Вещаю непосредственно с места событий.

Вспышка сверхновая формы выражения эмоций: "У меня для тебя припасено ёбкое выражение".

Утром, чуется мне, это будет звучать не так гениально.

Имеются, однако же, вариации типа "ёбкое междометие" и пр.

Сквернословлю много, как восьмиклассник. Курю как в одиннадцатом. Ну ё-моё, пацаны, где мой Большой Каретный?

Когда курить душно, душой наружу выворачиваешься, осыпаешься в пепельницу каким-нибудь ёмким междометием, потом думаешь заорать благим матом, но снова изображаешь приличие на грани, все грани приличия и демонстрируешь многогранность своей натуры, разговаривая о работе, развлечениях и о работе в сфере развлечений.

Не город, а уёбские тропики.

У монеты нет четвёртой стороны, у меня нет второй правды. Всегда под чёрными парусами и под лёгкими наркотиками возвращаются эти люди к вам в квартирную гавань. Тысячи раз слышали эти истории, и снова, и снова, как будто это ещё имеет какое-то значение, как будто ничего не происходило в промежутки между жизненными неудачами и осознанием того, как раньше всё было хорошо. Осточертел звон в пакетах, пакеты по карманам, хронический глубокий кашель, жетоны на метро в кошельке. Дворы, псы, никчёмный русский рэп, секущиеся волосы. Какое к чёрту море, какие переживания - сплошной мат и пальцы колесом. Братья и сёстры, рубите бабки, живите по понятиям, любите друг друга. У монеты есть четвёртая сторона, а вторую правду я предпочитаю первой.

А эта вот стоит у меня в коридоре, такая красивая. Наклоняется, чтобы застегнуть ремешок на босоножках, и длинные волосы свисают ивово-пшеничными прядями. Чёрт возьми, как будто она никогда не носила эту блядскую короткую чёлку, как будто всегда была такой веснокрылой! Я сижу и любуюсь её пальцами, знаете, такими пьяно-пианистичными, тонкими. Что-то там не получается с ремешком - она по-детски хмурит свой аккуратный пряничный лоб и шутит невпопад. И все уходят, и я засыпаю за недопитым столом, и я засыпаю, и я засыпаю.

Бездействием прямо по вене - бах! И лежишь на полу, и ничего не хочется и так вот в ковёр: фыр-фыр-фыр-фыыыыр. Мысли какие-то тревожные, а всё же неспроста, ох как неспроста.

Город не спит, городит всякую чушь, набивает рот словами и ныряет во всеобщее взаимонедопонимание. Такси, безликие улицы, огни, двойная сплошная. В крови - какое-то дикое животное, рвётся, стремится, клацает зубами, перекусывая мне руки, рычит, бросается в чьи-то объятия и тихо мурчит, притворяясь домашним. Ритм, барные стойки, взгляды с поволокой. Я не против, но на утро так противно, так противно, что приходится начинать всё снова. Снова и снова, пороки и грешники, стаканы и рюмки, музыка, биты, дурные биоритмы. Мама, что твоя Дарья творит! Мама, где ты? Спаси и сохрани. Спасибо и прости.

Вот взять, например, огромный прыщ. Огромный-преогромный абстрактный аллегорический прыщ. "И вдруг вселенная вся загноилась и сузилась до размеров прыща". Но вселенная-то она такая огромная-преогромная, что ей похуй. А вы все заладили: "теория относительности" да "теория относительности".

Я июнево схожу с ума, когда маятник майских влюблённостей бьёт меня по голове, наказывая за любовь к людям, которые не объясняют своих слов ничем, кроме улыбки.

Пусть разорвётся

          в аплодисменты

эта вселенная,

в которой есть

ревущие маем

                  Невские

                             проспекты,

Арбатское лето,

Манежная лесть.

На площади – тысячи,

а может, десятки,

а может один,

                        кто

                               так

                                    громко кричит.

С меня, как обычно,

как взятки – так гладки.

С тобой неприлично

ходить эту жизнь.

Шумы, отпечатки,

дворы и машины,

ревёт духотой

революции дух.

Я

          вырываюсь,

                         нетрезвый и шаткий,

из крепких и липких

                                  июневых

                                                     рук.

Могу фристайлить часами, йоу!

