«Вы помните ли, какое высокое понятие о благородстве и честь соединялось для нас с именем лицейского?.. Празднуя 19 октября, мы заявляем, что не разорвали связи с нашей юностью, что сколько бы кого из нас не обманула жизнь, мы не с презрением и не с иронией относимся к помыслам, надеждам и мечтам нашей молодости, воспитанной Лицеем!»

Эти вдохновенные строки принадлежат одному из первых, кто подхватил эстафету лицейского братства, профессору Императорского Александровского университета, позднее – академику Якову Карловичу Гроту. В 1832 году окончил он Царскосельский лицей с золотой медалью. Удостоился счастья знать Пушкина, а впоследствии снискал славу собирателя лицейской старины и пушкиниста.

А всё что связано с пушкинскими реликвиями обретает сегодня некий мистический смысл. Будто кто-то незримый подбрасывает загадку за загадкой, дабы не дремали умы пушкинистов: то в лавку старьёвщика или букиниста, то на… толкучий рынок! Верно, и сам Александр Сергеевич «не мог не подивиться странному сцеплению обстоятельств». В истории обретения акварели с ликом юного Пушкина шумная московская толкучка заняла достойное место.

Москва 1928 года. Столица ещё не оправилась после всех разрушительных потрясений, – стачек, революций, войн, – и жизнь в ней кипит лишь на толкучих рынках, кои во множестве «расплодились» в Первопрестольной. Пожалуй, самые знаменитый из них и самый безмерный, Сухаревский, что на Сретенке. Чего только не найти на Сухаревке – и редкий фолиант, и старую утварь, и холст маститого художника, и фарфоровую безделушку!

Толкучка с давней историей: ещё в конце 1812 года, когда москвичи возвращаясь в сгоревшую столицу, пытались разыскать разграбленное имущество, граф Фёдор Ростопчин, московский генерал-губернатор, издал приказ: «Все вещи, откуда бы они взяты ни были, являются неотъемлемой собственностью того, кто в данный момент ими владеет, и что всякий владелец может их продавать, но только один раз в неделю, в воскресенье, в одном только месте, а именно на площади против Сухаревской башни».

С тех пор и зашумело, заволновалось вкруг неё людское многолюдье. Среди московской интеллигенции Сухаревка негласно снискала «титул» антикварной толкучки. Даже после её запрета торговля стихийно вылилась в переулки Сретенки, и далее, ближе к Трубной. Основной торг, как и в старые годы, шёл по воскресеньям.

Пользовался любовью москвичей и толкучий рынок, разросшийся на Смоленской площади. Среди продавцов на Смоленке встречалось немало обедневших аристократов, предлагавших за гроши фамильные ценности. Образовался даже «французский ряд», где престарелые барыни обращались к своим покупателям в платках и картузах не иначе, как по-французски. Но уже к середине двадцатых Смоленский рынок решением местных властей канул в небытие.

Был ещё московский рынок, так и называвшийся Толкучим. Тянулся он вдоль стены Китай-города, занимая всю Старую площадь между Ильинкой и Никольской улицей. Торговля кипела в деревянных лавчонках, реже – в каменных лавках под арками Китайгородской стены. Торговали там всякой рухлядью: сапогами, кастрюлями, зипунами…

Так что, вероятней всего, наша история случилась на Сретенке, у подножия знаменитой Сухаревой башни.

Там, на толкучем рынке Владимир Руслов, сторговавшись с некоей старушкой, купил у неё стародавнюю акварель. Взирал с неё лицеист Пушкин, в задумчивости подперев рукою кудрявую голову. Не узнать сей образ было невозможно, – ведь почти таким же поэт предстал на давно знакомой гравюре Егора Гейтмана!

Старушка была неуступчивой, торговалась страстно, – видно, знала  цену старинной акварели, хоть  и не могла толком объяснить, как она к ней попала. Но  и покупатель Владимир Руслов  не отступал, и, в конце концов, увесистая пачка рублей «сломила»  сопротивление престарелой владелицы.

