“вместо нас всегда возвращается кто-то другой“
(с) М. Фрай. “Простые волшебные вещи“
“мне нужна точно такая же как она, но только чтобы любила“
(с) боян из интернета.

Возвращаться не надо.
Вместо нас всегда возвращается кто-то другой.
Стой на месте. Рукой разводи мосты.
Строй слова. Рисуй на себе иглой.
Не возвращайся.
Нет силы сиять звездой -
не свети. Остынь.
Мне не нужно той,
с кем всё время кружит над мостовой
листопад -
зачёркнутые листы.

Всё, что было, -
выпито, как коктейль.
Всё, что было выпито, -
будто май.
Отыграл оркестром цветущих дней,
и, в конце, как снег - лепестков метель -
аромат послевкусия.
Вспоминай.

Вспоминать не буду - не забывал.
Возвращаться некуда, Бог с тобой.
Я - не звал.
Но,
город мой - скорых дней вокзал -
если вдруг ко мне приведёт рукой
и сведёт мосты...
Приходи. Такая же.
Но - другой.
Чтоб любила.
То есть - совсем не ты.

Не спасти того, кто не хочет,
чтобы его спасли.
Посмотри - ты видишь? - рука
протянута и пуста.
Просто, всё - хорошо:
и промозглые феврали,
вязкая боль в висках
и тоскливая маята,
это - нормально в целом.
Если рука - не та.

Если рука не та -
Бог не выдаст, и чёрт не съест.
Можно дальше играть пока что
в крестики да нули.
Целы покуда мачты,
их не сорвал норд-вест,
и там, где не ноль, в квадрате
на бесконечной карте
можно поставить
крест.

Я, вот, тоже вчера помыслил:
может, проще на берегу?
Но - не берегу покоя.
Правда,
все корабли
в ходе спасительных миссий -
раскиданы на мели.
Разве что - вплавь по морю,
что, впрочем, смертельный номер...
Точно.

Но ты же помнишь? -
не спасти того, кто не хочет,
чтобы его спасли.

И вот так вот читаешь, считаешь знаки -
в совпадении цвета и звуков в имени,
как собака петляет по следу зимнему
мысль кругами рыскает в полумраке.

Чувства - иглами,
всё - опасно
и
всё - критично,
темно итогами.
Но - как манит,
сияет красками
свет лирической демонологии!
Мир - за гранями
представления,
звук - вне слышимого интервала,
где как будто бы всё - без времени,
но его
бесконечно мало!

Ты же - ведьма?
Значит, ведаешь, чем закончится.
Я-то - Сказочник.
Я - ни черта не ведаю.
Только “пир горой“. А потом, всё прочее -
как захочешь. Что же -
до дня последнего?
То другая сказка. Возможно - страшная.
А, возможно, лучшая.
Всё возможно
в этом мире странном. Но только, граждане,
не пугайтесь - Сказочник осторожен.

Всё получится.
Но -
как тому положено.
Всё случится - но
как природе надобно.
Постоял у края, взглянул в прихожую
зазеркалья - всё.
И хорош, и ладно бы.
И со знаками забавляться нечего,
а не то опять повстречаться с бедами...

Только - я ж сказал - ничего не ведаю.
Это ты скажи мне,
что там - за вечностью?

Самое подлое чувство - конечно, страх.
Но я боюсь -
заглядеться в твои глаза.
Потому что мне слышатся ангелов голоса
и электрическим током,
пульс отдаёт в висках
за секунду до взгляда.
А после - как в янтаре:
ни единого звука,
один золотой рассвет.
Разве что помнится -
кажется, сотню лет
или тысячу лет назад я слыхал свирель.
Впрочем, нет, не свирель.
Это ангелов нежный хор.
Ох, эти ангелы! Крылья у них как снег,
если расправлены в быстром полёте вверх,
если же сложат -
как ночи в ущельях гор.

Жаль, что без устали им не дано летать.
Всех утомляет шумная череда
дней суматошных и чувств раскалённых медь.
Мне не страшны, конечно, ни боль, ни смерть.

Вот только в глаза тебе -
лучше бы не смотреть.

