Иногда мне казалось, что квинтэссенцией любви является ненависть. Ведь только ненавидеть можно бесконечно. А у всякой любви есть предел. Про ненависть, как мне казалось, я всегда знал с раннего детства. Про любовь, как я и думал, я до сих пор не знаю ничего.

Так получилось, что мне с 10-летнего возраста пришлось учится этому полезному чувству – ненависти. Я ненавидел мать, которая оставила нас с отцом ради богатого перспективного малолетки. Нет, вы не подумайте, отец был не беден, далеко не беден. Но мамуле понадобился мужчина на 15 лет ее младше. Просто так. Потому что захотелось. Тогда я подумал, что никогда не женюсь. Я ошибался. 

Мать никогда не интересовалась мной. Более того, всячески подчеркивала, что меня в ее жизни не существовало. Это было незаметно, когда у нас была нормальная семья, потому что мать понимала – без образа любящей и заботливой ей не видать отцовских денег. Потом, когда она ушла от нас – ей больше не приходилось притворятся. Отец пару раз пытался образумить, звонил ей, увещевал, чтобы она хотя бы изредка со мной гуляла. После того, как она бросила в трубку: «У меня нет сына» - мы оба поняли, что для нас она потерянна. В тот вечер я впервые осознал, что такое ненависть.

Таким образом меня воспитывала бабушка, учителя и очень старшая двоюродная сестра Алика.
Она коренным образом отличалась от матушки, как я теперь понимаю. У нее была очень неяркая, но тихая и уютная внешность. Она приезжала к нам по выходным и читала мне сказки на ночь. Потом, когда мне было лет двенадцать, она перестала приезжать. Я вновь почувствовал себя преданным. Но, когда узнал, что она умерла от рака легких, проплакал два дня в подушку. После этого я больше не плакал. И я возненавидел болезнь, забравшую у меня дорогую сестру. Таким образом, вопрос с образованием у меня не поднимался. Я сказал отцу, что хочу быть либо хирургом, либо онкологом. Не могу сказать, что отец сильно меня поддержал, но и не возражал. Должно быть, думал, что это под действием стресса. 

Повезло с генами – я вырос симпатичным парнем: высокий рост, черные волосы, светлые зеленые глаза, светлая кожа. Постоянные занятия в различных спортивных секциях помогли с крепкой мускулатурой. 
Конечно, лет в 16 я перестал думать, что все женщины (разве что за исключением Алики и бабушки) одинаковые. Начал активно ими интересоваться. Повезло, считаю, откровенно повезло, что они тоже интересовались мной. Первой была Као. Она любила себя так называть. Она была года на два меня старше и очень красивая. Изящная невысокая брюнетка с достаточно аппетитными формами и зелеными глазами. Мы очень много времени проводили вместе. И что самое веселое – в постели. Могу сказать, мне откровенно понравилось. Но в один прекрасный день она просто встала и ушла. Почти без объяснений, пролепетав только что-то вроде – прости, нам нельзя. Я расстроился конечно, но не особо сильно. Все-таки, молодость только начиналась, и очень хотелось погулять. И я гулял, гулял долго, отрываясь, открываясь на встречу целому миру. Я всегда ходил по улицам улыбаясь и смеясь. Независимо от времени года. Я любил многих, многие любили меня. 

В университет поступил абсолютно без проблем (даже без папиных связей), мне было достаточно интересно там учится. Первых полгода. 
Потом я понял, что хирургия это не мое, онкология тоже. Я не могу резать людей. И у меня никогда не хватит мужества сказать такой страшный диагноз как рак. Поэтому я забрал документы и отправился на… художественный. Стоит признать, что с рисованием получилось гораздо лучше. Попутно, обучаясь искусству передавать реальность на бумаге, я учился вкладывать ее в слова. Получалось тоже не плохо. Иногда мне казалось, что я просто баловень судьбы. Мне казалось, что я живу какой-то слишком счастливой жизнью. Иногда, это меня пугало.