Некоторые рыбы успели умереть, а остальные решили обгладывать их скелеты. Зрелище нынче в аквариуме наизавораживающее. Но я о том, что ведь нужно знать, кто есть Скайуокер, а кто (ого-го!) Вейдер. У меня на шляпе специальная дырка для карандаша, и я рисую стены цвета топлёного масла с таким непринуждённым видом, будто они состоят из сплошного асфальта, а не из трещин и белых ловушек для прислонившихся спин. О чём мне тебе рассказывать, о чём мне тебе курить, зачем мне тебе обветренно улыбаться? Послушай - у дождя пульс участился, у дождя нервное переутомление, он становится снегом и стремится в Канны. И град, град бьёт тяжёлыми снарядами по чешуе утопленницы-Невы. И где-то далеко-далеко сижу я, сижу и курю ни про что, улыбаюсь ничему, рисую по памяти. В шляпе, с красным карандашом и с мыслями о том, чего не могу успеть, если не захочу. А ну и пусть. Будь что будет.

Опять сильно хочется сложить ладони и помолиться. К чему бы это? 

Мне не хочется говорить, про то, как ветер, или про то, как утро, или о кофе, или о сигаретах, или о барах и как там грустно. Всё это - из разряда ощущений. Может быть, приключений. Образов, заноз в воображении, мозолей в памяти, заносов по одному метру. А ты попробуй опиши иначе. Просто. Без претензий, без упрёков, без этого извечного "сигаретного дыма в глазах" и "каракатицы-непогодицы". Чтобы доступно, чтобы просто, но не до гениального. И чтобы не получилось. И чтобы снова говорить про то, как остывший чай перед выходом и как пятнадцать минут тающего льда под ногами.

Десятый раз над одним и тем же. Своего рода юбилей, знаете ли.

Наверное, самая странная и самая лучшая традиция во всей этой несуразной моей жизни.

Уже даже не пытаюсь сдерживаться. К финальным титрам приберегаю неотрепетированную истерику и не вполне объяснимую эмоцию.

И больше ни над чем. Ни над чем. Хотя я уже рассказывала об этом много раз. Да-да, так и было, много раз об этом рассказывала. Так и есть, да-да, рассказывала много раз.

Без запятых, как полагается.

Ой, я прям мандражирую, знаете ли.

Ни за кого я не болею. У меня насморк просто.

С праздником, дорогие москвичи и гости столицы.

pic.: Меня это как-то завораживает, что ли.

Угадай, где наврала.

Здесь столько зеркал, что не попасться в них просто невозможно. И каждый день, прожитый в страхе, живёт ещё и в отражениях - во множественных отражениях, чьё несовершенство усиливается идеально ровной поверхностью и дневным светом. За окном - солнце, за окном - буря, за окном - пасмурные голуби предвещают плохие приметы и садятся на плечи карниза. Ловушки зеркал, расставленные по всему дому захлопываются неожиданно, не отпускают на волю, не дают покоя. Я снова попадаюсь. Как, впрочем, и Антуан Рокантен, и как все похожие на меня и на нас. Зеркала не выпускают из дома, выводят из себя своей справедливостью. Ближе и ближе, ресница к реснице, каждая пора на коже проникает в другую плоскость, каждый жест кажется настолько отвратительным и неуместным, что от этого зрелища становится всё труднее оторваться. Я вижу эти разные глаза, в которых красно-розовый цвет празднует очередную победу, я несколько раз поднимаю и опускаю правую бровь, завороженно наблюдая, как углубляются борозды морщин на лбу. Четыре отражения одновременно скалят зубы, ненавидя друг друга, ненавидя каждый мускул, каждую складочку, из тех, что моментально образуются под глазами, стоит мне натянуто улыбнуться. Резко отстраняюсь от этого зрелища, делаю шаг назад, два шага назад, но уйти по-прежнему не получается. Теперь вместо неровной поверхности кожи я вижу просто красно-серо-белое пятно на месте лица. Взгляд опускается ниже - и всё, что заставляет его подняться снова, - это вовремя накинутая на плечи кофта, длинные рукава которой защищают руки от неприятной возможности попасть в зеркало. Пожалуйста, только не подумайте, что я жалуюсь, и уж, тем более, не надо считать, что я преувеличиваю. Конечно, сказать, что я смирилась со всем этим, было бы явной ложью. Я по-прежнему сохраняю то самое, что умирает последним и тщетно пытаюсь придумать лучший выход, чем все эти, безусловно худшие, которые имеются в моём распоряжении. Но отношусь к этому гораздо спокойнее, чем раньше. Любая попытка найти в себе хоть что-то положительное, хоть какое-то качество, которое устроило бы все мои отражения одновременно, заканчивается новой ошибкой, очередным тупиком. Но и это тоже, как оказалось, вполне нормальное состояние. Привычно, всё это до ужаса привычно. Попадаться в зеркало и понимать, что какой-то части тебя никогда не было и не будет. Бояться выходить из дома, зная, что тебя не должно быть и никогда не будетв какой-то части этого мира. Предупреждать заранее, вместо того чтобы разочаровывать позднее, но всё равно разочаровывать. Привычно. Свыклась, привыкла, скоро смирюсь. Но иногда, знаете, изредка, даже совсем-совсем редко хочется хотя бы на час, хотя бы на минуту, хотя бы навсегда, стать другим человеком, красивым человеком, чудесным человеком, привлекательным человеком, который бы не прятался за рукавами, кремами и брюками даже от собственных отражений. Подойти к зеркалу, осмотреть себя со всех сторон, и, заплакав от счастья, выбежать на улицу.