Ходил целый день, в голове крутилась фраза "Где твоя музыка"? Думаю, ну знакомая строка, наверняка, я с ней стих когда-то написал. Ищу по архивам. Нет, нет такого. Думаю "Что ж такое? Не может быть!" Погуглил в инете. А это песня Крис Аивер. 2012 года выпуска. А строка, стало быть, ваще не моя. Но стих всё равно написал.



Где музыка?
Где тонкий переход
тональности речей до ре-мажора?
Где ощущение, как лёд весной течёт
или как ветер, белизною поражённый,
касается травы, запорошённой
черёмухи и вишни лепестками?
Где звук того, как остывает камень
и рассыпается на части отрешённо?

Где музыка?
Где тот водоворот,
в котором чувствуешь, что жив ещё покуда,
что точен шаг - и, значит, повезёт,
тверда рука - и, значит, рядом чудо,
что тот, кто зла тебе желал, паскуда,
услышит музыку сквозь шум, раскроет веки
и ощутит в себе любовь - навеки,
переродившись заново, как Будда?

Где музыка свободы и весны?
Они вокруг. Они - сейчас, сегодня.
Уже сирень в узорах кружевных,
и птицы в небе синем хороводят,
уже нет поводов для слёзных мелодрам,
а, если есть, они не здесь, а там,
где всё и впрямь - наперекор природе.

Где музыка?
Без музыки Земля
себя саму не узнаёт под Солнцем,
теряется, вихляет, как змея,
температурит, морщится, трясётся,
срывает крыши, плачет, где придётся,
и всё тревожится :
Где музыка твоя?

И вот она пришла -
температура.
И жарко обняла - до хруста в рёбрах.
Я скидываю майку, как придурок,
и обещаюсь с нею быть до гроба.

Но, блин, она - коварная особа,
то лезет в сны, то мне мозги выносит...
Короче, с нею жизнь - сплошная ...опа.
И зреют, зреют в сердце гнева гроздья.

И вот - финал. Я прихожу к измене
ей.
Пусть злится до упада.
Я погружаю лоб в твои колени,
и - всё.
И даже Колдрекса не надо.

Как же ты, расскажи мне, справляешься с этим холодом
в этом городе мокром,
повсюду шагами исколотом
и взглядами быстрыми, равнодушными,
с наблюденьем наружным - круглыми чёрными лужами
исподлобья бордюров
за тем, что как будто спрятано,
но не очень тщательно - под нарядами,
под Ламаньями, Гуччами и под Прадами,
под мостами, арками, эстакадами,
отдающими сразу - чёртом, Кензо и ладаном?
Да и ладно бы... Как ты
рядом с ним?
С этим холодом, с этим холодным голодом,
чем ты греешься - видом золота
куполов
или виски с солодом?
Если пальцы ничьи не согреют тёплые,
что спасёт тебя от того, как по полу
от окон наползают змеи -
помогает ли клетчатый плед в постели?
Это всё - будто призрачный свет от месяца -
не спасёт, если что-то пока что теплится
в глубине. Если ты ещё не в равновесии
с этим холодом,
с этим огромным месивом
льда и сырости, льда и серости
с безразличием.
Или -
если меня нет рядом с тобой в наличии.

Всю ночь бубнил по подоконнику уныло
занудный дождь. Все окна в нашем доме
довёл до слёз.

Ругался, что накрыло
всех нас одной эгоистичной комой.
Что все мечтают о любви, но крылья
лежат в комоде, в полиэтилене,
и это значит - чтобы нас любили
на самом деле не хотим, от лени.
Что жизни в нас самих - ничтожно мало,
что лучше б до костей под ним размокнуть...

Я кутался поглубже в одеяло,
и думал - как всё странно стало!
какие нервные, чувствительные окна!

В этом изменчивом мире, Гюльназ, всё - текущий туман.
На закате он белой рекой в Ардебиле струится,
а наутро - уже в небесах.
И под ним Хамадан
смотрит, как облака проплывают вверху вереницей.

Всё меняется. Ты - словно этот туман. Что ни день,
то другая.
Вчера быть светилом бессменным хотела.
А сегодня - как чёрная тень в череде перемен -
и халиф надоел, и дворец, и любовь - до предела.