Теперь у меня не было причин кого-либо ненавидеть, и вроде бы все было хорошо. С отцом мы обязательно раз-два в неделю ходили либо в кино, либо на рыбалку, либо в бар, отдыхали. Когда мне исполнилось двадцать, он завел со мной один крайне неприятный, но сильно определивший мою жизнь разговор:
- Садись, Лев. Надо поговорить. 
- Да, отец?
- Как мой единственный наследник, ты получишь в свою собственность мою корпорацию. Ты понимаешь, что это значит?
- Нет. – я действительно не понимал, к чему он клонит. 
- Это значит, что тебе пора прекращать с бумагомаранием, и садится изучать экономику, законодательство и психологию. Это значит, что тебе пора начинать учится жить, как публичное лицо. Я старался как мог, чтобы как можно дольше ограждать тебя от прессы, мне всегда хотелось дать тебе побольше детства. Но пора взрослеть, мальчик. Пора научится вертеть огромным деньгами и выбирать правильных женщин. И прекращать с художествами.
- Неужели они так плохи?
- Я видел твои картины. Они, безусловно, не плохи, но за них ты не сможешь заработать деньги. Относительно того шлака, который висит в домах элиты – твои картины прекрасны, но покупают шлак. Я не выставлял твои картины по той же причине – их бы воспринимали как мазанину богатенького мальчишки. А тебе это не надо. Если хочешь знать мое мнение – можешь продавать под псевдонимом. Но никто их не купит. Слишком хороши. Но не будут популярными. – отцу в этом вопросе можно было доверять. У него было настоящее денежное чутье. – Поэтому с завтрашнего дня ты официально студент экономического факультета, четвертого курса. И с завтрашнего дня ты начинаешь учится у меня. 
Я не мог его не послушаться, ведь я его очень-очень сильно любил.


15 лет спустя.
Пожалуй, я могу сказать, что теперь я возненавидел отца. За то, что он на меня это набросил. Это было ярмом. Необходимость общаться с правильными людьми, курить только правильные сигареты, пить исключительно напитки правильного сорта (например, виски, которое я всегда ненавидел), спать с исключительно нужными женщинами. Я женился на тихой и спокойной дочери старого отцовского партнера. Девочка была на четырнадцать лет меня младше, очень забитая и домашняя. И это в чем-то было хорошо. Она готовила мне кушать, очень хорошо относилась к моему отцу, стирала мне вещи, и всегда охотно отзывалась на ласки. Она не требовала ни украшений, ни норковых шуб, ничего. Разве что книги. Говорили мы с ней очень мало – нам по большому счету не о чем было с ней разговаривать. Я считал ее глуповатой мечтательной девицей, а она смотрела на меня оленьими глазами, полными обожания и что-то тихо говорила за ужином. Такая жена была очень удобна тем, что я продолжал спать с удобными женщинами и мог не отвлекаться от бизнеса. Мне было нелегко. Публика, публика и еще раз публика. Следовало быть очень и очень осторожным.

 Со временем, я начал понимать, что надо активней играть роль примерного семьянина, иначе могут возникнуть проблемы с общественным мнением. Я стал выводить свою жену в свет. Она сначала жутко стеснялась этого, но со временем стала раскованней. Я не заметил, как перезнакомил ее со всем своим окружением, и что самое для меня странное – этому окружению она нравилась! Очень нравилась. Мужчины потом часами рассказывали про то, какая у меня умная и красивая жена, и спрашивали не хочу ли я развестись. Мне оставалось лишь пожимать плечами. В сексе все было все так же прекрасно (как может быть иначе, если тебе уже под сорок, а ты трахаешь симпатичное двадцати двух летнее тело), и мы все так же мало разговаривали. Я начинал входить во вкус. Если в начале для меня жена была скорее просто необходимым предметом, то теперь она начала для меня значить нечто большее. Я начал брать ее на деловые переговоры. Партнеры были в восторге. Я начал выслушивать про то, что жена у меня свойская баба, и что можно ли ее будет украсть на рыбалку или на вечерок в ирландский паб, попить пиво. Я вежливо отказывал. Приходил домой и занимался с ней любовью.  