Стучит-стучит, а потом разрывается, задевает осколком лёгкие и даёт понять, что скоро снова восстановится. И снова постучит. Бешенство какое-то, ну ей-богу. И мне Богу, пожалуйста.

Это был очень странный, неожиданно идеальный кадр. Когда на экране твоя жизнь, такие редко получаются. То ли режиссёру не везёт, то ли оператор всегда забывает плёнку, то ли подходящие актёры никогда не являются на съёмки вовремя. Чёрт его разберёт этот жизнебизнес. А тут вдруг такая удача, такой редкий эпизод, идеальный кадр. Чтобы совпали настроения одновременно у цвета, звука и времени. И декорация - не какая-то там фальшивка, не студия с зелёными стенами, но всё-таки временная, реконструктирующая последние шесть лет жизни. -А помнишь, как... -Да помню, конечно, а ещё это, ну... И ещё по одной. А напротив - улица, фонарь, бродит где-то Воланд со своей свитой, отгоняя от нас людей. И ни души, ни одной живой души вокруг, только эта наша бездуховная душевность, от которой я, наверное, никогда не смогу отвыкнуть. Чистые пруды, беззастенчивые игры, дым, половина шестого. Я даже могла вслух сказать тебе то, что было написано на книжке с белыми медведями, но это бы испортило импровизацию. В финальных титрах могла бы быть пара благодарностей, но кто из вас внимательно смотрит финальные титры? Tbcntnd. Необъяснимо, хотя очень-очень понятно.

Нужно просто выйти из квартиры и прийти в себя. Не зная пути и, тем более, не зная тайных лазеек. Не сокращать, не ловить машины до метро, не останавливаться у палаток со свежей прессой. Не путать путь к себе и путь, которым можно прийти в себя. А если вдруг не получится, то продолжать идти. Идти и идти. А потом раствориться в чашке самого короткого месяца в году, испортив вкус его предпоследнего глотка.

Не нужно выходить из себя и приходить в квартиру. Знаю путь, даже знаю, какими дворами пройти, чтобы сократить.

"Путать путь" - это звучит как раз так, как и должно было. Ни одной буквы "р". Ни одной перспективы. Страх перемен.

А это уже звучит совсем не так.

Не знаешь даже, каких советов придерживаться и где оставить преджизненное письмо. В результате получается только многоточие после знака равно. Всё равно. Бежевый женский голос зовёт в свои гофрированные сны, почти увлекает историями в жёлтую свою ночь, розовеет гласными, пробуждая  почти алые воспоминания. А между алым и красным, унизив всех отсутствующих художников, взяли и поставили вопрос, взяли и поставили в угол, взяли и не отдали. Знак равенства. Чёрт бы побрал это ваше равенство. И бог с этими вашими знаками.

Терпеть не могу, когда люди не видят разницы между тем, что они говорят, и тем, что они говорят от своего имени.

Сейчас не смогу сформулировать. Если когда-нибудь смогу, то сформулирую.

А в устной форме так классно звучало, так классно звучало - все даже аплодировали, а некоторые даже рыдали, когда я на пальцах объяснял!

После всего произошедшего уважаемый Первый канал обязан на мне жениться  практически окончательно перестал быть уважаемым мною.