Но, скажи мне, хабиби, раз всё переменчиво так,
кто нам сможет поклясться, что завтра ты не заскучаешь,
по тому, как он глаз не сводил -
то с волос завитка
на плече у тебя, то с колен?
Как тревожил речами
и молчал.
Как усталой зурной разгонял тишину,
извлекая из струн бесконечно знакомые звуки,
что ты вдруг не захочешь опять, чтобы он был в плену
глаз твоих или рук, или слов,
будто в замкнутом круге?

Что ни день, солнце выше и выше уходит в зенит,
но затем каждый год
в ту же точку идёт беспрестанно.
Это солнце, Гюльназ. Это солнце.
Кто мы перед ним?
Мы - всего лишь туманы.
Текущие в травах туманы.

Актуш обещал за завтра досвести последний кусочек моей первой с ним продюсерской работы - запись чудесной песенки Кати Яшниковой (Каноки) "Партия в шахматы". Очень надеюсь, что вы послушаете и оцените. Ведь послушаете?

"Все тропы знают твои подошвы. Иди уже, пуганый зверь... Не помни полынь. Кури рассвет".
(с) -Дэа-

Жгуч и горек отвар
ранней полынь-травы.
Но горче в сто тысяч раз её аромат,
если нужно пройти по своим же следам назад,
так как за годы они заросли - увы -
новой травой,
и не видят следов глаза.

Только по памяти -
звуков от дальних рощ,
да по узорам теней от немой луны,
откликам мыслей, которые рождены
были в пути,
разве, может быть, и найдёшь -
по лепесткам ядовитых цветов бузины.

Разыщи, волчица, свой след по полынь-траве.
Выйди к реке, где свой начинала путь.
Время, конечно, больше нельзя вернуть,
можно найти то место, где зов кровей
вызвал тебя на свет, раскрывая суть.

По остаткам следа суть разыщи внутри,
несмотря на горький запах высоких трав.
Ляжет полынь и не встанет, назад отдав,
всё, что впитала в багровых огнях зари.
И с луной на небе удвоит её вода.

А сейчас - беги,
собирай бриллианты рос
по своим следам -
пусть тебя не обманет взгляд -
к берегам реки, где они в зеркала глядят.
А найдёшь себя в отражениях дальних звёзд,
не вдыхай полынь -
возвращайся стремглав назад.

Если закрыть глаза и прислушаться к тишине,
можно услышать - чутко
спит за стеной собака,
ниже - счастлИво,
видно,
оставшись наедине,
громко кричат соседи,
выше - гуляет ветер, а во дворе, однако -
дети
играют в игры. Нервно гудят машины.
МКАД за домами шепчет.
Дальше, за ним - пружиня
на светло-зелёных кочках
стаи несутся волчьи. Дальше - закончен вечер -
ночь и вода.
Но ближе
трассы полны звучанием
шин и мотелей редких, и городов, где эхо.
Ближе - шипенье сварок
строек,
они ночами
не засыпают вовсе,
ближе - под кровлей сосен
белки в парке грызут орехи.

Можно ещё услышать, как ты шагаешь быстро
прямо ко мне, не зная -
где и когда и как же,
как самолёты басом
в небе - сегодня чистом -
что-то поют протяжно...
Всё это очень важно
слышать. Но я включаю
чёрный как смоль телевизор,
нервно кричащий ящик,
и заполняют сразу
время потоки звуков
мне правды не говорящих -
там имена и фразы,
там даже не буги-вуги,
просто наборы лишних
слов, ерунда простая -
шум.

Но зато не слышно
как ветер по крыше ищет,
то, чего не хватает.

Под низким небом серым -
там, где камни
со всех сторон, и ни к чему свобода,
в уставшем городе свинцовом, омертвелом,
казалось мне:
так не хватает кислорода.
Я тёк по улицам его, сдержав дыханье,
в толпе замедленных
и разумом, и телом,
таких же, как и я, немых созданий,
скупых на каждый вдох, на шаг, но что-то
сломало небо.
Ты вошла сквозь стены
и обожгла всё горло, губы, вены
ударом чистого как пламя кислорода.
Он переполнил грудь до боли в рёбрах,
до невозможности ни выдоха ни стона,
и, наконец, взорвался в ней, как порох.
И разметал меня на миллион фотонов.
Его так много, что огнём пылает
закат,
и стёкла плавятся, и тело
назад вовнутрь больше не собраться,
былая сплошность
на микроны разлетелась
и тянется к тебе протуберанцем.
Дрожат от бурь планеты, тают скалы
и в реки превращаются мгновенно...

