«Враг экранизаций и инсценировок» (так она себя называет) Людмила Улицкая приехала в Петербург на премьеру спектакля по своему роману «Зеленый шатер» в «Балтийском доме» - о русском диссидентстве. И осталась довольна. Но корреспонденту «Фонтанки» она рассказала о своем «Детстве-49», о том, почему ей не нужна трибуна и о сути трагического идиотизма соотечественников.

- Людмила Евгеньевна, подробный анализ нового спектакля «Балтдома» еще впереди… А мы бы хотели поговорить о других ваших проектах, благо, они один другого интересней! Вот сейчас работаете над сборником «Детство-49», где вашим соавтором может стать каждый желающий.

- В этом году вышла в свет моя маленькая книжечка «Детство-49», которая была написана довольно давно, а теперь просто появилось другое издание, с немного измененным оформлением. Это шесть первых моих рассказов – о детстве сороковых годов. И вот издательство, в которое я перешла, объявило такой проект, обратившись к читателям: пишите письма про то, что вы помните, о своем послевоенном детстве, а также о том, что вам рассказывала мама, бабушка… И я действительно делаю этот сборник – он должен выйти в мае будущего года. Тот материал, который я на руках уже имею, – потрясающий. Конечно, над книжкой придется еще поработать, потому что брошенные в кучу письма, довольно монотонно звучат. Но есть абсолютные шедевры. И в них - лицо поколения, облик нашей ушедшей жизни…

- Вы уже собрали весь материал, все письма?

- Конкурс закрывается 1 октября. Две недели еще есть. Хотя и сейчас книжка получается очень интересная. Но даже если кто-нибудь пришлет гениальное письмо после 1 октября, мы все равно будем очень благодарны, все прочитаем, рассмотрим. К сожалению, пока у меня есть только одно питерское письмо – от человека, который совсем юным пережил блокаду… Поэтому если есть у питерцев рассказы ваших бабушек-дедушек, родителей, не пожалейте времени и сил – запишите, пришлите. Желательно – событийные рассказы, чтобы был какой-то внятный эпизод, ведь атмосфера выстраивается из происходящих событий.

- В 2007 году учрежден Фонд Людмилы Улицкой по поддержке гуманитарных инициатив. В рамках проекта «Хорошие книги» вы сами выбирали книги российских издательств и отправляли в отдаленные библиотеки. Затем возникла серия книг разных авторов по культурной антропологии для детей «Другой, другие, о других». И вот теперь – «Детство-49»… Но скажите откровенно, есть толк в этих трудах, стоит ли овчинка стоит выделки?

- Это очень жестокий вопрос! Потому что время от времени я себе говорю: зачем ты тратишь время на это?! Сидела бы себе тихонечко в углу и писала бы, писала. Но нет, не получается! Да и не все так гладко с моими проектами. Я сейчас практически заморозила фонд, потому что стыдно просить деньги на книжки. Издательства какие-то мне давали деньги, спасибо им… Но вокруг умирающие дети, старики, хосписы - и вдруг я прихожу и говорю: «Дайте мне, пожалуйста, денег на книжки!» За время существования фонда я трижды получила деньги от богатых людей. Последнее мероприятие называлось «Добрые соседи». Мы разослали сто посылок, в каждой по сто книг, в библиотеки стран бывшего Советского Союза, в Закавказье, в Молдавию, Среднюю Азию. Там живет много русских людей, а также тех, что получали образование в СССР и привыкли читать по-русски. Ну а сейчас там финансирование библиотечное такое, что они одну новую книжку в год купить не могут. На тот проект ушло довольно много денег, немалые суммы съела еще и рассылка. И тут я поняла, что выдохлась. Кроме того, я еще и от государства получаю время от времени письма типа: «Заплатите налог!» Но Фонд-то существовал, в основном, на мои деньги, с которых я уже оплатила налоги!!! Однако после всякой покупки книг они требовали платить опять, и я, честно говоря, просто в ярость приходила. Поэтому мы сейчас потихонечку и сворачиваемся.