Она начала меня выводить из себя. Тем, что она нравится моим друзьям. Тем, что она схватывала на лету то, что мне не давалось годами. То, что мой отец ее чуть ли не боготворил. То, что она безупречно могла вести бизнес (так же безупречно, как заниматься сексом и готовить экзотические блюда). То, что… Можно было продолжать до бесконечности. Я мог на нее поднять голос. Мог посреди важной вечеринки, если мне начинало казаться, что кто-то уж сильно на нее засматривается, отвести ее в тихий закуток и трахнуть, чтобы она вела себя поспокойней. Ей это даже в чем-то нравилось. И это меня тоже бесило. И в то же время восхищало. Я ее любил.

Однажды я пришел с работы домой на четыре часа раньше. И застал достаточно интересную сцену: мой достойный всяческого уважения папенька спал с моей женой. У меня тогда помутилось в глазах. Я просто ничего не понял. Собрал вещи и ушел.

На следующий день, я узнал, что отец перевел фирму на имя моей бывшей жены, выписал меня из квартиры и прислал лаконичное сообщение на тему – прости сынок, ты больше не директор. 

Как ни странно, я даже успокоился в чем-то. Теперь не надо было врать, не надо было корчить из себя публичного человека, не надо было ничего. Можно было сидеть и спокойно рисовать. НО ненависть, ненависть меня не хотела отпускать. Мой мир, крепкий стабильный мир развалился на куски. Моментально. Рухнул и все. И больше не осталось ничего.

Потом мне принесли письмо от отца, которое я хотел выбросить. Но любопытство как всегда взяло верх. Из этого письма я узнал, что моя бывшая жена и отец очень счастливы и у них будет ребенок, что я должен был быть только прикрытием к их отношениям. Узнал, что пока она была со мной, она четыре раза делала аборты. Чтобы не дай бог не родить ребенка от нелюбимого человека. Ненависть огненным комом жгла горло. В тот момент я ненавидел абсолютно всех на этой планете. Мир снова оказался разрушен..

Но зато в нем появилось много чего прекрасного. Я снова начал рисовать и писать стихи. Мог позволить себе курить дешевые, но такие вкусные сигареты, пить водку. Спать с женщинами. Хотя чаще всего это были просто подруги на ночь. Долгосрочные отношения я завязать уже не мог. 

Одна из моих таких подруг забеременела. Я сказал, что заберу ребенка себе, просто пусть его выносит. Она согласилась. Так, у меня появилась дочь Матильда. Матильда Львовна. Странное сочетание. В моей жизни снова появился какой-то смысл. 

23 года спустя

Моя дочь умирала от рака легких. Мне казалось, что история повторялась по кругу. Во всей этой ситуации я часто вспоминал свою двоюродную сестру Алику. Она умерла бездетной. А у меня оставался хотя бы внучок Кирилл. С отцом и бывшей женой отношения я не поддерживал. Знал только, что мой единокровный брат был немного старше моей дочери. И что отец умер 7 лет назад в возрасте 78 лет. И даже был на его похоронах. Я жалел. Сильно жалел, что все так получилось. Я так и не узнал, почему он со мной поступил таким зверским. 

Дочка рожала ребенка без мужа, кто отец малыша я не знал. Она отказалась мне об этом рассказывать, я не стал давить. Я был только рад ребенку. А потом дочь умерла, когда ее сыночку было 4 года. Это было страшно. Но оставался ребенок. Значит, мне надо было прожить еще хотя бы лет двадцать, чтобы дать ему надежный тыл. Ведь других родственников у него не было… О второй семье отца я не вспоминал.

Однажды, когда я укладывал ребенка спать раздался звонок в дверь. Я открыл. На пороге стоял молодой мужчина с роскошной дамой под руку.

