Сегодня, 14 марта, 110 лет со дня рождения участника Отечественной, поэта Павла Николаевича Шубина...

Здесь — его стихи и его фотографии. Многие фотографии не публиковались никогда.

Ряд стихов в двухтомнике, что мы готовим сейчас к печати, тоже выйдут впервые.
Да и те, что публиковались когда-то — почти позабыты. Книги Шубина в постсоветской России не выходили почти тридцать лет.

Да, и примечание. Упомянутая в стихах Елена Лунц — это его жена. Известная скрипачка сталинского времени. У них с Шубиным был сын.

ПЕСНЯ

У него рубашка
Глаз не отвести.
У него на рубке шашка,
Как лоза свистит,
(Да) — как лоза свистит,
(Да) — серебром блестит,
Злую вражью голову
Встретит — не простит.

Конь его летучий
Выкормлен овсом.
Нет его винтовки лучше
На Дону на всём:
(Эх) — птичью красоту
(Эх) — губит налету,
Волос из косы моей
Режет за версту.

Погляди, девица,
Погляди, постой:
В сте́пу кру́жится Жар-Птица
Над полынь-травой,
(Да) — над полынь-травой,
(Да) — по-над головой.
Не её ль за балкою
Чалил милый мой?

Вороное дуло
Полымем ожгло.
Нарезною пулей сдуло
Красное крыло,
(Эх) — на версту одну,
(Эх) — в глубину ко дну,
Потонула Птица-Жар
Во синëм Дону.

Ой, огонь в кринице
Голубой — не жгуч, —
То плывёт крыло Жар-Птицы
Между дымных туч;
Рыбой золотой
Ходит под водой...
Ты стояла-думала —
Месяц молодой.

1937

НЕМЕЦ

Ты валяешься в канаве,
Немчик с кукольным лицом,
Ты к земле приштопан на́век
Русским сумрачным свинцом.

Пусть бежит ещё на гравий
Крови чёрная струя, —
Пачка блёклых фотографий —
Повесть прошлая твоя:

Ты в Ростове пьёшь абрау,
В Курске жаришь петуха,
Мать твоя, седая фрау,
Носит русские меха.

Трое братьев с неизбежной
Пулей встретились в бою,
Ты последний, самый нежный,
Свято помнишь мать свою:

Шлёшь посылки, шлёшь подарки —
С дамских ножек башмаки,
Полотно смоленской марки,
Ленинградские чулки.

Ходит старая, скучая,
Половицами скрипя,
Плачет старая ночами,
Бога молит за тебя.

Но судьбу твою означил
Не германский бог, не бес,
А рязанец-автоматчик
По дороге в Киркинес.

Ты, к земле припавши ухом,
Слышишь? В Пруссии твоей
Одинокая старуха
Кличет мёртвых сыновей;

Для неё ты всех милее,
Всех добычливее был…
Ох, как я сейчас жалею,
Что не я тебя убил!

Ноябрь 1944 г.
Киркинес, Норвегия.

СНЕГ ИДЁТ

Это было в снегах и вьюгах,
В нестерпимые холода,
В волчьих далях,
В лесных яругах,
В незапамятные года…

На оси замерзает компас —
Ногтем в стёклышко барабань!
Прорубается конный корпус
Из-под Вишеры на Любань.

Без обозов не пропадая,
Без орудий летят полки,
К гривам спутанным припадая,
Пулемётчики бьют с луки:

Бездорожный разбег метелиц
Водит конников по тылам,
И разваливается немец,
Перерубленный пополам;

И слыхать уже вечерами:
В глухих далях лесной зари
Отзываются им громами
Ленинградские пушкари.

Стонут раненые на вьюках,
Торфяная дымит вода…
Это было в снегах и вьюгах
В незапамятные года.

Кони бешеные летели
Стороною моей льняной,
Лес в серебряной канители
Стыл под розовою луной…

Заживились рубцы на теле,
Только памяти нет иной.
Ей сегодня опять не спится,
И не знает она сама,
Сколько зим ещё будет длиться
Бесконечная та зима.
Начала
И всю ночь валится
Снега сонная кутерьма…

Вот и снова мы — постояльцы
Седоусого декабря,
В горностаевом одеяльце
Спит за сосенками заря.

1944

ЧЁРНОЕ ПЛАМЯ
(Цикл)

1
Утешителям не поверишь,
А молиться ты не умеешь;
Горе горем до дна измеришь.
Не заплачешь — окаменеешь.