Вот так бы кислорода много стало,
когда бы ты прошла сквозь эти стены.

Но ты всё ждёшь за ними год от года,
и не хватает
ни тебя,
ни кислорода.

Самый одинокий кит в мире издаёт сигналы на частоте 52 герца, в то время как остальные киты -
на частоте 17-18 Гц (http://www.infoniac.ru/news/Samyi-odinokii-kit-v-mire.html)

Огромен океан. Он дышит.
Он тысячами звуков говорит.
Он отражает небо - всё -
а ниже,
там, в зазеркалье, движется неслышно
большая рыба.
Это я.
Я - кит.

Я - кит.
Не рыба, но почти как рыба,
и я зову тебя издалека.
Услышь скорей! И мы тогда смогли бы
измерить океан до неба.
Либо
меня раздавит океанская тоска.

Я - одинокий кит. И я кричу
тебе так громко, что от крика ломит
всё тело. И близки к параличу
морские звёзды.
Я тебя ищу.
Я - как корабль.
Но океан - огромен.

Я меряю его от жгучих льдов
до пасти алой рифовых кораллов.
Хотя, чтоб заслужить твою любовь,
пока ещё старался слишком мало.
А ты - зовёшь меня? Ты не устала?
Не уставай.
Не прекращай свой зов.

И я найду тебя, моя мечта.
И - пусть ты ни черта меня не слышишь,
ни широта, ни частота не та,
но ты увидишь одинокого кита
и всё же скажешь -
никого
нет
ближе.

На улицах чужих, пока далёких,
где в лужах-блюдцах небо остывает,
твои шаги вливаются в потоки
течения людей, машин, трамваев.
Их звук удваивают бдительные стены,
а по траве, ещё сухой и рыжей,
он переносится практически мгновенно
ко мне.
И я их тоже слышу.
Их звук летит по небу с облаками,
по мокрому асфальту, по газонам,
по гулким крышам, он пронзает камень,
он шевелит немых деревьев кроны.
Шаги всё ближе.
Вот - ещё на метр.
Я чувствую всем напряжённым телом -
вибраций ритм доносит тёплый ветер,
и - у меня в груди,
точнее - слева,
им сердце отвечает ошалело,
стучит под ритм шагов, гудит набатом,
как будто входит в ноги дрожь земная.
Я чувствую, что ты почти что рядом.

Вот только имени пока ещё не знаю.

Ты, как всегда, опять меняешь имя.
Какое постоянство в переменах!
Но я его не спутаю с другими.
Пространства ближе, ближе ежедневно,
они пересекаются почти что -
то ль на Арбате, то ли под Казанью,
я точно знаю -
скоро
я
тебя
увижу.

Вот только, как зовут теперь - не знаю.

ночью приснилось, что сочиняю детскую считалку. Вот такую:

Нашему пекарю - дядьке Самвелу
нравилось кулинарное дело,
каждое утро он будто урок
тридцать три булочки с сахаром пёк.
десять - себе и подруге Настасье
десять - своим дочерям, очень классным,
десять - соседям, по две на семью,
кошке, собаке и соловью,
так как последний особенно пел,
если пёк булочки дядька Самвел.

И, откровенно всем вам говоря,
у голосистого соловья
было всего тридцать три любви -
а без любви не поют соловьи.
И это:
Катя и Надя, Лина и Лида,
Лена и тонкая милая Рита,
Маша и Даша, Поля и Оля.
А из соседей: весёлая Молли,
Валя и Галя, Лиза и Света,
Соня, которая любит конфеты,
Ника и Аня, Лика и Таня,
все они дружно живут рядом с нами.
Ну, и, вдобавок, любил он Лолиту,
а также с тюльпанами Маргариту,
Джульетту, Сюзанну, Изольду, Элизу,
Констанцию и Анжелику - маркизу,
Офелию, светлую Галадриэль,
свисты синицы, если апрель,
мышку, живущую под рябиной,
ласточку, с белой полоскою длинной
и домашнюю белую кошечку Беллу.
Кстати. Она соловья-то и съела.

