Более мрачного и безнадежного кино лично я никогда не видела. Копаться в профессиональных и технических моментах - не хочу,есть специалисты куда грамотнее меня, но на уровне ощущений - такая черная безнадега.... А возразить - нечего. Даже не живя в России больше 20-ти лет, у меня не возникает никакого сомнения, что все, до последнего кадра - чистая правда. А чтобы такие сомнения не возникали, мне достаточно вспомнить студенческую агитбригаду в 1983г, в Волосовском районе Лен. области(!) - каких-то 150 - 200 км. от ЛЕНИНГРАДА! Никогда не забуду эту поездку....

А вот мнения о фильме специалистов. 

ОТ ПЕРВОГО ЛИЦА

Андрей ЗВЯГИНЦЕВ:

 «Если бы мы заканчивали бунтом, зритель бы удовлетворенный вышел из зала»

«Новая». Первая реакция профессионалов на «Левиафан», как у Репина: «не ждали». Не ждали такого убойного напора, брутальности, «лобовой атаки» на зрителя от всем известного тонкача, эстета Звягинцева. Стиль картины был продиктован…

ЗВЯГИНЦЕВ: Безусловно, сам материал требовал подобной энергии. Было огромное количество текста. Уже в монтаже, собирая картину по сценарию, я понял, что материал надо сжимать как пружину, «рубить». Отказаться от правила последовательно и аргументировано входить в сцену: экспозиция, общий план, развитие сцены… Надо было просто врываться в самое ядро сцены. И потом так же выходить из нее, не закончив.

То же касается красок в актерской игре.

Нужна была динамика, игра с напором. Да и текст невозможно было бы вместить в два часа двадцать минут. Это же огромная ветвистая вещь со множеством событий. Концентрация действия, сгущение материала на монтаже сжимают историю в плотную пружину.

Одна из отправных точек фильма метасюжет библейского Иова. В чем отличие героя фильма Николая, на которого одно за другим обрушиваются несчастья — от праведника Иова. Ведь Николай вроде бы тоже не ропщет, можно сказать подставляет вторую щеку.

Бог воздает Иову. Что такое воздать? В библии это означает своим образом жизни прославлять Бога. Наш Николай тоже не ропщет, даже с какой-то растерянной улыбкой спрашивает: «За что? Господи, за что?» Раздавленный и оскорбленный, он не тычет гневно кулаком в небо, не вопиет: «Господь, покажи свое лицо!» Конечно, параллели безусловно есть. Протосюжет — в библии, к тому же я нашел схожую фабулу в одной из новелл Клейста, хотя там финал иной. Но матрица общая.

В фильме обнаруживаются многие этические вопросы.

Я бы не хотел обобщений. Есть сам фильм. Но если говорить о религиозной теме, здесь представлены примеры начетничества, лицемерия, процветания фарисейства. Предупреждал же Христос учеников: «Берегитесь закваски фарисейской».

Фильм беспощаден не только по отношению к власти, священникам, полиции. Одна из ключевых фраз: «Виноваты все». В книге Иова есть слова: «…Левиафан, которого ты сотворил, чтобы играть в нем». Выходит, мы сами виноваты в том, что живем внутри Левиафана…

Вот сейчас мы к Томасу Гоббсу и его труду («Левиафа́н, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского») и подходим. Человек не просто виноват, по другому он и не может. Он уже выбрал такой путь. Ему нужно было создать государство, он делегировал этому суверену выступать защитником его жизни, социальных потребностей. В результате своими руками создал монстра, поедающего его волю. Отдал добровольно все права и свободы. Так и был заключен этот контракт не с идеальным платоновским государством, а с государством Гоббса.

Я помню твои слова о необходимости сегодня называть вещи своими именами (кстати, это девиз «Новой газеты»). Но в картине самые точные, правильные слова о том, что сила в правде, говорит священник, узаконивающий словом божьим насилие… Мы же знаем, что сегодня у нас и слова отобраны.

Да, Владыка говорит потрясающие слова, я под каждым подпишусь. Но «не по словам судят, а по делам». И дистанция между поступком и словом может развернуться в бездну. Эта сцена с обращения к пастве священника — настоящий вербатим, слова из речи на открытии одного из храмов.

Ты используешь мифологию для острого социального высказывания. В чем необходимость этого сплава?