Слово и дело академика Платонова

Счастье, что неизвестный портрет Пушкина попался на глаза именно этому человеку! Ведь Владимир Руслов, поэт, переводчик с итальянского, слыл средь московской богемы тех лет личностью незаурядной. Более того, именовал себя пушкинистом! Его связывала дружба с таким светилом в сей науке, как Мстислав Цявловский, – ему он адресовал свои письма с вопросами: «Войдут ли две мои заметки в книгу, которую Вы готовите?».

Владимир Владимирович Руслов собрал богатейшую библиотеку, коей недаром гордился, – в его книжной Пушкиниане имелись подлинные «жемчужины», заветные редкостные издания.

Купленный же им на Сухаревке портрет лицеиста-Пушкина пребывал в весьма плачевном состоянии, что и неудивительно, если вспомнить, что хрупкой акварели перевалило уже тогда за вековой рубеж! Увы, и хранилась она отнюдь не в тепличных условиях…

К чести Руслова, он не стал держать у себя акварель, а предложил её Пушкинскому Дому. И получил за неё две сотни рублей, – немалые по тем временам деньги. В те годы, начиная с августа 1925-го, Пушкинский Дом возглавлял академик Сергей Фёдорович Платонов. Учёный признал акварель «разновидностью портрета Чирикова (известного по гравюре Гейтмана)» и современной пушкинской эпохе. Слово академика Платонова прозвучало веско и решающе в хоре знатоков-искусствоведов. Вердикт гласил: портрет – наиболее ранний из всех изображений поэта. Добавим, – из всех известных к тому времени!

Ну, а самого учёного, уверившего коллег в подлинности обретённой акварели, поджидали чудовищные, воистину чёрные дни: против него завели дело, названное «академическим», обвинив директора Пушкинского Дома в создании… «подпольной антисоветской монархической организации».

В январе 1930-го Платонова арестовали и, после заключения в печально знаменитом доме на Шпалерной, выслали в Самару. Ровно через три года в этом волжском городе и завершилась жизнь известного историка, человека чести…

В его автобиографии, написанной  задолго до ареста, есть значимое признание: «Не только происхождение, но и сознательная преданность Москве с её святынями, историей и бытом делали моих родителей, а за ними и меня именно великорусским патриотом». Таким стойким духом и остался академик Платонов в памяти потомков.

Учитель Чириков

Но вернёмся к истории акварели, купленной в Москве на толкучем рынке. Её автор Сергей Гаврилович Чириков – учитель рисования в Царскосельском лицее. В июле 1811-го поступил гувернёром в только что распахнувший свои двери Лицей, где и прослужил ровно тридцать лет до выхода в отставку.

Вы помните: когда возник лицей,

Как царь для нас открыл чертог царицын,

И мы пришли...

Обладал Чириков многими достоинствами: по отзыву директора Лицея был «отменно способен и к повышению чином достоин по своему усердию и искусству в надзоре за воспитанниками». Главное, он умел ладить со своими столь несхожими характерами и весьма резвыми питомцами. Отчего в памяти их остался человеком благороднейшим.

Даже язвительный Модест Корф не без умиления вспоминал: «Очень любимый лицеистами за ровный и приятный характер, за обходительность, за некоторое достоинство, не позволяющее нам таких с ним шалостей, на которые мы пускались с другими; наконец и за сочувствие к нашим литературным занятиям, в которых он находил вкус, потому что сам был поэт». Вторил барону Корфу и лицеист более позднего выпуска Александр Яхонтов, поэт и переводчик: «Старейший и почтеннейший Сергей Гаврилович Чириков, благороднейший и добрейший человек, обладавший замечательным тактом... был живою хроникою минувшего Лицея, и мы осаждали его любопытными расспросами про старину».

Так Ивану Пущину помнилось, как гувернёр Чириков вместе с воспитанниками, «всей гурьбой», после вечернего чая навещал больного Пушкина в лазарете, где тот читал своих «Пирующих студентов».