Что касается детского проекта «Другой, другие, о других» по культурной антропологии, по толерантности, то он сам завершается. В итоге будет выпущено 16 книг. Пятнадцатую я уже сдала – она о праздниках, написана американским профессором Ольгой Бухиной. Есть еще последняя книга, которая никак не получается, но я ее дожму, – об агрессии.

Проект с детскими письмами, слава богу, ограничен во времени. К маю уже освобожусь.



- Интернет забит информацией о том, что после «Зеленого шатра», романа почти в 600 страниц текста, вы больше не будете писать романы. Это так?

- Есть у меня есть такое намерение. Мне кажется, у меня сил уже нет, что это предприятие меня просто уничтожает, потом очень долго прихожу в себя. Чувствую такое изнеможение, такой предел сил, что с ужасом думаю: «Неужели еще раз ввергнусь в такой кошмар?!» Надеюсь, что корпус произведений Людмила Улицкой уже закончен. Ну, посмотрим… Я ведь и после «Даниэля Штайна» говорила что-то подобное (улыбается). Тут еще все дело в запросе. Все дело в запросе. Я ведь не собиралась заниматься детскими письмами, сбором книг, воспоминаний… Но возникали запросы и людей, и времени, и мне это казалось важным. Но ведь, как ни крути, а существует такая вещь, как трагический идиотизм народа, который не хочет ничего помнить и знать про себя знать.

- Я пытался найти в сети ваш сайт или сайт вашего фонда, но безуспешно. Он существует?

- Сайт есть у моего литературного агента. Красивый, деловой, перечислены все книги, где и когда выходят, есть рецензии. А своего личного сайта у меня, действительно, нет. Потому что очень много времени съедается, когда влезаешь в суть. Я ничего от этого не получаю, а время мое уходит. Твиттер, фэйсбук, сайт – я человек увлекающийся – глядь, два-три часа пролетели. Не могу себе позволить этого сейчас – времени мало осталось.

- Ходили разговоры, что вы войдете в совет нового российского общественного ТВ. Для таких людей, как вы, ОРТ могло бы стать очень хорошей трибуной…

- Но мне не нужна трибуна – у меня этого более чем достаточно. И потом моя работа – книги, в них сказано гораздо больше, чем я могу сказать с трибуны. Это, скорей, вопрос моей установки. Я не отказываюсь от участия в протестных движениях, я считаю, что создание гражданского общества в России – острейшая необходимость. Если его не будет, то будет фашистское государство, отсталое, третьего мира, помпезно нищее. Все это уже просматривается… Если будет создано гражданское общество, то есть небольшой шанс избежать туманного будущего. А иначе будем жить в стране, которая заслуженно занимает 138-е место по медицинскому обслуживанию, 188-е по образованию, культуре и прочее. Мы к этим местам идем со страшной силой, и это ужасно. И за это несет ответственность государство. И это позор.

- Мне доводилось общаться с нашими лидерами продаж – Устиновой, Донцовой, Марининой – и они говорили, что литературные премии – это дело десятое-двадцатое… Главное, мол, чтобы народ читал! А вот у вас так получается, что и престижных литературных премий хватает, и тиражи немаленькие…

- Это, конечно, ситуация редкая, уникальная. Я вообще считаю себя удачливым человеком в этом плане. Я к успеху не рвалась, о нем вообще не думала, мне просто хотелось написать одну книжку, другую книжку… И то, что случился успех, произошло само собой, без моего на это намерения… Что касается литературных премий, там всегда есть свой интрига, своя идеология, свой подпольный расклад, который мы обычно не знаем. Причем, это и в российских, и в западных премиях. Вот в 1996 году я получила премию Медичи – замечательную литературную премию. Награда за нее составляет ноль рублей, ноль копеек. Но когда книжка получает премию Медичи, это значит, что ее тут же все покупают. И вот мне дали такую премию, но в тот год я была не одна, был еще второй автор, мы получили вдвоем. И только через некоторое время я узнала, какой был скандал в жюри по поводу того, чтобы наградить двух авторов, какой там был раскол, какие были игры. Поэтому я никогда не вхожу в состав жюри, чтобы не ставить себя в неудобное положение.