Эта связь необходима для того, чтобы не впасть в буквальную публицистику, чтобы остаться на территории искусства. Тема же нами поднимаемся — она не только сегодняшняя. И важна не только для одной восьмой части суши. Она универсальна. Просто у нас все обостряется до предела. Нужно было создать мифологический объем, чтобы эта история не превратилась в газетный или документальный фельетон.

Но известно, что пусковым моментом к созданию фильма была реальная история в Америке, которая обошла все газеты. И в той истории, был другой финал.

Да, в одном из штатов человек, которого обобрали местные власти, в итоге сел на бульдозер. Предварительно соорудил броню, запаял себя заживо в кабине. Выехал в город, полиция не смогла его оставить. Он снес все административные здания, смял машины на пути. Ни один человек при этом не пострадал.

Тихий и безутешный финал фильма — страшней.

Согласен. Если бы мы заканчивали бунтом, на титрах все бы завершилось. Зритель получил бы этот трудный вдох длиной в фильм, потом выдохнул бы, и удовлетворенный вышел из зала. Не удалось бы дать ощущение тотальной непостижимой безнадежности происходящего.

Помнится, ты говорил, что «Новая газета» упоминалась в сценарии…

Да, адвокат Николая, пытаясь остановить-урезонить мэра, заявляет ему что опубликует в СМИ обнаруженные им факты. И он называл «Новую газету», с редактором которой — «на дружеской ноге». Но мы решили не конкретизировать, не сужать смыслы.

Так как ты полагаешь, договор с государством в принципе возможен?

Я не знаю… Если бы законы работали… Если бы человек знал, что у него есть возможность защитить себя, свое достоинство в суде. Народ же чуткий, прекрасно понимает, что в суде прав тот, у кого больше прав. 

ДМИТРИЙ БЫКОВ

МИМО

Learn, we are fun!*

«Левиафан» режиссера Андрея Звягинцева получил премию «Золотой глобус» как лучший иностранный фильм года

^{«Левиафан». Кадр из фильма}

*«Учись, мы смешные» — англ.

Информационных поводов до российской премьеры «Левиафана», намеченной на февраль, как минимум два. Во-первых, он получил премию американских кинокритиков, а 15 января, уж будьте уверены, войдет в шорт-лист иностранных кандидатов на «Оскара». И на самого «Оскара» у него прекрасные шансы: в последнее время там побеждали картины много слабее и, так сказать, несвоевременнее. А во-вторых, его пиратским образом выложили в Сеть за месяц до российского показа, хотя отдельные счастливцы видели ее в Каннах, на «Кинотавре» и нескольких московских показах для избранных.

Александр Роднянский, один из продюсеров фильма, полагает, что его выложил в Сеть кто-то из отборщиков: честно говоря, на месте Роднянского и Мелькумова я бы только радовался.

В нынешних обстоятельствах шансы «Левиафана» на широкий российский прокат — if any — исчезающе малы, а так есть надежда, что его увидят хоть в тех же северных провинциях, в которых и о которых он снят. Конечно, такое красивое кино (оператор Михаил Кричман) надо смотреть на большом экране, но такая возможность будет явно не у всех, так что пиратам спасибо. Иногда мне даже кажется, что Роднянский с Мелькумовым всё поняли и сами растиражировали кино, которое в противном случае запросто могло остаться легендой, даже получив «Оскара». Ведь «Золотая пальмовая ветвь» за сценарий у него уже есть, а намеченная в октябре российская премьера отодвинулась на три месяца.

Как бы то ни было, я посмотрел самую титулованную, ожидаемую и качественную российскую картину последнего времени.

«Левиафан» — мрачное и сильное кино, по которому когда-нибудь будут судить об атмосфере путинской России. Те, кто в ней не живет, судят уже сейчас.

Он несколько созвучен — бессознательно, потому что долго делался, — раньше вышедшим «Майору» и «Дураку» Юрия Быкова или, допустим, «Жить» Сигарева, но сделан на порядок лучше: «Майор» и «Дурак» — качественная кинопублицистика про коррупцию и раздолбайство, а «Левиафан» — все-таки про страну и где-то даже про человечество. Фильм Сигарева — интересный режиссерский опыт талантливого драматурга; «Левиафан» — хорошее европейское кино, с лейтмотивами, образами, мощными актерами, точными диалогами и долгим послевкусием. Звягинцев — пока единственный, кто отважился высказаться об отпадении России от Бога и о том, какую роль сыграла в этом официальная церковь, — за одно это фильм можно было бы назвать выдающимся событием и отважным поступком, но отвагой, слава Богу, его достоинства не исчерпываются.