Позднее в том же лицейском лазарете, уже над кроватью больного Пущина, его друг начертал весёлый экспромт:

Вот здесь лежит больной студент;

Его судьба неумолима.

Несите прочь медикамент:

Болезнь любви неизлечима!

Часто лицеисты, не имея права проводить каникулы в отчем доме, наведывались к наставникам, где неизменно встречали домашнее тепло и заботу. На дому у Чирикова, – его двухкомнатная квартира находилась в арке над лицейской библиотекой, – составился литературный кружок. Издавался «Лицейский рукописный журнал», авторами коего были Пушкин, Илличевский и Мартынов. Да и сам Сергей Гаврилович не чуждался литературного творчества, – его перу принадлежат трагедии в стихах, одна из коих именовалась «Герой Севера». В честь неё задорные лицеисты и дали прозвище своему учителю рисования. Запечатлены на акварелях Чирикова и другие его воспитанники, и все те образы психологически выверены и точны.

Любопытно, что Сергей Гаврилович «рассказывал о каком-то портрете, снятом им с лицеиста Пушкина, "в котором роль играла рука"». Свидетельство значимое! Есть и другое. Так близкий друг семьи Чириковых, передавая в Пушкинский Дом портреты сыновей лицейского учителя, утверждал: «Известный портрет, где Пушкин-отрок, курчавый арапчонок, изображён сидящий, опершись на правую руку, – писан С. Г. Чириковым и потом уже награвирован».

Много ранее пушкинист Пётр Бартенев сожалел об утраченной акварели: «Когда Пушкин был в Лицее, тамошний учитель рисования и надзиратель лицеистов Чириков снял с него портрет; но где он теперь, неизвестно».

Никому не дано было знать, что неведомая и, казалось, навсегда утраченная акварель «всплывёт» на… московской толкучке!

Не благодаря ли урокам Чирикова взлелеян и гений Пушкина-рисовальщика?! Ведь первые навыки обращения с кистью и карандашом даны были им, лицейским учителем.

Однако, Чириков строго оценивал  своего кудрявого воспитанника: «Отличных дарований, но тороплив  и неосмотрителен. Успехи не ощутительны». И чистосердечно заверял: «Легкомысленен, ветрен, неопрятен, нерадив, впрочем, добродушен, усерден, учтив, имеет особую страсть  к поэзии». Нелестно, однако…

Но и воспитанник Пушкин имел о наставнике собственное мнение, написав на Чирикова едкую эпиграмму, его «Портрет». Видно, не столь безоблачны бывали порой отношения учителя и ученика! Перевернём ту страницу: 

Сколько уж поколений почитателей поэта благодарны учителю рисования за его портрет Пушкина-лицеиста! К слову, единственный той благодатной лицейской поры. И уж тогда, как помнилось Ивану Пущину, «все профессора смотрели с благоговением на растущий талант Пушкина».

Вот и Василий Жуковский не без восторга писал о встрече с юным лицеистом: «Я сделал приятное знакомство с нашим молодым чудотворцем Пушкиным. Я был у него на минуту в Царском Селе. Милое, живое творение! Он мне обрадовался и крепко прижал руку мою к сердцу. Это надежда нашей словесности…»

Акварель учителя Чирикова будто распахнутое окно в ту незримую пору, когда взрастал ещё, становился на крыло юный гений.

С «байроническим плащом»

Через годы у акварели объявилась «родственница» – чудесная гравюра. Мастерски исполненная пунктиром, она приложена была к первому изданию «Кавказского пленника». Тотчас, после её публикации в 1822-м, раздались голоса: портрет Пушкина-лицеиста «послужил если не оригиналом, то прообразом гравюры Гейтмана».

На гравюре юный Пушкин в романтической сорочке с отложным воротником (отвечающей моде двадцатых!), а вот накидка на его плече схожа с «байроническим плащом». Таким явился Пушкин российским читателям в зените своей славы. Давалось и объяснение: «Издатели присовокупляют портрет автора, в молодости с него рисованный. Они думают, что приятно сохранить юные черты поэта, которого первые произведения ознаменованы даром необыкновенным».