- В интервью «Фонтанке» Михаил Веллер сказал, что современной российской литературе удалось сделать то, что не могут ни кино, ни музыка… Если кино мы сегодня смотрим голливудское, музыку слушаем американскую и английскую, то книжки читаем русские. Тиражи наших писателей в России намного больше, чем иностранных! Что вы об этой ситуации думаете?

- Это вопрос, скорей, статистический, исследовательский. Когда началась перестройка, люди накинулись на те жанры, которых у нас не было – любовный роман, фэнтези, причем все это довольно мусорного качества, потому что многие хорошие книги как раз были переведены и в советское время (тот же Бредбери). Потом западным мусором насытились, но сейчас охотно потребляют свой собственный мусор.

Качественные книги – достаточно редкое явление, причем во всем мире – в Америке, России, Италии, Франции. Хорошие книги вообще не так часто возникают, и сейчас я это могу сказать как человек, рынок знающий. Не спрашивайте у меня фамилий, но в год выходят только две-три книги, которые стоило бы прочитать. К сожалению, они выходят не в России – эти большие мировые новинки. Да, у меня есть успех, мои книги изданы в 33 странах, во многих хорошо продаются, но, поверьте мне, это не идет ни в какое сравнение с бумовыми книгами прекрасных английских писателей, которые сегодня явно лидируют на литературном всемирном рынке.

Текст и фото Михаила Садчикова, «Фонтанка. ру»
http://calendar.fontanka.ru/articles/19/

Бодров и сегодня не оставляет своих близких



Прошло 10 лет, как погиб Сергей Бодров. Его съемочная группа попала под ледник в Кармадонском ущелье 20 сентября 2002 года. За несколько минут место, где Сергей снимал свой новый фильм, накрыло трехсотметровым слоем льда и камней. Надежды на чудо не было сразу, но спасательные работы длились несколько месяцев, а группа добровольцев и родственников пропавших без вести оставалась на леднике до февраля 2004 года.


Геологи утверждают, что этот лед будет таять не меньше 12 лет. А значит, у нас еще есть шанс узнать хоть какие-то детали трагедии. Но, может, так ничего и не прояснится. Ведь шансы, что тело Сергея найдут через такой промежуток времени, ничтожно малы. Да и нужно ли, чтобы нашли? Чтобы люди, которые любили Сергея, вновь пережили его потерю? И вновь рыдали, теперь уже над гробом того, кого считали «своим парнем» и «народным героем». Лучше помнить не свежий холмик на кладбище, а то, как Сергей говорил, улыбался, умел дружить, любил и радовался каждому дню.

Накануне годовщины трагедии о Сергее Бодрове «МК» в Питере» рассказали две петербургские актрисы, которые с ним дружили и работали, — Дарья Юргенс и Светлана Письмиченко.

Дарья Юргенс: «С его смертью пришла чернота»

— Первый раз я увидела Сережу, когда Алексей Балабанов пригласил нас с мужем в гости на Новый год. Мы встречали 1999-й.

— Вам вместе работать, — сказал режиссер и показал на крупного парня: — Знакомьтесь.

Мы с Сережей проговорили несколько часов, и к концу общения у меня было такое впечатление, что я знаю его уже много лет. Помню, как он первый раз сказал мне «Привет!» Глаза у него были очень добрыми. Сережа мне показался простым и «своим» человеком. Такое ощущение оставалось всегда. На съемках «Брата-2» мы уже стали близкими друзьями с Бодровым и с Виктором Сухоруковым.

