах, о которых нет смысла говорить. Вначале я искал общества сатанистов, но оказалось что эти теоретики не имеют и понятия о метафизическом расколе и все что им нужно это рациональное оправдание их мелки страстишек. Средний сатанист ничем не более грешен, чем средний христианин, просто первый пытается быть последовательным в своих действиях, провозглашая их благом, а второй готов назвать себя ничтожеством, дабы вымолить билет туда, где он будет вечно пожирать самые изысканные яства, избавленный от обременительной боли в желудке и необходимости испражняться.
Наконец, мне исполнилось двадцать. Я стал декадентом среди декадентов, пробуя все, что только может помочь мне выйти и нарушить. Казалось, движение моего вектора предрешено и я стану наркоманом и сдохну в помойной яме, размышляя о метафизическом расколе.
Но вмешался Отец. Я не подозревал, что за пределами бога-паука пищей которого является эманации страха, существует иной, несотворенный отец, о котором мне, говорить с вами нет смысла. Более того, я открыл, что иная несотворенная возлюбленная, отблеском шпаги которой была та, которую я встретил, ждет меня по ту сторону.
Одной из болезней которых я приобрел в результате разгульной жизни был лунатизм. Ночами, я часто, бесцельно словно зомби блуждая по улицам, чтобы проснутся в каком-нибудь незнакомом подъезде. Так проходили дни, недели, месяцы. И однажды меня позвала она.
Она была такой же как я, но при этом большей чем я, ибо пока я бился в сетях Иалдабаофа, словно муха, она шершнем разрушила эту сеть, сразу открыв врата неведомым богам. Я был лишь результатом её ритуала, в котором она призвала свою мужскую энтелехию, в треугольник. Боги, которым служила она, сокрыты от людей слоем из семи небес, но она смогла прорвать их, своим экстазом вожделения. О, дамы и господа, если бы кто-то из вас мог понять что такое настоящее вожделение, которое прорывает сеть. В ту ночь, было полнолуние и я как обычно брел по улицам не зная куда и зачем, пока неведомый зов, вкратчивым ядом не пробрался в мою плоть и кровь. Я все так же шел не ведая куда, однако на этот раз мой путь имел цель – я шел к ней, шел на зов, в лес.
А в лесу, недалеко от города, она, призывала меня. Впрочем, она рассчитывала немного на иной результат. Она была уверена, что в треугольник должен явится последний архонт, который соединившись с ней, совершит смыкание круга – самый страшный грех в мире Иалдабаофа, который окончательно разрушит его власть надежды и страха.
Но вместо архонта пришел я. Я пришел за сладко острым лезвием, пронзившим меня четырьмя мечами, и смиренно сел в треугольник, ожидая свершения. И она вышла из своего круга из свечей и овладела мной. София. Я и был её падшей энтелехией, архонтом от отца солнца, заблудившейся во власти низшего архонта надежды и страха. И в процессе самого неистового слияния, она заставила меня вспомнить, кто я есть.
Внешне мы стали обычной парой, ничем не отличающейся от других. Тайно мы вели партизанскую войну, самую безжалостную и страшную войну разума. Она обучила меня приемам этой войны, но при всем желании я не могу поведать вам этих приемов. Две жалящие змеи соединились, и в нашем слиянии рождались тысячи демонов разрушающие иерархию нормы и закона. Её лицо, становилось похоже на Мону Лизу, когда после нашего очередного ритуала, в мире умирал какой нибудь ультраконсерватор, или в какой нибудь из дальних провинций начиналось восстание. Страх переставал течь в воронки Иалдабаофа, а души, у которых была хотя бы маленькая искра света, легко миновали стража границ. Мы с Софией открыли двери ада, который, я открою вам удивительную тайну, и есть этот мир.
Проклятые поэты, ваша честь, нашу эпоху называют эпохой проклятых поэтов, которые вышли из подполье и стали говорить о проклятии во всеуслышания. Равновесие было нарушено настолько, что даже те, у кого не было шанса на бегство примыкали к движениям сопротивления, сливаясь в безудержных оргиях и языческих плясках.