Так просто всё. Но это я так, просто.

Есть у некоторых людей такие глаза, цвет которых меняется вне зависимости от того, сколько у меня было попыток и сколько я сломала карандашей. Никогда не умела изображать именно то мгновение, которое можно описать всего одной шариковой ручкой. Повторяла линии. Линиии повторяла - вот и всё. И хоть бы раз поймать этот цвет. Чтобы он был таким, какой он есть на самом деле. Чтобы светился, понимаете - све-тил-ся, а мне не приходилось бы придумывать всякие определения своему неистовому полуночному напору на чистотелые листы. А потом вложить в папку очередной карандашный набросок и проебать нахуй эту папку. Вместе со всеми вложенными в неё письмами, листами и листьями. И чтобы кто-нибудь её не нашёл, и чтобы никто больше не понял, о чём был этот цвет.

 МУХАдлинныйшнурок (21:03:23 9/02/2010)
статично

МУХАдлинныйшнурок (21:19:51 9/02/2010)
Честно говоря, у меня скорее погано, нежели статично,
но, так как всегда, когда у меня погано, я отвечаю, что нормально,
а нормально, по-моему, звучит погано,
я нашла более-менее подходящий синоним слову нормально и ответила, что статично.

 МУХАдлинныйшнурок (21:20:51 9/02/2010)
А всё это я написала, чтобы разговор не ограничивался двумя фразами, так что ответа, в общем-то, и не требуется.

Просыпаться в пять пятьдесят девять, от того, что хочешь спать. Просыпаться в час тринадцать, от того, что совпадают числа. Пить невкусный кофе, потому что нет кофеварки. Мыть кастрюлю, сливая гущу в раковину, потому что не веришь гаданиям. Курить невкусные сигареты, потому что на лестничной клетке всегда начинает тошнить. Терпеть головокружения, потому что это стало привычкой. Принимать холодный душ, потому что жарко в квартире с открытыми окнами. Каждый день думать о ценности упущенных возможностей и приходить к выводу, что становится страшно что-то менять. Пару лет назад, когда всё могло снова пойти по-другому, мне дали список того, что мне нельзя делать. Что мне ни в коем случае нельзя делать, если я хочу что-то изменить. Изменить надолго и измениться самой. Когда я поняла, что этот список представляет собой подробное детальное описание моей жизни, я выбросила его к чертям собачьим и разграничила понятия "спокойно жить", "спокойно дожить" и "умереть спокойно". И, знаете, всё чаще и чаще ловлю себя на мысли, что перемен не требуют наши сердца. Перемен не требуют наши глаза. Перемен? Мы не ждём перемен. Герои погибают, кумиры забываются, твари дрожащие уходят бесследно. Сколько бы раз мне ни назначали сроки, сколько бы раз на мне ни пытались отчеканить срок годности, но всё время мешает это самое "бы". Как будто действительно, как будто без всяческой драматизации происходящего, как будто на самом деле есть ещё незавершённые дела, есть какой-то непостижимый смысл, есть цель. И ради чего-то такого, неведомого, осмысленного, но беспощадного, и надо иногда переосиливать себя и вставать в шесть ноль одну. Хотя бы потому, что где-то ещё не разучились готовить вкусный кофе, а в час четырнадцать числа уже не будут совпадать.

Папу люблю. Не очень-то люблю слово "люблю". Никак не могу позвонить и извиниться за свою плохую дочерность.

Так уж мы устроены. Пап любим, понимаете ли. И стены какие-то выстраиваем. И никак, ну никак, ну вот прям до слёз.

Было бы неплохо начать как-то поактивнее контролировать свою жизнь, что ли.

Что творится, что творится, что происходит, что творится, что здесь нахуй творится!

Нет, ну бывает и наоборот, конечно. Всё наоборот. Наоборот.

Господи, да кто придумал это слово вообще!

Наоборот!

Вы вслушайтесь только:

на

о

бо

рот!

Я предпочитаю пить в мужской компании. Но мужские компании, к сожалению, не всегда въезжают, что это происходит из-за отсутствия разговоров о шмотках и свиданиях, а не из-за наличия половых членов и сопутствующих перспектив. Пользуясь случаем, хочу передать привет всем пацанам и девчонкам. Йоу! Поставьте, пожалуйста, какую-нибудь весёлую песню.