^{«Левиафан». Кадр из фильма}

Это кино производит впечатление, да, и все-таки к этому впечатлению примешивается раздражение, в причинах которого поначалу не хочется разбираться. Дело в том, что по фильму действительно можно судить о состоянии страны, он совершенно ей адекватен — и потому вызывает столь же неоднозначные чувства. Он так же, как она, мрачен, безысходен, вторичен — как и Россия вечно вторична по отношению к собственному прошлому, — внешне эффектен, многозначителен и внутренне пуст. Как и в России, в нем замечательные пейзажи, исключительные женщины, много мата и алкоголя, — но при сколько-нибудь серьезном анализе сценарные ходы начинают рушиться, образная система шатается, а прокламированный минимализм (использована музыка Филиппа Гласса) оборачивается скудостью, самым общим представлением о реалиях и стремлением угодить на чужой вкус. Это типично русская по нынешним временам попытка высказаться без попытки разобраться — спасибо «Левиафану» и за то, что он назвал многие вещи своими именами, и все-таки увидеть в Звягинцеве наследника сразу двух великих режиссерских школ — социального кинематографа 70-х и метафизического кино Тарковского — мне пока никак не удается.

Для Тарковского он поверхностен, для социального кино — обобщен и невнятен; этот грех был заметен уже в «Возвращении» (кстати, «Елена» в этом отношении кажется лучше, скромнее, проработаннее). Выстреливая по двум мишеням, Звягинцев по большому счету в обоих случаях промахивается.

Наверное, это не его вина. Наверное, настоящее кино о путинской России будет снято, когда этот период истории закончится, — тогда отпадут цензурные ограничения, а многое увидится на расстоянии. Спасибо и за то, что есть, — но вот беда: главная метафора картины досадно расплывается. Если Левиафан — государство, то не государство же виновато в том, что эти люди «так живут», да и вообще не очень понятно, чем они лучше этого государства: почти все второстепенные герои с их фальшью, отсутствием морального стержня, корыстью, стукачеством и алкоголизмом идеально ему соответствуют. А если, как в книге Иова, речь о миропорядке вообще, о том, что мир и есть глобальная мясорубка, и обнаружить в жизни смысл так же невозможно, как уловить удою левиафана, — не ясно, при чем тут, собственно, Россия и всякого рода конкретика.

 

Мимо

Как «Левиафан» из факта искусства стал фактом политики и сделался опасным для эстетической критики

 

Фильм Андрея Звягинцева «Левиафан» вызвал те забытые с 80-х годов страсти, которые порождали «Печальный детектив» Виктора Астафьева, «Дом на набережной» Юрия Трифонова, «Дети Арбата» Анатолия Рыбакова… Правда, тогда запретить и «не пущать» требовали партия и правительство, а сейчас к ним добавились православная общественность и вездесущие казаки, обвиняющие, как водится, «Левиафан» в поношении российской действительности. На этом фоне даже сдержанная реакция властей на мировое признание российского фильма, вошедшего в шорт-лист «Оскара», кажется приличнее, чем «глас народа». Как раз о народе и вспыхнули самые жаркие споры после рецензии Дмитрия Быкова («Новая газета», № 2). Ее автор подводит некоторые итоги этой полемики, не отвлекаясь на высказывания проплаченных «патриотов», назвавших фильм  «поганой клеветой» и «тухлой ложью».

Самая занятная вещь — перемещение самых бурных страстей из политической сферы в эстетическую. Я замечал это давно: когда самые флеймогонные обсуждения возникали не вокруг политических текстов, а вокруг рецензий — в том числе моих — на фильмы «Русалка» Анны Меликян, «Аватар» Дж. Кэмерона и «Анна Каренина» Тима Райта. Мне возразят, что фильмы эти задевали нечто в общественной жизни, но никакого отношения к русской жизни все они, включая «Русалку», не имели, а просто становились событиями за отсутствием других. «Левиафан» порождает такие страсти — вплоть до свежего требования депутата Милонова вернуть госфинансирование — именно потому, что эта рыба появилась на колоссальном безрыбье, что и позволило раздуть ее до размеров левиафана; и никто, включая автора этих строк, не станет спорить с тем, что «Левиафан» стал главным событием в отечественном кино за последний год, а то и за два.