…В Сереже никогда не было жесткости. Он был очень терпеливым и скромным человеком. И не мог ответить грубо, даже если его кто-то доставал. Помню, сидели в Москве после премьеры «Брата-2» в ресторане, а к Сереже почему-то пристала певица из группы «Маша и медведи». Она была поддатой и кричала Сереже: «Я хочу сыграть Настасью Филипповну в «Идиоте», ты будешь князь Мышкин». Я видела, что Бодрову это неприятно, но отшить девушку он не может. А она наезжала и наезжала: «Что ты звездишь? Сними очки!» И я поняла, что Сережу надо спасать. Говорю певице: «Маша, пошли, поговорим с тобой, как Настасья Филипповна с Настасьей Филипповной». Рассказала, что я в молодости тоже хотела сыграть эту роль. Я видела благодарные глаза Сережи, когда уводила надоедливую гостью. Сам он никогда не отказывал ни в автографах, ни в общении. И не шел на открытый конфликт. Сергей был мегапопулярен, но при этом не поймал «звезду». И никогда никому не показывал свое превосходство. Уже когда Бодров снимал в Питере «Сестер», он часто приходил к нам в Молодежный театр на Фонтанке на спектакли. Мы поддерживали отношения.

А на съемках он меня часто защищал. Помню, одна сцена долго не получалась. Нужно было сказать в кадр: «Fuck!» — это там, где ко мне пристает афроамериканец. Балабанов заставил дублей 10 сделать, но так и остался недоволен. Я расстроилась, сижу в вагончике, реву. Прибегает Бодров и говорит: «Дашка, ты сейчас так здорово сыграла! И жестко, и больно, и в глазах слезы, и безысходность». То же самое он повторил режиссеру. Только тогда Балабанов меня похвалил и сказал: «Ну, вот видишь, как я ее домучил!» До этого Алексей меня не поддерживал.

Мы всегда собирались перед съемками, разбирали сцены. У меня это была только вторая картина, было сложно. И Сережа мне советы давал. Благодаря ему я преодолела свои зажимы.

В Америке мы подружились с русскими и украинскими ребятами-эмигрантами, которые нас всюду возили и многое показали. Очень часто бывали в джаз-клубах. Сережа любил музыку. И хотя свободного времени у него было мало, при каждой возможности Бодров вырывался на концерт.

Он был очень хорошим другом. Не представляю ситуации, в которой Сережа мог кого-то предать. Люди, которые с ним были близки, для него значили все. Для «своих» он мог сделать что угодно. Мне кажется, я стала для Бодрова «своей», как и Витя Сухоруков. Помню, Вите понравился какой-то свитер в магазине. Так Сережа это запомнил и, когда у Вити был день рождения, купил свитер и подарил ему. Точно так же было и с коричневым пальто Бодрова. На съемках оно Виктору очень приглянулось. Тот ничего не говорил, но бросал на пальто взгляды. И Сережа пальто в конечном итоге ему презентовал. Сухоруков прибежал ко мне в номер прямо в обновке, в глазах у него стояли слезы.

Он умел и любить по-настоящему. Помню, как Сережа трогательно общался с женой Светой, как обожал своих детей. Недаром же в фильме «Сестры» он снял Оксану Акиньшину и Таню Колганову. Они одного плана со Светой. Бодров видел жену во всех своих героинях, и это замечали окружающие. Семью он безумно любил, звонил постоянно, заботился, волновался.





…Помню, как услышала по радио сообщение, что группа Бодрова попала под сошедший ледник. Дальше были ужасные месяцы. Чернота. Сплошная чернота.

Я долго не могла о Сереже говорить, душили рыдания. Но больше всех переживал Алексей Балабанов. То, что сейчас с ним происходит, отзвук тех событий. У Леши что-то сломалось внутри. Он снял страшные фильмы «Груз 200» и «Кочегар». Ведь под лавиной погиб не только его лучший друг Сергей Бодров, но и целая команда родных людей из съемочной группы. У Леши ничего не осталось, и было такое ощущение, что его в этом мире ничего не держит. Однажды он сказал, что жизнь кончилась. Я испугалась.

А вообще, это счастье — встретить на своем пути такого человека, как Сережа. И счастье общаться с его друзьями. Рядом с Бодровым всегда были хорошие люди. И вряд ли его когда-то забудут те, кто любил.