Слушайте, я просто вот взорвусь сейчас, если не скажу.

Вот уже сколько-то там (уверяю - много) месяцев в моей голове со всеусиливающейся регулярностью постоянным рефреном возникает одна и та же фраза: "Слушайте, да я же никогда не жила! Так получилось, что я никогда не жила!"

Вариации имеются, но с ооооочень небольшими отступлениями от оригинала.

Пишу это в надежде на то, что смогу от этого избавиться, если кому-нибудь расскажу.

Вы все такие красивые, такие красивые, что я даже не знаю, зачем я тут сижу с такими руками красными.

Потерянное не всегда хочет быть найденным. Принципиальное различие заключается в принципах. В произношении, в произнесении, во взаимопроникновении и проникновенных разговорах. Приходит время глупцов, проходит время глупцов, что-то происходит в это глупое время. О чём-то хотела сказать, боялась звонить без причины. Но это всё ничего. Ничто. Нечего тебе сказать. Временно буду просто глупо улыбаться.

С каждым новым днём всё хуже лёгким. Нелегко лёгким, и кожа всё патриотичнее. Натуральное бело-сине-красное под слоем искусственного жёлтого. Даже кажется, что почки - это что-то серьёзное. А почки - это весна, до которой традиционно приходится доживать.

Я просто не могу молчать, когда все эти напоминания приводят к фразам о случайных стечениях обстоятельств, о стекании пены на стол и высыхании капель в салфетковых предысториях. А может, так и надо. Надо, чтобы были порванные этикетки, смятые простыни, чтобы были почти беспричинно обветренные губы и чтобы непременно приходила вечером мама и начинала вдруг показывать старые фотографии и свои студенческие билеты. И чтобы были люди, которых уже нет, были чёрно-белыми, безымянными, с немного растрёпанными коричневеющими уголками в рамках одного кадра. И я, чтобы я, отвечающая за все свои поступки и ответственная за всех, кто меня не приручил, растирала случайность синих чернил по растрескавшейся коже рук, проклиная былую беспечность и разрывая неудавшиеся строчки нажатием пары клавиш. Стремления, достижения, ритмы, пьедесталы, падения. Выбор, выбор, он, знаете, есть всегда. Но вот именно сейчас, именно во всём этом многообразии путей, понимаете, очень хочется остановиться и подумать, но так холодно, что не то что подумать - остановиться уже невозможно. И все стремления в результате заключаются только в скачках температуры на сорок тире пятьдесят градусов. Надо бы научиться молиться, а то все мои разговоры с Богом ограничиваются словом "прости".

Знали бы вы, какую я сейчас натворила хуйню, пацаны, ох.

А рассказывать-то нельзя! Договоренности всяческие.

Так и живём.

Да нет, всё хорошо, но просто, понимаешь,

я не в своём вкусе.

Нет, блядь, вот вы мне скажите хоть на ушко-ушище:

что вам всем здесь надо, а?

Василеостровское тёмное. Капельку ближе, а чем ближе, тем реже. А чем реже, тем муторнее. К чёрту компромиссы - я подчиняюсь. Если правильно подчинить, конечно.

Весь этот огромный микрокосмос покрылся пылью, в моих скафандрах поселились сквозняки. Так близко к звёздам я не был ещё никогда, и теперь чувствую себя готовым взорваться от недостатка кислорода. Летел, стремился, выполнял команды, присланные с Земли - а всё зачем? Горю от горя, а горя-то и нет. Бреду от бед, а беда не приходит одна. Быстрее, быстрее, через тернии в воздух. Чтобы плюнуть солнцу в лицо и отныне говорить о нём так, как будто оно всегда писалось с маленькой буквы.

Жил-был человек, который ходил только по белым полоскам на пешеходных переходах. Ну вот боялся он на асфальт наступать . Всё время, значит, переступал его. Переступал-переступал человек, а однажды задумался и случайно наступил мимо. О чём же можно было так задуматься, чтобы взять и забыть переступить - непонятно совсем. Потом-то человек этот умер всё равно, а если не умер, то когда-нибудь умрет. Так что и похуй, в общем-то.

Маюсь.

Прерываюсь, чтобы читать Хармса.

Читаю Хармса, потом прерываюсь.

Опять двадцать пять

часов не спать.

Не прошло и чёртовых трёх недель, йо-хо-хо и очередной стакан ром-колы!