Андрей Звягинцев на мою рецензию не то чтобы обиделся, но отозвался о ней глубоко недоброжелательно (в телебеседе с Ксенией Собчак): «Так политизировать, как это делает Быков, не совсем верно. Я читал его рецензию. И я не хочу ее обсуждать. Я вижу, что человек слеп. Он не видит совершенно очевидных вещей или смотрит как-то в другую сторону. Мы из разных миров…»

 

Дмитрий БЫКОВ: Все давно сдохло, включая левиафана, — вот что самое страшное; но до этой констатации фильм Звягинцева, боюсь, недотягивает

Мы, видимо, действительно из разных миров, потому что никакой политизации в моей рецензии нет. Насчет слепоты в Colta.ru высказался Василий Корецкий: «Выясняется, что часть зрителей, прохладно принявших фильм, кажется, и вовсе не досмотрела его до финала (в частности, Дмитрий Быков, так и не понявший, что именно собирается строить на отобранной у героя земле злой градоначальник, — а ведь именно силуэт этого здания, а вовсе не ежедневные водка, мат и тоска, и является главным содержанием всего фильма!)».

Начнем с того, что из картины не следует этот, как кажется Корецкому, главный посыл. Больше того:

если допустить, что мэр отжимает домик у Николая, чтобы на его месте построить храм, — «Левиафан» лишается какого-либо смысла, какого-либо намека на достоверность. Почему епархии нужен именно этот участок земли, когда рядом стоит разрушенная церковь?

Почему постройка новой церкви, а не реставрация старой позволит больше украсть или вытащить из бюджета? Почему мэр лично так заинтересован в отжиме этого участка, что сам приезжает увидеться с Николаем и продемонстрировать ему свою победу? Алогичность этой конструкции — тут даже и воровство не просматривается, и прямой выгоды нет никому, включая главпопа, — настолько бросается в глаза, что и Юрий Гладильщиков в своей каннской рецензии («Форбс», 23 мая) пишет: «Мэру нужен его участок, чтобы построить там свое». Впрочем, Корецкий вообще отказывает критику в праве задавать вопросы касательно жизнеподобия: «Другие упреки Звягинцеву вызывают подозрения в том, что соцреализм неистребимо и навсегда поселился в голове российского зрителя всех поколений: тут неправдоподобность истории и нежизненность диалогов (надеемся, изобразительное искусство эти критики также оценивают исключительно в категориях «похоже/непохоже»)».

Автор передернул: живопись тут ни при чем, к ней сценарные требования вообще не предъявляются, если, конечно, художник не поместит в картину «Крестный ход в Курской губернии» шамана с бубном. С Бунюэлем, допустим, никто бы не стал спорить о сюжетной логике: сюрреализм есть сюрреализм. Но если ты снимаешь социальную драму, изволь подумать о соответствии реалиям, о внятности мотивировок, о связности фабулы. Иначе мы получаем тот же дискурс, который как раз для путинской России и характерен, о чем я и пишу: «Левиафан» в самом деле очень на нее похож. Все претензии отметаются по принципу «Вы не поняли», «Мы из разных миров». Русский мир, как известно, тоже не нуждается ни в законе, ни в праве, ни в элементарном смысле. У вас претензии к достоверности? Но мы снимаем притчу! Вас смущают детали? Но у нас фильм о маленьком человеке, любом, в любой точке мира! Будем, кстати, откровенны: будь «Левиафан» фильмом о любом маленьком человеке — не видать бы ему десятков наград и международного признания, и это справедливо: это первая за много лет русская картина, в которой есть пусть неполный, но эмоционально внятный образ нынешней реальности.

Следите за темой «Новой газеты». «Левиафан»: мировое признание =>

Ничего дурного в этой актуальности нет: искусство должно осмысливать современность, а не только решать собственные формальные задачи. И если у зрителя или критика возникают вопросы касательно достоверности либо логики, винить в этом можно только саму картину: значит, она не до такой степени захватила зрителя, чтобы все эти вопросы испарились к чертовой матери. У историков, искусствоведов и православных тьма претензий к «Андрею Рублеву», но все они зрителя волнуют в последнюю очередь. А если у тебя получился качественный, но сугубо головной продукт, будь готов к тому, что придется отвечать за недостатки в этих расчетах; «качественно, но не потрясает» — эта оценка встречается во многих отзывах, и я, увы, присоединяюсь к этим вполне авторитетным профессионалам. Если фильм ни на секунду не заставляет меня забыть, с каким расчетом он сделан, если метафизическая его глубина недостаточна, чтобы забыть о реалиях, а персонажи недостаточно живы, чтобы их полюбить, — тут ссылками на минимализм и особенность авторской манеры не отделаешься: проще уж с самого начала поставить себя выше любых толкований.

