Мирзоян
Есть некоторые явления, которые я не могу представить. Секс на потолке, прогулки по воде и публичный концерт Мирзояна. Возможно ли вообще это – слушать его песни в толпе, сидя на стуле рядом с незнакомыми тебе людьми? Как говорится не представляю.
Мирзоян это личное. Это то, чудом сохранившееся аристократическо-царственное мироощущение индивидуала одиночки. Мирзояна следует слушать сидя в удобном кресле, неторопливо потягивая гомеопатические дозы абсента или коньяка. Мирзоян, это забытое величие, в мире победившей суеты, пустословие и повторов. Мирзоян это Цезарь среди бардов.
Всякий раз когда необходимо вспомнить о аристократизме, следует послушать Мирзояна. Немного, не больше пяти семи песен, потому что невозможно долго находится на вершине. Его поэзия, это то погружение в царственную эстетику эллинизма, то, совершенно неожиданно, ирония эмигранта над советским строем. Сейчас это уже история, и слова «фарса» не могут быть восприняты с той живостью и остротой, как хотя бы 15 или двадцать лет. Но его «одиссея», будет звучать точно так же, и через пять сотен людей, звучать для тех, кто умеет ценить величие одиночества и надмирности.
Догорает дотла, Как ахейская шапка на воре,
Тает в небе луна, и на берег бросается море.
Где сидит человек, отирая соленую влагу.
Он когда то мечтал, он вернуться хотел… На Итаку.
В этих паузах, которых Мирзоян делает в конце каждого куплета, перед последними словами, словно время сжимается в точку. Смысловой акцент делается ударом молнии, давая ответ на незаданный вопрос. Слово. Вселенная тоски по потерянной родине. Точка которая каждый раз ставится особым звуком струны. Итака.
Но куда торопится теперь, если те кто и помнил забыли.
Двадцать лет это срок что длиннее и глубже могилы,
Для чего возвращаться, туда где у всех помутится от страха.
Невозможно вернуться в свой дом, не однажды оплаканной тенью…
Из Мрака.
Потому то никак одиссей и не может покинуть застолье,
И своей упивается горькой, своей неотступное болью,
Вот три тысячи лет, напиваемся мы на пиру алкиноя,
И опять, и опять на устах у певца рассыпается…
Троя.
Все окончилась так, как о том насквозила сивилла,
И сбылось что обещано было Гекубе ему и Ахиллу,
Почему так случилось, и кому эту тайну открою,
Ведь никто не хотел тогда плыть в эту Трою.
Только Человек Особого Типа, может оценить всего лишь один, на первый взгляд незаметный, достаточно вольный оборот – «насквозила». Какая непочтительность к классике? Разница в том,ч то одни влюблены в возвышенное, а другие живут в нем всей полнотой, и пророчество, так некстати исполнившееся, становится не только личной трагедией, но и личным раздражением. Но это доступно лишь Человеку Особого Типа.
Ну подумай, кому столько лет было нужно бросаться на стены,
Неужели им дел не хватало без этой ничейной Елены,
Для чего родилась эта глупая, злая затея…
Разве только чтоб будущим римлянам род получить от Энея
От дерзости с которой он обращается с мифическими персонажами, кружится голова. На наших глазах, Елена троянская превращается из богини, вдосадный повод для войны, такой раздражающий и мешающий. Так может мыслить только тот, кто действительно духом был на троянской войне, вдыхая не только величие слово но и её грязь, которой полна каждая война, в том числе и траянская. Об этом следующие строки:
Да конечно, в сказаньях одно, а на деле бывает иначе,
И кончаются битвы и встречи не пиром, но плачем,
И хоть медом с вином заливают нам уши сирены,
Но у всех на губах остается лишь привкус железа…
И пены
Опять точка поставленная в конце, умножает услышанное в десятки раз. Предсмертная пена у рта, явно не сочетается с слишком чистыми и выхолощенными мифами о войне. Вот она точка разрыва, между представлением масс и представлением Человека Особого Типа. Подсознательно, массовый человек не представляет на троянской войне, пены изо рта погибшего, Человек Особого Типа не особо отличает войны.
Так по свету идем, под плащем согревая тревогу,
Только нам не звезда, а смола освещает дорогу,
И по сущее по морю, снуют деревянные волки,
И торчат из воды наших странствий немые осколки.
Вот сидит одиссей свое место заняв у огня,
Вспоминает как пахло в паху деревянном коня,
Как дрожали троянские шлемы от каждого взмаха,
И как страшно кричала и билась в покоях своих.
Андромаха.
Трагическое, величественное, надмирное и совершенно обыденное, взламывающего миф о троянском коне подобно тому как троянский конь взломал Трою,переплетаются в этих строках. И – этот поразительно мерно неспешный, голос.
А потом он на берег идет и скитаньем и вымыслом полный,
И торопит ночами, и гонит огромные волны,
И по лунной дороге, навстречу Эгейскому мраку,
Опускает лицо, и плывет. На Итаку.
И хотя на мизинец ему не оставлено веры,
Он глядит тяжело, как за мысом вдали исчезают триеры,
Для чего он старался, бессмертных противился воле.
И глаза его тускло мерцают в ночи. И сливаются с морем.
В последних словах вершина, надмирного величия. Именно так: в страданиях и странствиях «по лунной дороге», человеческое я, такое маленькое, суетное, обретает подлинное величие иного. Оно становится Богом. Оно становится море.
Можно было бы написать подобный комментарий к каждой из песен, которых у меня чуть меньше пятидесяти. Но зачем? Уже сказанного достаточно, чтобы каждый мог создать представление о том настроении, той волне, на которой творит Мирзоян. Волне величия.
Мирзоян по ощущению очень близок Бродскому. И неудивительно, что половина его песен, это положенные на музыку стихи Бродского. Мирзоян чувствует Бродского как брат близнец, в своей все той же царственной отстраненности.