Светлана Письмиченко: «Бодрова хотелось любить»

— В «Брате» мы снимались практически бесплатно. Сережа много кушал в перерывах. Он был крупненький, все время недоедал, и я потихоньку подсовывала ему свою порцию. Сережка был ненамного младше меня, но мне он почему-то казался подростком. Тогда он еще не был артистом. Я считаю, что его вообще открыл Леша Балабанов. Ведь Алексей долго искал актера на роль главного героя. И перевернул пол-Москвы, постоянно кого-то пробуя. А потом ему показали Сережу в записи. И, когда режиссер увидел на экране харизму Бодрова, совершенно не сочетающуюся с ролью справедливого убийцы (такого Робин Гуда), решение было принято. Это несоответствие и породило такой успех фильма. Сережа не подходил на роль жестокого человека, его хотелось любить. А в жизни он вообще был мягким, добрым и каким-то «не от мира сего». Он был неуклюжим и немного зажатым.



Наш главный эпизод мы снимали на знаменитой «Ватрушке», шел концерт Чижа, хотя по сценарию это должен был быть Бутусов. В Москве была осень, тепло, мы поехали на шоу в хорошем настроении. Но денег у Балабанова на кино не было, поэтому нас просто решено было поставить в толпу фанатов и снимать все как есть, в реальном времени.

Пока гримировались, концерт начался. Мы с Сережей сиганули в первый ряд, толпа тут же нас зажала. По сцене бегает оператор, а у меня такое ощущение, что сейчас раздавят насмерть. Потом группа все сняла и ушла, а мы с Сережей остались в толпе пьяных и обкуренных фанатов. И как оттуда выбираться — неизвестно. На самом деле это было страшно. И слезы в кадре у меня в глазах настоящие, я сразу жутко испугалась.

Сережа был крепким мальчиком, он решил прорваться. И фактически вытащил меня на руках. У меня было сломано ребро, все болело. Потом Бодров час сидел и нервно курил, повторяя: «Свет, опасная у нас профессия».

Работа с Сережей — типично балабановская история. Он же не любит снимать профессионалов. Бодрову режиссер обычно говорил несколько слов, тот тут же все делал. Никаких сложностей. «Вышел, встал, пришел, сказал!» Не было длинных репетиций и разборов. Леша нам всем доверял. Сережа, конечно, слушал актеров внимательно. Особенно Витю Сухорукова, из которого идеи лились, как из рога изобилия. Витя его поучал, на второй части даже сильнее. У Сергея было большое будущее, если бы Бог его не забрал. А Балабанов и Бодров были очень близкими друзьями. Я думаю, что Сережа — Лешино альтер эго. Несмотря на то, что они очень разные, в душе Леша тоже герой в битве за справедливость. Для Балабанова 10 лет назад остановилась жизнь. И гибель Бодрова наложила отпечаток на его мировоззрение. Я помню, как они общались. Леша тоже человек таинственный. Он Сереже все время что-то нашептывал, громко они не разговаривали. Люди неслучайно соединяются. Они попали в мироощущение друг друга. И были счастливы.



Если честно, то Сережа был человеком закрытым, поэтому особо доверительных бесед у нас не случилось. Но я понимала, что он удивительный, он что-то «такое» в себе носил. В Сереже была тайна.

Была ли эта смерть фатальной? Я не знаю. Но, когда я иду в церковь, почему-то не могу поставить свечу за упокой Бодрова. Рука не поднимается. Для меня он где-то между небом и землей. Я не молюсь за него, как за ушедшего.

Когда я узнала, что группа попала под ледник, сразу начала звонить Вите Сухорукову. У меня была настоящая истерика. Иногда я думаю: хотелось бы мне, чтобы останки группы Бодрова нашли? И понимаю, что нет. Пусть Сережа будет самолетом, который улетел в небо и остался там, не упав на землю.