- Добрый вечер, Лев Борисович.
- Я Вас слушаю. – в облике незнакомца проскальзывали смутно знакомые черты: темные волосы, высокий рост, нос с горбинкой, крепко сжатые губы. Я выглядел так же лет тридцать назад. Я начал догадываться, кто передо мной. – Что Вам надо? 
- Ребенок. Я пришел за ребенком. – хладнокровности моего…. Брата? Хватило бы на пятерых человек.
- По какому праву ты пришел за ребенком? – я не собирался просто так отдавать Кирюшку.
- Он мой сын. – резко кольнуло сердце. Снова и снова. Больно стало дышать. Пришлось взять себя в руки. Хотя больше всего хотелось заехать ублюдку по морде. Я ненавижу их. Ненаавижу.
- Ты его не получишь. Ты его не получишь! – я стоял твердо на своем. Больше они у меня ничего не заберут. Дочь, жизнь, молодость, радость, они высосали. Внук – только мой.
- Посмотри на себя. Ты уже старик. Что ты можешь ему дать? Ему будет у нас хорошо, моя жена его будет очень сильно любить!
Я молча захлопнул двери.

Мой внук умер в возрасте двенадцати лет. От врачебной ошибки. 
С тех пор я с кровати не поднимался.
Пережил своего внука я всего лишь на два месяца.

Я очень многое понял именно в эти последние два месяца. Понял, что ненависть очень часто возникает из любви и преклонения. Понял, что из ненависти, очень часто произрастает любовь. 
Хотя так и не смог дать обозначения ни тому, ни другому. 

Мне было жаль, что я не смог ничего противопоставить жизни и уберечь дорогих мне людей от смерти. Я корил себя за это. Но потом пришла смерть с черной бабочкой на плече. И успокоила меня. Мой внук играется на цветочной поляне, я могу теперь играться рядом с ним, потому что старость больше не давит на плечи. Моя дочь опять заливисто смеется, а мой отец со своей любимой сидят рядом со мной. И я не чувствую ненависти. Я не чувствую страха. Только покой.
 

 

Ведь смерть - это квинтэссенция жизни.


 

Больно внутри, на чисто физическом уровне. Болезнь? Наверное. К сожалению, очень похоже. в понедельник иду к врачу. Самое страшное, что я не знаю, откуда и почему. Странно. И больно становится на более высоком уровне, уровне чувственном. Я не знаю от чего, я не знаю почему, вроде бы все хорошо, а уже ничего нельзя повернуть.

Друзья остались... избранные, проверенные. Дорогие, да. С которыми много связывает. Это хорошо когда есть друзья. А очень многие затерялись и потерялись. Я отпускаю. Отпускаю как пушинки одуванчика. Не мне держать людей. не  людям держать меня. Хотя иногда так странно, что эти близкие в общем-то люди в одночасье исчезли. Ну и мир им. Жизни пошли по разным тропинкам, и пусть будет хорошо всем. Я себя чувствую в коконе, больше чем обычно. Больше чем всегда. Мне кажется, что надо проломить эту стенку, эту стенку за которой лежит трехмерный мир, за которой лежат запахи, цвета, звуки, люди. НО никак. Просто пересекающиеся плоскости.

Все было хорошо.

 

Мне кажется, что ты замерзаешь, когда вокруг тебя только серая-серая пыль. Без всякого намека на что либо другое.

Я хочу на 10-12 лет назад. В лето. В ночь. В звезды и зелень.

Чтобы казалось, что перед тобой лежит весь мир, хотя ты просто сидишь на дереве.

Когда, кажется,  стоит попрыгнуть и ты сможешь достать звездочку. Или потрогать тучку.

Мне кажется, что самое страшное одиночество - это когда ты окружен людьми, которых ты не можешь оставить. Не потому что они нуждаются в тебе, а потому что ты нуждаешься в них. Не как в друзьях/любимых/знакомых, а как в средстве, чтобы чувствовать хоть какую-нибудь привязку к реальности.

