27 августа 1981 года не стало великого советского хоккеиста...
Цифра в голове не умещается — 45 лет гибели Харламова. Я проезжаю это место под Солнечногорском, останавливаюсь, подхожу. Ощущение, что случилось все это позавчера.
Цветочки всегда свежие, какие-то шайбы, клюшки, вымпелы...
Каждый раз мне хочется забыть про собственный маршрут — и завернуть в тот поворот, из которого выехала «Волга» с номером 00-17 в августе 1981-го. Проехать, отыскать ту самую дачу...
Я пытаюсь вообразить, дорисовать, каким был его последний вечер. Каким утро. С какими мыслями Валерий Борисович ехал в Москву.
Представляю, как мучительно осознавать, что хоккейная карьера заканчивается. Как раздавлен он был этими размышлениями. Вот не будет хоккея — а что дальше?
Мне кажется, я этого человека чувствую и даже знал. Заглядывая к близким на Кунцевское, стою подолгу у его памятника. Додумываю жизнь Харламова, уцелей он в той аварии.
Пытаюсь представить его, 78-летнего, в главной ложе ЦСКА. У меня получается!
Легко представляю его седым — но крепким. Даже вижу, как выхватывает его камера на трибуне. А юным хоккейным корреспондентам, обладателям аккредитации КХЛ, кажется, что это в порядке вещей — сидеть неподалеку от такого человека. Как сидят сейчас рядом с Борисом Михайловым. Даже дозваниваются Борису Петровичу в имение, задают глупые вопросы — и с каждым годом Михайлов отвечает все раздраженнее...
Я уверен, что Харламов дожил бы до глубокой старости. Сохранив ясность ума и добрую иронию.
Я знаю людей, после смерти Харламова переставших ходить на хоккей. Такой Владимир Винокур. Такой мой друг и наставник Александр Львов. Хоккей для них не кончился, нет — но что-то очень важное оборвалось.
Я их понимаю.

**
Проще всего было бы нахватать сейчас, к 45-летию ухода Харламова, кусков из собственных старых заметок. Сколько всего мне рассказывали Александр Гусев, Мальцев, да и папа Валерия Борис Сергеевич. Все это было бы хорошо и к месту.
Однажды так и поступлю, но не сегодня.
Я общаюсь с людьми, знавшими Харламова. Жадно расспрашиваю. Читаю каждую заметку.
В какой-то момент понимаю, что истории повторяются, идут по третьему кругу. Знаю все-все-все.
А потом приезжаю в собственную редакцию — и мой друг Александр Львов рассказывает вдруг случай, про который я не слышал никогда.
— Стоп! — вскричал я. — Секунду! Давайте-ка сначала...
Мне страшно упустить даже предложение из этого рассказа — в котором Харламов настолько живой и осязаемый. Веселый, азартный. Мне кажется, я вижу его лицо, слышу голос. Сам сижу с ним за столиком.
Послушайте и вы.
— Это была какая-то весна. После чемпионата мира в Финляндии, — рассказывает Львов. — Я — начинающий корреспондент. Харламов приходил к нам в редакцию «Московского комсомольца», очень дружил с Леней Трахтенбергом. А я, как говорится, стоял рядышком. Так и познакомились. А с того чемпионата мира Трахтенберг вез какие-то клюшки Харламова, тот попросил.
— Много?
— До фига. Леня, горбатясь, на себе все это пер. А жил он в Томилине. Клюшки оказались там.
— Надо забирать.
— Харлам за мной заезжает на стареньком красном «Москвиче»: «Поехали в Томилино!» Делать мне было нечего — ну поехали. Нырнул за компанию. А на Валерке удивительный заграничный свитер. Вышиты буквы ВХ. Поймал мой взгляд, улыбнулся: «Мама привезла из Испании. Ручная работа, на заказ шили». Надо б обмыть, говорю.
— Святое дело.
— Харламов отмахнулся: «Не, не, за рулем не буду...» Нет так нет. Едем через Люберцы. А там ресторан — назывался «Подмосковный», если не ошибаюсь. Стоял на семи ветрах — в нем дальнобойщики останавливались, вся местная шпана, кто угодно. Кто-то с нами был в «Москвиче» — робко подает голос: «Может, зайдем?» Пауза. Еще добавляет: «Попьем чего-нибудь...»
— Остановились?
— А «попьем» — широкое понятие. Харлам махнул рукой: «Давай!» Заруливает, «Москвич» бросаем. До этого гребаного Томилина недалеко. Заваливаемся в зал — нам тут же столик. Все гудят: «Ууу, Харлам, Харлам!»
— Еще бы.
— В ресторан попасть было не так просто. Часто на улице ждали. А здесь оркестр играет — а в нем наш друг. Незаметно одна бутылка водки улетает, другая...
— Под оркестр?
— Ну! Дело к вечеру, про клюшки забыли. Танцульки начались, какие-то девки Валерку приглашают. Он не отказывается. Свитер снял — потому что плюсовая температура была в ресторане, так и напиши...
— Ответственный момент.
— Повесил на спинку стула. Пошел с какой-то девицей танцевать. Я тоже отлучился. Возвращаюсь — Харламов за столиком бледный. Про танцы забыл. «Что такое?» — «Свитера нет. Стащили!»
— Ну и как быть?
— Неподалеку сидела местная братва. Иду к ним: «Ребята, так и так. У хоккеиста, известного во всем мире, *** свитер». Они переглянулись. Народ там серьезный. Ладно, говорят, мы сейчас подумаем, оглядимся: «Не бойся, Львович, не пропадет». Ну ладно. А Харламов в слезах: «Как я матери скажу? Она меня убьет, из Испании везла...» Машину там и бросили, про клюшки даже не вспомнили. В Москву поехали на такси. На следующий день сижу в «Московском комсомольце»...
— Голова болит?
— Да не то слово. Вообще не моя. Вдруг звонок: «Это люберецкие. Львович, нашли свитер. Куда везти?» Дуй немедленно в Москву, отвечаю. Гони кого хочешь.
— Неужели привезли?
— Привез парень. По нынешним временам называется курьер. Рассказывает: «Я обратил внимание, по залу все шатался парень лет 25, совсем пьяный...»
— Он и подрезал?
— Да. Подходил к каждому столику: «Я — Федя. Кого-то нужно ***?» — «Зачем?» — «Как зачем? Чтобы вы мне выпить налили!» — «Мы тебе и так нальем, только иди отсюда...» Вот так ходил и ходил. Потом видит — стол, на нем водка. Еще свитер висит. Никого рядом. Водку выпил, свитер завернул в газету. Тут же пошел на кухню, продал за бутылку местной поварихе. Она, видно, кому-то похвалилась. Вот люберецкие ребята раскопали эту историю.
— Всегда знал: язык — враг.
— Говорят — давай-ка этот свитер сюда. Так он к Харламову вернулся.