Тридцать две булочки пекарь печёт,
кошка теперь ему песни поёт.

Заметались ветки цветов в окне -
ждут тебя,
и рассвет картонный горит огнём -
тоже ждёт,
и касания ног твоих ждёт ковёр-
самолёт
в ожидании складки багровых штор,
но не я.

Я так долго ждал, столько зим и лет,
что теперь
стал безмерно стар, нелюдим и сед,
как Эльбрус,
я безумных снов и крестовых карт
не боюсь,
не разбудит больше меня ни март
ни апрель.

Я так долго ждал, что уже забыл -
а чего?
Всё смотрел на знаки моей судьбы.
А зачем?
Я метался раньше по всей Земле
от проблем.
Ни синиц не нужно, ни журавлей,
ни тревог.

Я не жду. Но ждут на окне цветы,
и отсчёт
до чего-то тихо ведут часы.
До чего?
И ещё - внутри голоса звенят
отчего?
Говорят, что где-то вдали меня
кто-то ждёт.

Я не жду. Но начали времена
свой виток,
дни ожидания вышли, их - на-
пересчёт.
Я не знаю, кто ты уже - ни теперь
ни ещё,
но открывается времени дверь.
Ты кто?

Два ангела стояли за плечами.
И тот, что справа, говорил: постой,
люби, борись, ещё не кончен бой.
Любовь - она всегда ещё вначале.
Ведь ты и сам - любовь, а, значит, Бог.
Твори ж свой мир прекрасный, бесконечный!
Светились ярким белым светом плечи,
и звёзды звали выйти за порог.

Но тот, что слева, говорил: послушай,
ты научись себя любить вперёд,
когда тебя любовь наотмашь бьёт,
пускай словами - значит, ты не нужен.
Есть у всего свой мыслимый предел.

Тут поменялись ангелы местами,
и светлый тут же чёрен стал стал крылами,
а тот, что тёмен, сразу побелел

И так сказал: Прости и отпусти.
А жизнь свою опять начни сначала.
Не прикуёшь любовь ни лаской ни печалью,
а только душу разобьёшь в куски.

Но тут другой продолжил состязанье.
Держи её - сказал - ведь, пропадёт.
Ну как ещё докажешь, что ты - тот,
кто предназначен свыше небесами?

И вновь сменились ангелы местами,
и кто тут кто - сам чёрт не разберёт.
Кто правду говорит, кто нагло врёт?
Пойду, налью...
пускай поспорят сами.

И - да. Конечно. Воистину воскресе!

И беги, беги -
хоть на запад, хоть на восток
но везде у тебя внутри этот райский ад,
где цветут цветы и повсюду - незримый Бог,
где текут ручьи и плоды на ветвях висят.

Выбирай любой и в ладони бери скорей,
это всё - твоё, ты же сам сотворил их, но
сразу выглянет тихо
из-за деревьев Змей,
скажет: Взял? А вот это
было
запрещено.

Ну, теперь заплати, раз был так безумно рад.
Вон из сада беги, и всё -
позабудь плоды.
Кто тут Бог, кто тут Змей, где остался сад?
Никого. Нигде.
Это только ты,
всё - ты.

Слышишь рельсы? Это -
сердце твоё стучит.
Шёпот листьев? Это -
течёт в капиллярах кровь.
Ре-минором в кармане звучат ключи?
Так вибрирует в гулкой груди ребро.

Это всё говорит в тебе - и твой Бог, и Змей.
От себя не сбежишь, да и, кстати, кругла Земля.
А вот, ежели бьётся чашка на семь частей,
плачет ворон и воет ветер,
то это - я.

Услышишь, как воет ветер,
закрой засов,
если ворон кричит,
занавесь окно поплотней.
заскрипят половицы -
накрой циферблат часов,
завари себе чай с чабрецом с далёких полей.
Шумно за стенкой -
погромче включи пост-рок,
модный с картинками перелистай журнал,
лампа погаснет - просто полей цветок,
чашку помой, если она черна.
Коль разобьётся чашка - зажги свечу,
капни в осколки и комнаты затвори.
А касанье почувствуешь
холода по плечу,
постель расстели
и рубашку брось у двери,
домового
выгони за порог,
погаси свечу, на плече нарисуй круги.