Справка "МК"

Бодрову не хватило нескольких минут

Как это ни символично, но Сергей Бодров погиб… на поминках. 20 сентября 2002 года его группа, закончив съемки очередного эпизода фильма «Связной» в Кармадонском ущелье, уже возвращалась во Владикавказ, но по дороге заехала в село Кани, где в одном из домов устроили кувд — осетинские поминки по умершему год назад родственнику. Гостеприимный хозяин зазвал к себе и московских киношников. Один из приглашенных Петр Халарцев покинул дом раньше остальных гостей. По его словам, когда он прощался с родственниками, как раз подъехала съемочная группа в сопровождении шести местных омоновцев, обеспечивавших ее безопасность. Было это в примерно в 19.30. А в 20.30 сошел ледник. Последний раз в тот вечер члены съемочной группы выходили на связь около 20.10. Они сообщили, что уже собираются выезжать во Владикавказ… Село Кани стало последним населенным пунктом, который накрыла ледяная лавина. Таким образом, если бы Бодров с товарищами не заехали на поминки или покинули их раньше на несколько минут, они были бы живы…


http://spb.mk.ru/article/2012/09/19/750784-posle-gibeli-serezhi-balabanov-slomalsya.html

Саммит за двадцать миллиардов

Когда я улетал с саммита АТЭС во Владивостоке, я имел очень, очень хорошее представление о том, как будет выглядеть Олимпиада в Сочи.

Я написал сегодня утром своему японскому коллеге, бесшабашному парню Хьюну, с которым мы провели полторы недели во Владивостоке на саммите АТЭС: "Ты знаешь, вроде бы часть дороги на тот самый остров Русский, который нам снится в страшных снах, обвалилась". Хьюн тут же ответил: "Судя по тому, что я видел, ничего удивительного, и вообще надо отдать должное строителям дороги, что она не обвалилась хотя бы во время саммита".

На днях мы сидели в Стрелке с одним замминистра, и я пытался риторически спрашивать его, как же можно было украсть столько денег. То есть понятно, что деньги крали - но на саммите АТЭС эти 20 миллиардов долларов были разворованы в каком-то фантастическом стиле.

Я никогда не был до этого во Владивостоке - я много о нем читал, в том числе и то, что 20 миллиардов долларов, потраченные на саммит АТЭС, преобразят город до неузнаваемости. Например, там впервые построят систему канализации.

Когда мы прилетели во Владивосток, то у нас волосы встали дыбом уже через первые пару часов. Выражаясь не очень литературным, но правдивым, языком, мы охуели. Двадцать миллиардов долларов вкачивали во Владивосток на протяжении пяти лет - и пять лет там шла подготовка к саммиту АТЭС, и вроде бы шла стройка. Когда мы приехали, то оказалось, что ничего не готово.

Более-менее приличную сделали главную трассу на остров Русский и дома вдоль нее. Плитка заканчивалась в трех метрах в сторону и начинались просто невероятные говна. Мы ходили по проселочным дорогам в центре города и смотрели на полуразваленный город - на центральной площади стояла стеклянная будка электронного правительства, а в нескольких кварталах от нее были неремонтированные дома с облупившейся штукатуркой. Через каждые сто пятьдесят метров стояло по полицейскому, и эти полицейские были в резиновых сапогах.

Во Владивостоке к саммиту АТЭС построили три моста, но забыли с этих мостов сделать съезды во все стороны. Там построили новые дороги с разделительным газоном, но забыли на этих дорогах через газон сделать развороты. Чтобы повернуть с моста налево, надо повернуть сначала направо, проехать через мост, развернуться через километр, потом опять проехать через мост и дальше поехать налево - просто забыли построить съезды.

Остров Русский с ведущим к нему мостом в никуда - это нагромождение зданий in the middle of nowhere, которое потом станет кампусом университета, в котором зачем-то будет четыре громадных конференц-зала с потолками высотой в четыре этажа. Когда мы приехали на саммит, там было еще ничего не готово - окна мылись только с фасадов, а с других сторон они все были еще в краске. Азиатские делегаты, с которых запросили по 8400 рублей в сутки за комнату в общежитии, жаловались на запах краски - их комнаты красили за пару часов до заселения.

Пресс-центр оказался высотой в 11 этажей, где ни один из лифтов не шел через эти этажи насквозь - в пресс-центре построили целый лабиринт эскалаторов и лифтов: сначала по эскалатору с первого на второй, потом по другому со второго на третий, потом ступеньками с третьего на четвертый, потом через весь четвертый к эскалатору на пятый, а там уже можно сесть в лифт, идущий с пятого на одиннадцатый - только в лифте кнопки с первого по седьмой, так что рядом с кнопками были приклеены скотчем бумажки (рядом с кнопкой "1" бумажка "7", рядом с кнопкой "6" бумажка "10"). Был еще один лифт, шедший только между четвертым и пятым этажами. Два из одиннадцати этажей назывались первым. Когда основная масса людей схлынула к девяти вечера, появлялись узбекские рабочие и начинали красить стены в оранжевый цвет.