Вы помните это время, ваша честь, время когда шаманско-языческие ритмы разбудили иных богов, и некоторые даже совокуплялись на улицах, оскорбляя длянь всемогущего Иалдабаофа. В одном из наших выходов, София призвала душу одного проффесора, и совокупилась с ним своим духовным телом в удивительном тоннеле сета. Бывший до этого респектабельный профессор превратился в бунтаря и диссидента, обреченный вечно искать объятия Софии. Этот профессор создал великое движение, о котором еще несколько веков будут с отвращением и ужасом вспоминать консерваторы и патристы всех времен и народов, выпустив еще одного демона, которого вы не так скоро загоните обратно в сосуд.
Мы были тайными вождями движения ваша честь. Иалдабаоф дрожал под нашими ударами, ибо мы призвали тех архонтов, для которых Иалдабаоф, которому вы поклоняетесь, всего лишь нечто вроде домашнего животного. Хотите я докажу вам, что то, о чем я говорю это не бред обезумевшего старика, а истина, такая же, как то, что сейчас вас скрутила жестокая подагра. Ваш сын, участвовал в этом движении, и отрекся от всего, чему учили его вы. Почему-то вам это было особенно больно, и иной закон равновесия распорядился, чтобы смертный приговор выносили именно вы. Не бойтесь ваша честь – мое время заканчивается, и через какие-то пару лет он вернется в отчий дом, я ничего не могу сделать. Мы закончили нашу мистерию.
София была больше чем я. Если я ненавидел Иалдабаофа, со всем жаром огненной ненависти, то она презирала его льдом презрения. Я называл то, что мы делали войной, она – ассенизацией, от которой хочется немного отдохнуть.
Мы приближаемся к моему преступлению, за которое вы да будут благословенны ваши годы, даровали мне эвтаназию. Когда мы перешли грань шестидесяти, то договорились, между собой о последнем ритуале. Таинство, которое окончательно низвергнет Иалдабаофа в наших душах, и откроет врата. Первым причастием было причастие зверя, последним должно было стать причастие бога. Подобное поглотило подобное.
Мы договорились, что тот кто умрет первым должен стать пищею для оставшегося. Это было наше обоюдное решение, которое родилось из тех знаний которые проросли в душе каждого из нас. Подобное сливается с подобным. НЕ знаю почему, но именно она должна была уйти первой. Скорая не смогла её спасти и констатировала смерть, от разрыва сердца, и мне пришлось просить водителя оставить её тело в моем доме.
Когда стало ясно, что она мертва, мне в это было так сложно поверить, я приступил к трапезе. Вызывая в разуме образы наших лучших сражений и соитий, я перенес её тело в ванную, где разрезал на части и съел. Вначале кровь, это самое сложное – выпить кровь, чтобы не пропало ни капли. А потом, разрывая на части, я приготовил жаркое из её плоти. Впрочем, сердце я съел сырым, ибо не мог позволить драгоценной субстанции хоть немного утратить свою целебную силу. Силу иной стороны.
Самым сложным было приготовить кости. Мне пришлось стереть их в порошок, и размешав с вином вкушать раз за разом. К счастью в течении недели, пока я вкушал свой последний пир, никто обо мне не вспоминал. На восьмой день она воскресла во мне.
Это не было воскресением во плоти, но и не было и бесплотной души, очищенной от материи. Я тоже умер, и я тоже был жив в ином качестве. Я был женщиной и мужчиной в одном. После того, как последний долг был отдан, меня арестовали, и сейчас я пеерд вами жду своего выхода. Я уже вижу парокет, завесу за которую не может заглянуть ни мужчина ни женщина…
В после этих слов старик пошатнулся, его зрачки расширились до размеров глаза, грудь исторгла стон, который можно одинаково принять за стон боли или наслаждения и рухнул на землю как подкошенный. Судебный врач, находившийся в зале констатировал смерть, а судья и конвоиры были очень огорчены, что он ушел из рук закона.
Мятежные Ангелы Дома Небес, Четвертого Небесного Дома. Эти ангелы всегда были несколько отдалены от дел людей, больше, чем все прочие, занимаясь в основном сложными загадками, связанными с судьбой, светилами и так далее. Аримал, один из них, предвидел великие беды, грозящие миру, и именно благодаря этому предвидению и желанию мятежников спасти людей произошло Восстание. Эти демоны властвуют судьбой, ценят знание и крайне любопытны.Именно к ним стоит обращаться тем людям, которые готовы отдать всё за чистые знания.