В «Левиафане» есть еще одна, скажем, особенность, чтобы не обижать создателей: они называют минимализмом лирическую туманность, умолчание на месте важнейшего сюжетного хода.

Надо в самом деле очень не любить героиню, чтобы не ответить на главный вопрос: с собой она покончила, пасынок ее убил или наймиты мэра подкрались? Последний вариант отметем — вряд ли ради церкви или гостиницы уголовник Шевелят пошел бы на убийство, дом-то он и так отжал; но с какой радости пасынку убивать мачеху ударом молотка по затылку, да еще в столь критический для отца момент? А если она покончила с собой, откуда у нее рана на затылке? Муж ударил? Кит нанес посмертное повреждение? Повредила голову при падении? Ведь от этого многое в картине зависит: кто Лилю-то убил? Но до Лили никому дела нет — у нас ведь притча.

И тут вырисовывается, пожалуй, самое печальное: до России во всех этих спорах о «Левиафане» тоже никому нет дела. О фильме не спорит никто: все поделились на предсказуемые группы. Между тем самое интересное — это как раз та самая Россия, которая бесит одних и священна для других: под нагромождением либеральных и православных штампов она давно уже не та, какой мы ее представляем. В фильме есть догадка о том, что Левиафан давно сдох; но кое-что живо, и это кое-что никому толком не известно. Наши споры — мимо главного, мы пилим опилки, пережевываем давно съеденное. Ни западники, ни славянофилы понятия не имеют о народе, из-за которого ломают копья; жизнь этого народа не отражена ни в одной из картин, вызывающих ожесточенную полемику, — ни в «Счастье моем» Лозницы, ни в «Юрьевом дне» Серебренникова, ни в «Соловье-разбойнике» Охлобыстина. Мы пикируемся, давно забыв предмет пикировки, — как и Николай в фильме любит Лилю, ничего о ней не зная и знать не желая. А ведь «Левиафан» — картина не только о гибели страны, олицетворяемой мертвым китом, но и о гибели вполне реальной женщины; да и «Двенадцать» Блока о том же. Но в «Двенадцати» хоть понятно, кто и за что ее убил. А русский Левиафан, главная русская проблема состоит не в несправедливости, зверстве или отсутствии законов, а в том, что даже лучшие вещи здесь делаются с похвальным презрением к действительности.

И вот этого, товарищи, я боюсь больше всего: после неизбежной победы нынешних противников режима культурный дискурс тоже поменяет хозяев и ситуация девяностых повторится, как в дурном сне. Звягинцев противоположен Михалкову — и симметричен ему; «Оскар» дополнит эту симметрию. Звягинцеву, как и Михалкову, противны претензии к смыслу и фактам — помню свои вопросы к сценарию «Цитадели» в «Новой» и ответы адептов Михалкова: «Притча! Сказка! Поэма!» И у Звягинцева есть сегодня столь же нерассуждающие защитники, как Елена, прости меня, Господи, Ямпольская; и в Новосибирске, на родине героя, уже хотят назвать его именем улицу…

Ужас русской жизни в том, что этой жизни не знает никто — а раскалываются из-за нее все; в этом бессмысленность всех расколов, но кто же вспомнит поруганную книгу Гоголя?! «Все эти славянисты и европисты, или же староверы и нововеры, или же восточники и западники, а что они в самом деле, не умею сказать, потому что покамест они мне кажутся только карикатуры на то, чем хотят быть, — все они говорят о двух разных сторонах одного и того же предмета, никак не догадываясь, что ничуть не спорят и не перечат друг другу». Они его просто не знают, этого предмета, — вот и все; и полемика вокруг «Левиафана», спасибо фильму, с великолепной ясностью доказала неизменность и обреченность русского мира. Будет у нас другой Михалков, только и всего; а почтальон Тряпицын из фильма Кончаловского так же будет жить в своей нетронутой, никому не ведомой глубине и будет даже счастлив, пожалуй.

 

источник