Попасть туда можно было последовательностью из разных автобусов-шаттлов, ни один из которых не шел насквозь - их расписания не были состыкованы и в час пик они начинали почему-то ходить раз в час. Кроме того, каждый день им оптимизировали маршрут, так что каждый день они ходили по новому маршруту, иногда заезжая на одну и ту же остановку дважды. Организаторы давали целую брошюру с расписаниями шаттлов (а ни на такси, ни на своей машине на остров Русский было попасть нельзя) - но водителям шаттлов, как оказалось, этого расписания никто не показывал и они водили автобусы как хотели.

В новопостроенных зданиях саммита то прорывало канализацию (и тогда бригада рабочих начинала распылять по этажу освежитель воздуха), то дважды за день ломался эскалатор и его чинили, долбя по металлу. "Ну что вы хотите, это же только что построено", оправдывался один из главных организаторов. После того, как несколько десятков делегатов отравилось едой на саммите (один из волонтеров даже оказался в больнице), в буфете появился главный инфекционист города, еда стала совсем простой, а волонтеров вообще оттуда прогнали. "Волонтеры не приспособлены к такой изысканной пище", сказал еще один из главных организаторов. Впрочем, пока еще в меню были морские гребешки, волонтерам было запрещено брать в буфете морепродукты и что-то из сладкого стола - запрет был неофициальным, тихо рассказывали волонтеры, но мало кто решался ослушаться. Им всем, в конце концов, после саммита обещали круиз в Японию. После саммита, впрочем, оказалось, что на 500 волонтеров в круиз есть только 70 мест.

К саммиту должно было быть много чего еще построено - но не было. Оперный театр должен был открыться 1 сентября, но стоит только полудостроенный монстр, а на заборе вокруг него - фотографии того, как будет выглядеть зрительный зал. Еще одно непостроенное здание задрапировали громадным, высотой этажей в десять, рекламным баннером АТЭС - он был самым большим баннером саммита во Владивостоке, заодно удобно скрывавшим недострой. Только там неправильно написали даты саммита, и одним утром мы увидели, как на баннер поверх неправильных дат, которые мы видели только вчера, наклеили белую заплатку с правильными.

В кампусе на острове Русский, тоже не совсем достроенном, полном бытовок узбекских рабочих, аврал к саммиту понимали по-своему. Там перед саммитом покрасили траву. Я вообще не думал, что когда-нибудь увижу это вживую - покрашенную траву. Но я увидел - причем покрашена она была зеленой краской не в тон. Покрашена была трава, пролысины и люки - все вместе, чтобы было красиво. Когда саммит АТЭС закончился и делегаты уехали, вечером того же дня на всем острове Русский отключили свет. Шоу закончилось.

Олимпиада в Сочи, я прочитал на этой неделе, будет стоить 40 миллиардов долларов.

http://martintorp.livejournal.com/316053.html

Nicholas Stephen Phillips. Moonrise at Dusk

Ну куда бы уйти, чтоб судьба не могла дотянуться,
Чтоб индейка-судьба не могла мне себя навязать?
Кабы знать, что она – с голубою каёмочкой блюдце
Или пёс мой любимый, готовый мне руки лизать,
Или в жаркое лето глоток ледяного напитка,
Что сбежать от неё – это сказочный праздник сорвать.
Кабы в точности знать, что не зомби она, не шахидка,
Одержимая тем, чтоб меня и любимых взорвать.
2012

***
Поведай, что же ты открыл
Под вечный шум небесных крыл.
Открыл, что жизнь не мёд, не млеко
И золотого нету века.
Открыл, что с каждым днём больней
И жить и расставаться с ней –
С неповторимой жизнью этой
И с бедной сумрачной планетой.
2004