Иногда мне кажется что прошлого не существует, особенно его не существует таким, каким мы его помним. Старые фотографии, если посмотреть на них свежим взглядом, открывают такой яркий смысл, что теперь хочется выть и стирать кровь с прокушенных губ. Почему, когда мы влюблены заинтересованы, мы настолько слепы? И принимаем попытки сбежать от тоски (в нашу душу) за... интерес?  Почему принимаем попытки найти в нас изображение дорогого лица за все тот же интерес?

Или это единичный случай слепоты? И в данный момент дело не в том, что не наплевать (потому что жизнь в целом уже другая-то), а в том что интересный феномен: почему мы прозреваем слишком... не вовремя? Или это только я?

Теперь, конечно, приятно осознавать какой я умный, но под этим - очередной удар по самолюбию. (во мне просто видели отражение... притом если бы чего то лучшего, ан нет. Хотя, может, это мой предвзятый женский взгляд). Но с другой стороны - это все было слишком в далеком прошлом, которого не существовало. Так что волноваться вроде бы и нечего, потому как возврата нет. Да и не хочется возвращаться в ледяную пустыню. *Хер вам:)*

Интересно, а оно того стоило?
Вообще, хоть что-то имело смысл?
может быть. может быть.

Не надо говорить. Уже слишком все поздно.
Гордость пропала. Исчезла и жизнь. Сложно.
И ложь стала данностью, стала верностью,
И скрыться хочется, очень хочется в неприметности.
Я хочу спрятаться, прошло мое время,
Я умираю, пропускаю сквозь пальцы тяжкое бремя,
Проститься пора бы с миром,
Но никак не получается. Что-то осталось,
Что-то и дальше стирается. Каюсь.
Перед самым концом всего. Кто я?
Я кто? Никто. Ничто.
Остановите меня перед этим кровавым рассветом.
Я хочу умирать именно здесь, а не где-то.
Жаркое, жаркое лето.
Зеленые листья, прохлада проточной воды.
Вернуться. Вернуться в далекий дом.
В золото осени. Стон.
До свидания, милый мир.
Я расстворюсь в твоем небе чайкой,
Стану стылой весной.
Холодным и страшным сном.
Отпусти меня.
Отпусти меня.
От_пусти. Меня.
Потому что меня и вправду больше нет.
Я не живу.
Не живу.

Я хотела стать тебе осенью,
С синим небом и ясным золотом.
Но теперь мои волосы – с проседью,
А глаза наполнены холодом.

Я хотела стать тебе вечером,
Теплым вечером летнего месяца,
Без тебя – мне делать нечего,
Жизнь – не жизнь, остается повесится.

Я хотела стать тебе ветром,
Свежим ветром в затхлой комнате.
Но не полнится сердце светом,
И замирает с просьбой: «Помните».

Веришь, я так хотела бы…
….

Быть, зная, что будешь и ты.

Почему ты молчишь? Ты застыл в жарком лете?
А на западе снова мрак, на востоке - янтарь и пепел,
Кто я для тебя? Прах или чистый северный ветер?
Ты погиб. Кто теперь мне на это ответит?
Я живу. Бессмыслено долго. Стирая ночи и дни.
Сколько раз загоняла под пальцы иголки,
Стучалась в двери волшебной страны.
Все оказалось без толку.
Наверное, так было надо - жить. Без тебя.
Что это? Наказание, фатум, проклятие?
Сирены поют, сирены зовут, весла скрипят,
Над кроватью плачет слезами распятие.
Страшно мне. Больно. До крови
Рассекаю свои ладони,
Рву линии жизни. Корабль в море тонет.
Молнии танцуют со сталью. Волны
Играют с годами, стонут.
А ты не знал, что они все помнят?
Даже тебя и меня. Прощай.
Прощай на века. Засыпай.

И в подарок вам всем нечто образное.

Не пускай меня в свой предпоследний ад -
Там лютуют злые морозы
и цветов красно-черный сад
Воспевают осенние грозы.
Где твои слезы?