— Вы ж после гибели Харламова перестали на хоккей ходить?
— Я не только ходить — я писать о нем перестал! Был-то футбольно-хоккейным корреспондентом. В еженедельнике «Футбол-хоккей» сочинял обзоры на разворот, какие-то интервью с Гуреевым... Все бросил.
— Кто сообщил о гибели Харламова?
— Кто сообщил — не помню. Но пил я три дня. А как Харламова отцепили от Кубка Канады 45 лет назад, рассказал мне недавно Фетисов. Я этих подробностей прежде не знал.
— Как было?
— Харламов и не догадывался, что его не возьмут! Приехал на сбор в Архангельское, команда готовится к Кубку Канады. Вдруг появляется доктор: «Валера, тебя Тихонов зовет». Уходит, вскоре возвращается чернее тучи. Молча берет сумку. Фетисов спрашивает: «Ты куда?» — «Все, никуда не еду, Тихонов меня убрал». Харламова Тихонов побаивался. Но Петрова и Михайлова боялся еще сильнее.
— Почему?
— Те и *** Виктора Васильевича могли, если что. Валера-то попроще, добрейший человек. Вот на этом дне и закончился хоккеист сборной Харламов.
— Сегодня вспоминаете фамилию — какая картинка сразу перед глазами?
— Мы очень дружили. У Харламова была однокомнатная квартирка в Тушине. Дверь никогда не закрывалась. Зима, холодрыга, окна распахнуты... Как-то просыпаюсь у него — синий от холода! Как насмерть не замерз?! Знаешь, куда досыпать отправился?
— К себе домой?
— Ничего подобного. Залез под раковину на кухне. Там обычно ведро стоит. Но я ведро выкинул, свернулся втрое. Залез как Кио! Там было теплее. Утром вылезти не мог, вдвоем вытаскивали. Выходим во двор — мороз 30 градусов! Этот красный «Москвич» не заводится. Так мы с музыкантами, которые жили в общаге автобусного парка, его расталкивали. Весело жили...

Юрий Голышак