Но, приснюсь -
вылей чай, открывай замок
и окно,
заведи часы
и беги,
беги.

по заявкам читателей сайта poem4you. А с другой стороны...


Говорит - каппучино, салат и стейк.
А в глаза смотрит так, будто я сейчас же
отпущу ему какой-нибудь тяжкий грех.
Накопил их, пожалуй, немало за прошлый век.
Впрочем, и спросишь - сколько,
навряд ли скажет.

У постаревшего Гумберта грустный вид.
Может, дать ему телефон?
Да - зачем? что толку?
Явно, ему хватило уже Лолит.
Даже во взгляде что-то внутри болит.
Сгрызли Красные Шапочки Серого волка.

Впрочем,
что это я напридумала сгоряча?
Я не Лолита. Давно. И - оно мне надо?
Всё - от нехватки уверенного плеча...
Кстати, если оставит двести рублей на чай,
нужно Мите купить сандалики для детсада.

Так... всё будет... скоро и на покой.
Встал. Ты смотри -
расправляет как крылья плечи.
Странный. Смотрит. Чуть не махнул рукой...
Жалко дядьку.
Ведь, в общем-то, неплохой.
Надо было ему хоть сказать,
что ещё не вечер.

Чудной какой-то сон позавчера, запомнился и не выходит из головы. Вроде как дома я с кем-то о чём-то спорю, расстраиваюсь, не могу найти общего языка, куда-то собираюсь. И вдруг решаю позвонить, беру телефон (не мобильный, с трубкой, хотя у меня дома такого давно уже нет). И, вроде как звоню в какую-то службу психологической помощи, пытаюсь объяснить, что нахожусь в полном недоумении, т.к. не понимаю, что я неправильно такого делаю, и почему меня никто не понимает. Причём как-то так говорю невразумительно, двух слов связать не могу, одни эмоции. И мне женским голосом в трубку говорят "Те, кому ты не нужен, придут и уйдут, а кому нужен, придут и сделают всё, чтобы остаться". И я сразу просыпаюсь. И теперь снова не пойму - если я обращался к своему подсознанию, то, вроде бы, сам себе я такого сказать не мог, потому что это какая-то расхожая банальность, к которой отношусь чрезвычайно скептически. А если это не оно, то что тогда это было?

В почти что пустом кафе на окраине города
в переднике белом
девочка
с милой косичкой из чистого золота
до середины спины
на меня так сочувственно посмотрела:
Что ж ты, дядька, ужинаешь один?
Неужели тебе
так, одному,
не холодно?

И, показалось,
вот - бросит свою работу
и сядет рядом,
согреет руку,
улыбнётся,
уведёт за собой в миражи
взглядом
или мягкого тихого голоса звуком,
трепетным говором
южным
заворожит...

Но тут
я немедленно вспомнил,
что я - счастливый!
Значит, мне совсем ни к чему утешения
от любой.
У меня есть любовь.
Не моя, далеко и - мимо.
И, вообще-то, больше не будет уже со мной.
Только это совсем не беда, что её нет здесь,
всё равно она где-то на свете
есть.
Ни к чему опечаленный взгляд,
прекрасно всё.
ведь не зря ж говорят -
он всегда во мне, её дивный свет...

Девочка
с золотистой тугой косой
грустно-грустно
мне смотрит
вслед.

Ты ощущаешь?
Там, наверху собираются капли
и летят до земли тысячи метров сквозь плотный воздух.
Чувствуешь этот спадающий занавес - как в спектакле?
Капли врезаются в землю и бьются, как бьются грёзы,
в сотни мелких осколков.
А знаешь сколько
ждали берёзы, чтоб в них под корою тонкой
потекла по сонным венам вода живая?
Чувствуешь, как под разбухшею серой плёнкой
влажной земли
новых трав и цветов иголки
вновь просыпаются, кожу семян срывая?
Слышишь, как пульс мой стучит под горячей кожей?
Как он твоё выбивает по буквам имя?
Я это слышу.
Я чувствую всё - от дрожи
веток деревьев до поступи осторожной
лиса, спешащего тропами полевыми,
запах капели и листьев, ещё лишь только
через неделю прорвущихся из-под почек.
И -
почти никому не слышный, но всё же стойкий
шелест весны,
нам невидимой тайной стройки.
Он заряжает пространство и днём и ночью.
А вот твоего я сердца совсем не слышу.
Бьётся ли? Живо ли? Гонит ли кровь по венам?
Ты что-то пишешь в ответ.
Значит - да, наверное.
Только всё реже и реже. Всё тише, тише...
Сердце твоё существует в другой Вселенной.