Тогда же поэт поверил Николаю Гнедичу впечатление от собственного портрета: «Александр Пушкин мастерски литографирован, но не знаю похож ли, примечание издателей очень лестно – не знаю справедливо ли».

Однако, благодаря той гравюре поэт стал узнаваем. Так Ксенофонт Полевой признавался: «…Как и большая часть моих современников, я представлял себе Пушкина таким, каким он изображён на портрете, приложенном к первому изданию "Руслана и Людмилы", то есть кудрявым пухлым юношею с приятною улыбкой». Правда, журналист и критик Полевой ошибался: поэма «Руслан и Людмила» вышла в свет раньше «Кавказского пленника» и пушкинского портрета там не было.

Кто только не пытался «расшифровать» гравюру Егора Гейтмана?! Находились те, кто уверял, – подготовительный рисунок для гравюры делал сам «Великий Карл»! Будто бы Брюллову позировал Лёвушка Пушкин, чрезвычайно похожий на старшего брата, и как говаривали, «был он несколько смуглый араб, но смахивал на белого негра».

Художник Игорь Грабарь выдвинул оригинальную версию. «Пушкина не было в Петербурге, а друзьям его во что бы то ни стало хотелось выпустить книжку с портретом, – полагал он, – Его пришлось искать, и кто-нибудь напомнил о портрете Чирикова. Брюллов, учившийся в Академии вместе с Гейтманом, заменил вероятно прозаический фрак поэтической сорочкой с эффектно накинутым плащом, и получился ни дать ни взять – юный Байрон».

Сказано это много позже, но и современники поэта угадывали в портрете юного Пушкина руку самого Карла Брюллова! Так ли? Да и столь ли важно. Гравюра Егора Гейтмана давно уж почитается классикой. Равно как и акварель лицейского учителя рисования.

Ну, а творение учителя Чирикова долго ещё помнилось поэту, – не случайно на черновом листе «Кавказского пленника» средь портретов любимых им Раевских набросал он и свой автопортрет. Удивительно схожий с акварелью Чирикова: тот же задумчивый взгляд, так же рука подпирает по-детски пухлую щёку.

Неведомый автопортрет

Заветные лицейские годы… Сколько раз уж в зрелые годы обращался памятью к ним Александр Сергеевич:

Воспоминание, рисуй передо мной

Волшебные места, где я живу душой…

Сентябрьским днём 1830-го, в Болдино, на черновой рукописи «Евгения Онегина», его восьмой главы, Пушкин, замечтавшись, рисует Лицей. По памяти, и как всегда с поразительной схожестью, – до мелочей и неброских архитектурных деталей. Даже расположение окон на всех четырёх этажах здания указано верно. Как и само здание Лицея с округлённым фасадом, главками придворной церкви Воскресения Христова, тремя арками. И маленькой фигуркой, в цилиндре и сюртуке, входящим в широкую центральную арку.

Человечек нарисован со спины, он – единственный на пушкинском рисунке: более никто из праздной публики не изображён на листе. Кто же он? Можно ли распознать в нём кого-либо из знакомцев поэта, – уж слишком мизерна фигурка в сравнении с величественной громадой Лицея.

Но подсказка есть! От самого Александра Сергеевича. Вспомним его признание, явившееся в одной из онегинских глав:

Пишу, и сердце не тоскует,

Перо, забывшись, не рисует

Близ неоконченных стихов

Ни женских ножек, ни голов…

Но что за строки легли на тот черновой лист, увенчанный пушкинским рисунком? Да, всё уже давным-давно прочитано, изучено до каждой буквы, да каждого взмаха пушкинского пера. Вот он тот орнамент первоначальных фраз, сбережённый старым бумажным листом. Сцена бала, куда Онегина, подобно Чацкому, занесло чуть ли не с корабля.