Святая послушница или
утопающая в молитвах грешница?
В небеса сине-белая лестница
Уведет и одну и вторую, в рассвет,
В ледяное сияние ушедших лет.

Ты толкни меня в рассеченную надвое бездну.
Я молю тебя. Очень слезно и нежно.
Отпусти меня. Я лечу прямо вверх
К семицветному дну.
Я к нему, как к тебе, прильну.

Нет, меня давно не волнует, на кого ты смотришь.
Кем любуешься. Кем восторгаешься. Мне плевать, кто эти люди.
И плевать кто ты. Но иногда, на мгновение лишь
Я вижу как плавится мое сердце и выкручиваются из суставов руки,
И стремительно пульс падает куда-то далеко вниз.
Начинаю молчать. Больше думать, чуть меньше спать.
Вспоминать, как однажды выиграла судьбоносный дурацкий приз -
Кто же знал, что придется потом повторять на бис. Раз пять.
Теряя ощущения от головной боли и запаха чужих сигарет -
Скрипя зубами и скрепя сердцем раз за разом повторять -
"Я люблю тебя." В след за этим падать в полуночный бред,
Забываясь в мольбах и просьбах, чтобы к утру устать,
И рисовать на твоей снежно-белой спине ярко-алый рассвет,
"Спи, любимый, город утих" - шептать, как ласковый зимний ветер.
И днем нас никто не слышал и не приходил, мы не боялись, нет,
Можно было растаять, рассыпаться и смешаться в пепел.

Нет, меня давно не волнует, с кем ты спишь.
Чьи плечи гладишь.
Но когда песочные часы падают на пол,
Я вспоминаю, что значит плакать.
И капать из носа кровью на деревянный стол.

Пусть сегодня моим диагнозом будет смерть.
Словом, давай скажем друг другу привет
И разойдемся по разным странам и городам,
Чтобы не встретится, не дай Бог, никогда.

Пусть сегодня твоим отчаяньем будет снег.
Белый снег на границах прошедших лет.
Ты не думай, мальчишка, нас давно уже нет,
А то, что ты видишь - это хвосты пропавших комет.

Пусть сегодня о нас поют менестрели песни.
Весь белый свет хочет также погибнуть вместе.
И никто не знает что это не выход, а вход.
И никто не узнает, что последним был именно вдох.

Уйти. Ледяные слезы сплетаются в алмазную сеть
На измученном, бледном от горя и страха лице.
Душа рвется, мечется, плачет, ей всего лишь хотелось петь,
Пусть это было бы уже перед смертью, в самом конце.

Но не здесь. Здесь сомкнулись границы кошмаров,
Ужасов, леденящих кровь. Ты люби, люби меня, мама.
Хоть теперь, хоть здесь, под сенью алых пожаров,
Но нет, и ты тоже мертва - в твоем сердце открытая рана.

Я - ребенок, что в звоне осенней ночи заблудился в лесу,
Та, что вечно ищет дорогу в далекий, забытый дом.
Он где-то там, в пространстве, излучающем красоту.
А что здесь? Здесь - лишь долгий тоскливый сон.

Разлетаются крошками вроде бы вечные изумрудные цепи,
И чей-то когда-то знакомый голос кричит: "Лети!",
Ты целуешь его, плачешь. Ты в двух шагах от намеченной цели.
Но зачем вместо слова "останься" тебе шепчут "Пора идти"?

Иногда с ним откровенно херово. Более того. жутко. херово. Но без него наверное еще хуже.

And what about you? Thank u for conversation. It was helpful and interesting.