Ты не грусти там сильно, мой друг далёкий,
что в апреле на улице дождь и слякоть.
Мы с тобою не так уж и одиноки.
Это боги рыдают в небе, а мы - не боги.
Что ж нам плакать?

Я поною и буду шутить. Я - крепкий
(это я пока что без смеха и о приличном!)
Так что, если залезу на табуретку, -
разве только стишок прочитать нимфетке
понесерьёзней
и посимпатичней.

Всё отлично.
Давай, приезжай -
поиграем в игры.
Ты соблазнишь меня взглядом и взмахом юбки
и закрутишь мне мысли простой интригой -
это что там под нею скрыто?
Я буду сутки
думать, гадать и мечтать - что же это было?
Мы в это время обсудим:
в Москве газоны,
интерьер, и дизайны, и Путина, и массонов,
корабли, башмаки и - как колется где-то шило,
психологию, и коллайдер, и - что резонно -
про бозон.
Настанет пора прощаться.
Провожу на вокзал,
мы обнимемся у электрички.
А загадка останется - что ж это было, братцы?
Но, как будто бы станет смелей дышаться.
Не грусти. Я займусь разгадкой.
И -
всё отлично.

“You’re frozen when your heart’s not open“ © неизвестный автор текста песни Frozen

И всё пишут, пишут об одиночестве.
И из камня его портрет высекает каждый.
Всё, как будто, не ново...
Что ж тут морочиться?
Ну и, правда, что о нём нового скажешь?

Больно сначала. Так отмирают нервы.
Ноют. Срочно требуют перемены.
Вспышки надежды и искры веры
прожигают все остальные чувства.
А потом уже и не больно, а просто пусто.
Ты здесь не первый
и не последний,
это клуб - для нас, знатоков искусства
верить в сказки и плыть поперёк природы,
годы
всё тебе со временем растолкуют.
Не ходил бы напропалую, без дороги, не зная броду -
не растратился б подчистую.

Осторожные не рискуют, а сидят в своих огородах.

Говорили же “не ходи“ - что толку?
Говорили - сиди за свои забором.
Слишком тянет кого-то с судьбой поспорить,
отыскать в высокой траве иголку,
постоянно кажется - вот уже, скоро-скоро ...
да, как правило, топчут иголку кони.
Вот тогда затихают с судьбою войны -
ты
находишь себя в темноте спокойным,
просто больше уже не знаешь - сколько
осталось времени,
чтоб успеть.

И - душу откроешь,
обязательно будет больно.
А закроешь её - остаётся только
очень тихая, очень долгая,
мирная и абсолютно безмолвная
смерть.

Ищем словА.
Перекатываем их под нёбом,
чтобы
в них уместить все наши чувства -
от самых главных
до промелькнувших лишних.
Кто бы их понял? Или услышал - кто бы?
Пусто вокруг.

Только спокойные ангелы
молча
сидят на крышах.

Но ты всё равно упорно
утрамбовать пытаешься в строчки
все пять сторон
горя, счастья
и безразличия ночи.
Хочешь наполнить смыслом предельно точным
весь миллион мыслей, в тебе звучащих,
впрочем,
все эти смыслы рвутся в неровные
очень неравные
клочья.
А слов настоящих опять-таки не выходит.
Но кто-то находит их и,
кажется, понимает.
И пишет тебе - наверное,
всё можно будет исправить в мае.
Вряд ли это судьба такая.
Ты позвони мне, ладно?
Ты смотришь,
и прячешься под одеяло срочно,
радости не включая.
Как бы - это не тот...
Это опять не та, что надо...