«Тут был»

Но прежде Пушкину надобно воссоздать атмосферу того светского бала или же «тесного раута», где Евгению является вдруг Татьяна. Идёт тщательный «отбор» гостей, одни появляются, другие – «замарываются» росчерками пера. В беловом варианте романа все те персонажи обрели истинные свои лица, характеры и… пороки:

Тут был однако цвет столицы,

И знать и моды образцы,

Везде встречаемые лицы,

Необходимые глупцы;

Тут были дамы пожилые

В чепцах и розах, с виду злые;

Тут было несколько девиц,

Не улыбающихся лиц…

А тогда, в Болдино, воображенье поэта буйно метало «свой пёстрый фараон»! Задумавшись, он вдруг, и как всегда неожиданно, рисует (весьма прилежно и со знанием дела) любимый Лицей. Уж не занесла ли в ту самую минуту поэта в Царское Село его быстрокрылая муза?!

Бесконечный повтор одной фразы на черновике: «Тут был», – и диктатор бальный, и нахальный щёголь, и граф, «известный низостью души», – не навеял ли Пушкину мысль, почти сказочную: «И я тут был».

Вот и под рисунком Царскосельского лицея вновь ностальгическое: «Тут был», словно неоконченная подпись.

И не себя ли давним осенним днём изобразил поэт, входящим в арку Лицея?! Если вглядеться очень-очень пристально, то фигурка человека в цилиндре довольно динамична, – ведь он не стоит, как сторонний наблюдатель, а входит под родные своды быстрым, присущим поэту стремительным шагом!

Я думал о тебе, предел благословенный,

Воображал сии сады.

Воображаю день счастливый…

Коли угадан посыл Пушкина, – явлен будет и новый незнаемый прежде его автопортрет! Бесспорно, это лишь версия, и подтвердить её либо опровергнуть мог один Александр Сергеевич! Всё же, думается, – не стал бы он этого делать, и всё потому, что знал толк в мистификациях, любил оставлять потомкам немало замысловатых загадок, кои не разгаданы до сих пор!

Вот одно «за» в пользу сей версии, – признан же маститыми пушкинистами один из рисунков, на коем – маленькая фигурка, в цилиндре и накидке, верхом на коне, за автопортрет поэта! А ведь лица крохотного наездника также не разглядеть. И всё-таки, тот набросок всадника на рукописи «Делибаша» признан… автопортретом Пушкина!

Взглянув когда-нибудь на тайный сей листок,

Исписанный когда-то мною,

На время улети в лицейский уголок…

Если довериться душевному посылу поэта, исключая прочие доказательства, то галерея его автопортретов на рукописях «Евгения Онегина» возрастёт ещё на один, прежде неведомый…

И не явится ли тогда, в веке двадцать первом, ещё одно сокрытое чудо Болдинской осени?! И «тайный сей листок» раскроет свою тайну.

Постскриптум

Но вернёмся к славному празднику: «Лицея день заветный» не забыт ни одним поколением былых лицеистов. Вот не так уж и давно, в 1991 году, Юрий Константинович Мейер, лицеист 74-го курса (выпуск 1917-го) оставил удивительную запись: «Вашингтон. Самая последняя встреча была по случаю 180-летия открытия Лицея. Был я, ещё один последний лицеист Лехович из Нью-Йорка и несколько сыновей лицеистов».

Дмитрию Владимировичу Леховичу, деятелю Белой эмиграции и писателю, сравнялось к тому времени – девяносто, а автору памятной записки, в прошлом офицеру Белой Армии, участнику Гражданской войны в рядах Вооруженных сил Юга России, – девяносто пять…

Черкашина Лариса Андреевна – известный пушкинист, литератор. Член Союза писателей России и Всероссийского Пушкинского общества.

Фотографии:

Царскосельский лицей. Рисуно Пушкина на рукописи «Евгения Онегина». 1830

Сергей Чириков, лицейский учитель рисования. Автопортрет

Пушкин. Художник Е.Гейтман.1822 г.

Пушкин-лицеист.Художник С.Чириков. 1815 г.