Это затягивает, как сладкий ягодный сироп. Я уже не могу понять, где я и что я. Где мои ноги-руки, где голова. И все перепутываеться и мешаеться. И нервам очень щекотно, так щекотно, как не было уже давно. Меня_ется. Что-то вокруг-внутри обламывается и падает в густую карамель. Сладко-сладко. Вспять поверну реки, годы и города, лишь бы видеть и слышать тебя. (?!) Какого такого?
Какао. Жирное, гадкое. Противный растворимый кофе. Я жду ночи с воскресения на пятницу, чтобы повеситься, чтобы распяться и разлететься на кусочки. Больно. Боль_но сладко. Сколько? Столько. До утра. До рези в глазах. В буквы.
Горечь. Полынная горечь.Подлинная ли? Я_хочу_заснуть. Джабиим? Камино? Где я? Я живу где-то там, в снах. Я_нужна_им. И никому. Сны, вы то давите, то маните. Определитесь. Память подсознания. Или подпамять подсознания, где ты? Кто ты? Чье это отражение в зеркале? Она…
Болото простирает свои руки и засасывает в рутину повседневности. Уже засосало меня. Я лю…летела бы выше, если бы была возможность. Но не хватает выносливости и дыхания. Я люб…уюсь закатом на твоей щеке и миндалю глаз. А еще черноте. Мы в чем-то похожи. Черника. Ты черника. А я…. Земляника? Оба горные растения. Дневники памяти пытаюсь отыскать следы _былого_ а их там нет.
Отпускаю.
Лети.
Падаю.
Прости.
Прощаю.
Прощай…Нет. Просто здравствуй.

Научи меня говорить в тишину беззвездных ночей.
Покажи мне, как рисовать небо из лунных лучей.
Сделай меня хоть на пару минут себе парой,
Чтобы не так тоскливо было осенней порой.

Я всю жизнь была соткана из тончайшего льда
И всю жизнь возводила снежные замки и города,
А ты... Я прошу, научи меня видеть и слышать,
Дай мне шанс чувствовать, что ты дышишь.

Кай, я очень прошу, отогрей промезрлую душу,
Мальчик, родной мой, ты слышишь, рыдания душат?
Приходи в мой замок сегодняшним вечером,
Ты же знаешь, я сердце раскрою тебе навстречу.

Но ты не приходишь. На ресницах застыли слезинки.
Я и сама - больше не королева, а так, просто льдинка.
Отпусти меня, теплый Кай.
Отпусти меня. Я покаюсь.

Разные песни поющая птица-весна -
Стоит в серой толпе, в алом платье. Сама
Зимняя вьюга, летнее солнце - все нипочем.
Ее мысли нельзя сковать тяжелым январским льдом.

Отчаянно любящая чужих птица-весна
Стоит у задымленного, прокуренного окна,
Кто-то любимый коснеться теплой ладони украдкой -
Она обернется, ей будет так сладко.

Милая, ласковая и свободная птица-весна.
Люди ей шепчут вслед: "Где она? Кто она?"
Она никогда не возвращается дважды в глаза,
Если ее ты уже отпустил - это теперь навсегда.

Кто же пойдет за этой птицей-весной?
Это буду не я. Я уже бежал за другой.
И не умею любить. Я сгорел до тла.

Кто-то спросит: Птица-весна, почему ты одна?
Ответит спокойно: "Быть с любимым - сказка не для меня"

А как когда-то хотелось растечься огненной лавой
И согреть чужие ладони и чужие пустые глаза.
Терновники больно кололи руки и сердце своей отравой,
И чтобы вдохнуть приходилось считать до ста.

Четко отточенный взгляд, а на самом деле – безвольный.
Что это было? Привычка? Бросок в никуда?
Или может быть выстрел? Если выстрел – то это контрольный.
Мирок разлетелся опять на кусочки – в девять часов утра.

Ну и зачем мне теперь чьи-то мысли? Теперь у меня есть свои.
Три минуты до смерти, листы пожелтевшей бумаги. Когда?
Вместо сладостного чувства – горькой, нездоровой любви,
Злое желание сказать навсегда: «Пока».

к горькому привкусу соли на губах. Даже если расправить все складки на моей багряной тоге. Ведь для мертвых даже соль горькая.

Где ?.... В маленьком царстве для особо богоизбранных.