Ангелы головами качают
и курят нервно,
папиросы свои зажигая
от капель апрельского звездопада.

То, что меня всегда удивляло, наблюдая за окружающими людьми, это то, как процесс увеличения их знаний зачастую приводит к ограниченности во взглядах. Это касается всего - музыки, поэзии, литературы, одежды и многого другого. Казалось бы странно - чем шире кругозор, тем больше хорошего человек должен видеть. Ан нет - нам объясняют, что хорошо, а что плохо и то, что раньше мы считали "своим", ценили и любили, мы начинаем считать чем-то низкопробным, недостойным нашего уровня. Сначала с упоением открываем для себя того же Евтушенко, Полозкову, Кудряшову и т.д., а теперь мы-то знаем, что это не настоящая поэзия, нам же объяснили, что они не внесут уже ничего нового в её развитие, зачем читать? В юношестве восторгаемся "Алхимиком" или "Вероникой..." Коэльо, а теперь нам объяснили, что это ширпотреб, поэтому теперь мы их переросли, больше мы их не любим. И при этом, как ни странно, всё время стремимся оставаться "самими собой", "какие мы есть на самом деле". Вся попса - ниже нашего уровня. Поэтому - да, когда-то, в детстве мы любили В. Меладзе и Антонова. Или "Скорпионс". Или Агилеру. Но теперь об этом стыдно даже говорить. И, вместо расширения интересов и поводов для нашей радости, мы их всё время сужаем и сужаем. Потому что нам стыдно радоваться - ну как же, умные люди нам всё объяснили, что нам надо и что стыдно любить. И потихонечку перестаём быть самими собой.
Нет, я понимаю, в каком-то там возрасте радикально меняются вкусы в еде. Этому есть физиологические причины. А в одежде сами мы пытаемся соответствовать своему возрасту (зачастую считая, что и все остальные должны соответствовать именно ему же). Но почему, узнав и почувствовав что-то новое, мы сразу же начинаем отвергать всё, что любили раньше, это для меня загадка. Я, такой, как я есть, в юношестве очень любил Равеля, Грига, Сибелиуса и Пинк Флойд. И группу Машина Времени и Воскресенье. А теперь я люблю ещё много чего - Лорену МакКенит, Офру Хазу, Лару Фабиан, Шаде, Дайану Кралл, Сплин, Мельницу, Лизу Хейл, Вангелиса, Линдсей Стирлинг и Крис Аивер. И, о ужас! , мне нравится Анна Плетнёва из "Винтажа". Это же пошло! - может быть, скажете Вы. А я скажу - ну, значит, что-то пошлое отчасти есть и во мне тоже, я не отказываюсь от себя. Зато это весело. И ещё люблю читать психологические детективы. В плюс к тому, что любил и раньше. Почему-то я не считаю, что следует себя ограничивать только высокорафинированными книгами и произведениями, которые общепризнанно являются образцами настоящего высокого искусства. Если, конечно, мы от них в свою очередь не отказываемся. Для меня - вопрос, что при этом происходит: мы растём, остаёмся самими собой или "деградируем вверх" и быть собой перестаём.

"Какой большой ветер напал на наш остров..." (с) Н.Матвеева

Ветер грохочет большими шагами по крыше,
ветер стучится руками в балкон беспокойно,
хочет о чём-то сказать, чтобы каждый услышал.
Нам это кажется дикой и буйной игрой,
но
ветер настойчиво будит: послушай, послушай!
я тебе выскажу всё, что я слышал и видел!
Он не отвяжется. Видно, ему очень нужен
ты, как единственный в городе зритель.
Он не может молчать, как кроваво пылали пожары,
как в куски разрывалось внезапно вчерашнее утро,
и как женщины самых родных на войну провожали,
и как ждали назад, ежедневно и ежеминутно.
И как ждут уходящих надолго в забои шахтёров,
и пилотов, всего лишь на час улетающих в дали.
Да как просто волнуются: где ты? вернёшься ли? скоро?
и не могут расстаться: кто скажет, а не навсегда ли?
Ветер стучится в окно, и деревья роняет.
Крыши ему отвечают аккордом оваций.
Ветер нас носит - по краю, по краю, по краю...

А у нас всё - дела.
Мы спешим поскорее расстаться.