Злее старости, горше дыма,
Горячее пустынь горячих
Ночь и две проклубятся мимо
Глаз распахнутых и незрячих.

Всё — как прежде: стена стеною,
Лампа лампою, как бывало...
Здесь ты радовалась со мною,
Молодела и горевала.

А отныне всё по-иному:
День дотлеет, и год промчится,
Постоялец прибьётся к дому,
Да хозяин не постучится.

24 ноября 1944 г.

2
Я не предмет воспоминаний,
Я — плоть и кровь, я — наяву,
Я исполнением желаний,
А не желаньями живу.

И если я в разлуке лютой
Три года тело ждал твоё,
То жизнь — вот эта вот минута,
Всё прочее — небытиё.

21 апреля 1944 г.
Мурманские Ворота

3
Окно затянуто парчой,
И смутным сном пурги
Сама зима через плечо
Глядит в мои стихи.

Как я шепчу, глухонемой,
Наедине с тоской,
С такой тоской, с такою тьмой,
С бессонницей такой!

Как медленно горит табак,
И никнет голова,
И остывают на губах
Неслышные слова.

Они, как мёртвая земля,
Как ночь, как вихри с крыш,
Взывают, всей тщетой моля,
Всей тишиной: услышь!

— Услышь! Я жив ещё пока!
Зачем мне быть травой,
Землёю, тленьем… Что — века,
Когда сейчас я — твой!

Умру — тебя не уступлю,
Не в песне — наяву,
Я так — живу, пока люблю,
Люблю, пока живу!

20 декабря 1944 г.
Ярославль

4
Нет, я не верю в то, что ты была.
Ты — музыка, а я глухого глуше,
И даже память выжжена дотла,
И тупостью перекосило душу.

И всё-таки живу. Ещё живу.
Меня зовёт конец моей дороги,
Когда я тенью встану наяву
В последний раз на дорогом пороге.

О, как он был желанен и далёк —
Заветный сон мой, угол полунищий,
На коврике стенном, где спит сынок,
Изба, лиса и серый волк-волчище.

И ты. И всё. Мой дальний путь в ночи.
А я ещё молюсь простому чуду —
Тебе, чужой… А ты молчи, молчи,
Не говори!.. Я только на минуту.

Сентябрь 1944 г.
Лаймола

5.
ЧАКОНА
… А где-то передёрнулись педали
И клавишей прозрачный ручеёк,
Как ветерок, прощебетал у щёк.
И по-цыгански струны зарыдали.

По нашей, кровью залитой траншее
Лягушкой скачет мутная луна,
Но нас не слышит радиоволна,
И скрипка скорбной болью хорошеет.

И верой изуверской, темнолицей,
Она меня из тишины зовёт,
И я молчу не потому, что мёртв,
А чтоб тебе не помешать молиться.

1944
Самбатукса

6
Есть у каждого в жизни
Такая черта,
За которою, кажется,
Нет ни черта,

Ни знакомых богов,
Ни запретных границ,
Окаянного сызмальства
Окрика: «Цыц!»

Только есть человек,
Словно ива, простой…
Это — грёза,
А мир не бывает пустой.

Я однажды шагнул
За проклятый порог
И тебя потерял
И себя не сберёг.

1944
Вяртсиля

7
Е. Лунц

Из ящиков и бочек,
Изверженных со дна,
Мой тихий гроб сколочен
На камне Кильдина.

В нём можно распрямиться
В полроста как-нибудь,
Заснуть или напиться
И ноги протянуть.

Не пьётся и не спится —
Шепчись с окном пустым,
Здесь трудно стать убийцей,
Но можно стать святым.

Вода долбит, как дятел,
По камню-голышу,
Пока ещё не спятил —
Сижу, стихи пишу.

А скалы мылит ветер
Пургою добела…
Как странно, что на свете
Когда-то ты была.

И детство. И салазки.
И предрассветный бор.
Нет, я печальней сказки
Не слышал до сих пор!

Я этих слов недобрых
Обличие забыл:
В пустых китовых рёбрах
От века ветер выл!

И мёртвый пепел снега,
И молчаливый бред
Камней и туч — от века,
Иного мира — нет!

Не памятью-подачкой,
А бурями дыша,
Жива медвежьей спячкой
Косматая душа.