Одиночество. Опять маниакальное, опять такое как раньше. И крылья. Трепещущие крылья за спиной. Никогда не знала, как они выглядят. И бездна. Глубокая бездна, по краю которой шагаешь в какие-то незримые дали.

Где я?...  В пыльной неубранной комнате, с разбросанными листьями бумаги на полу. Как огромное полинявшее дерево.

Кто я. Где я?.

Нигде. Нет.

Хочу дышать морозным воздухом всю ночь. Крепко держа за руку. Вечность в обмен. В огне? За огнем?

Где вы, мои серебристо-льдистые тени-братья.

Как дожить до весны, не сорвавшись. не дорвавшись до....? прыгай. прыгай. прыгай, мой белоснежный мартовский заяц.

Алиса. Изольда.

Мрак. 

Радости и горести они делили пополам.

Все.

Вот не знаю, подумаешь, какая ерундовина. Но вот отчего-то же цепляет. Вот не хватает знакомого кисло-сладкого ощущения в груди и не достигается оно ничем.

Чего_я_хочу - не задаваться этим вопросам, а просто ходить по переулкам.

Сама. В_одиночестве. Как в саване и слушать радио и срывающимся от радости голосом выкуривать одну за другой.

Раньше?

Где оно теперь, это раньше, какие цепи рвет? Какая нам разница, ведь есть только здесь и сейчас, наверное. Да, наверное так. Где я? Прошлое? Какое-такое-прошлое? Оно почему то не_узнается и прячется в тени.

Боги, кто б знал, как я хочу кино, горячий шоколад и гулять до совсем-совсем позднего.

Жаль. Жаль, но нельзя. не мне. ни_когда?

Алая помада? Черный берет? Почему так хочется золотисто-солнечных листьев и вырезать из бумаги фигурки белых лебедей, чтобы река уносила их далеко-далеко, в Черное море, навстречу солнцу. Навстречу зиме.

Твою мать, девочка, ну зачем же так бездарно и бессмысленно? Даже меня это умиляет. Я? Чем я отличаюсь от тебя, девочка?

Блядь, а ничем. Мы_едины. 

Едины? Я, она. Мухи на потолке? Какие мухи, уже почти мороз. Вью_га. Выговариваю это слово несолько раз, раздробляя на частички. Как это интересно, смотрите:

Вьюга

В_ь_юга (почти как мифическое имя В(аля, иктор, ова, ася, аня), а мягкий знак как стрелочка, как будто зашифрованное "с юга")

Вью_га (вью газетные гнезда?)

Вьюг_а (много вьюг, а солнечных дней?)

Навь. Сон. Явь. простые  слова.

Блядь, какие простые слова, если на высшем слое сознания хочется написать одно только, зато весело красными буквами. Тоже трехбуквенно-матерное, из заборной

Лучше другие слова.

Например:

Коньяк (это как конь и як. Смешно? Смесь этих двух животных - и название для алкогольного напитка. Смешно? Нет, грустно. На англ. он ведь cognack) 

Молчние (эфирное молчание, привычное молчание тяжелой мочалкой висящее в комнате между _мной_и_воздухом)

Температура (как темп - допустим Анданте, Вальс или Андантино. А может быть даже Аллегретто? и "ература" - почему ассоциации упорно с "раздражение"? как там оно - irritation?) умничаю.

- Save me.

- Fuck you, nobody is going to do such foolish things

Вот-вот. Не согласна с Амели. Лучше помогать садовым гномам (*здесь говорится про фразу из фильма "Амели"). Да? А когда ты смотрела это 6 лет назад, хуле, ты думала, что помогать надо людям. 

Такая вот закономерность и фиг ты кому нужна и фиг кто тебя спасет.

Удачи. 

_take_my_hand

_let_me_be_

_till_our_end_ (I hope it would never become true)

with love, sincerely yours

 

Обнаружила, что все потянули в цитатник зайца Пц.

Снова пересмотрела сие.

вот оно, душевное состояние.

....и ветер не ответит никто_я, никто_ты....