Пачки леденцов не умеют хранить секреты. Герда в исступлении гремит горшком с розой по остывшим батареям, зовёт Кая, прокручивает колёса зажигалок в своём горле. Соседи её стучат по крепким потолкам швабрами, звонят в закрытые на карантин двери. Кай не одевает зонт на Снежную Королеву, снимает с неё белое кружевное бельё и продолжает мёрзнуть сердцем, горячась от попутного возбуждения. Герда губит цветы, забывает кормить рыб, уплывающих к потолку, травится в газовых камерах нервного переутомления, продолжает взывать к учащённому пульсу пустых батарей. На её позывы приезжают медики-пожарные, тушат Герду, лечат нервы. Сказки тают, оставляя только кислый смог над городом холодного кафеля, сгнивших цветов и продрогших улиц. Кай стирает номера из телефонной книги, копит силы на новый бросок, Снежная Королева обречённо возвращается с протухшего балкона и одним выдохом гасит свет в похотливой кровати, обдавая героя чьего-то детства запахом табака и Орбитнежнаямята. Герда доверяет секреты голодным рыбам, пачкам леденцов и документам Майкрософтофис, выбивает зубы зеркалам и хоронит себя заживо под одеялом из Икеи, продумывая распорядок следующего дня и жалея, что пачки леденцов не умеют хранить секреты.

Авторы волшебных историй, к счастью, умирают с улыбками на синих губах и не знают, что случается с их героями в дальнейшем.

Мир-кальян, наполненный перепутанным виноградно-дынным

табаком, остужает угли, метеоритным дождём арабского языка

падающие в пустую глазницу чашек, бурлит портящим причёску

дождём. Девушки смеются, девушки платят, девушки гуляют,

смотрят на меня похожими глазами. Глаза-рыси виляют

кисточками ресниц, подкупают неподкупное, тают в 

густонаселённом дымом облаке. Глаза-зайцы ждут охотничьего

звонка, смеются светопредставлением мельтешащих прохожих

из окон, бегают по клетке мыслей от новых текстовых сообщений.

А прохожие по горло сыты, подвязаны лентами, по пояс звеняще-наивны и полностью пьяны. По городу мчатся лимузины, начинённые взрывчаткой со средним образованием. Смешные искры, взрослеющий напалм. Ежемайно, полновесно, аргументировано. Ждать, бежать, похолоданием визжать на всю улицу, укрываться от выпущенных из-под тетрадных листов юношей. А у нас взгляды, суши, роллы, мохито, зонты, кофе, минеральные стаканы с лимоном, три шарика мороженого, пепельницы, виноградный дым, дынный запах, Хургада и Давидофф Эвелины, прошедший день рождения и серьги Надежды, смех и бледные джинсы умывшейся Маргариты, Венгрия и зонт-малыш Евгении, неудавшиеся вспышки фотоаппаратов.

Uh, как же мы все сегодня испортили укладки и обзавидовались выпускникам.

Я бы могла стать одним из тех «завтра», которые варят кофе на раскалённом полуденном подоконнике и мажут на бутерброды зарядившиеся за ночь аккумуляторы. Сидя на половине недоклеенных обоев и рваных евроокон, свесив ноги-шарниры с балкона кукольного домика и переставив местами брови и занавески. Я бы никогда не стала тем «вчера», которое стирало стеклотарой чужие года и вдыхало прогнившую штукатурку с облупившихся ногтей буйных нервнобольных. Мы бы снова брызгались слюной, смеясь над невозможностью сожрать небо без приправ. На мне было бы пальто в крупный цветок и кудри размером со взрослого барана, а на небе – ни облачка. Я бы жила тем «сегодня», волнообразным и режущим слух воздухом губной гармошки, типичным пикником на обочине и в глубине вишнёвых тропиков Ботанического сада.

Одним из тех. Капельница тянется с неба, обвивает подошвы и горло, портит подошвы и горло, впивается в нервы, смущает художников-эстетов и не вызывает интереса, хотя иначе нам и не о чем было бы поговорить. Небо-то уже сожрали.

Люди-промокашки торчат на исписанных столах автобусных остановок. Концентрированный запах уринотерапии асфальтово-бетонных процедур навязчиво гонит гниющих воробьёв к скованному току линий электропередач. Ты заранее решаешь что-то про турецкие берега, вкус кокоса в капуччино, зеленоватый подъём к необкатанным склонам снега и от беззонтового дождя растёшь грибом под пнём расстрелянного каплями смога. Мне-то что. Мне сладких танцев под открытым небом горсточку-другую, вихрь испорченных краской неуложенных волос и трамвай-перекати-поле. Через титры остановок имена и лица скомканных временем людей, окна с вечно открытыми форточками и пластиковые игрушки турникетов. Тебе-то что. Губительный воздух надушенных поцелуев, душные куртки и мокрая обувь в бензине токсичных луж. А у меня муза на семьдесят семь процентов состоит из токсичных отходов, кстати, ты знаешь. И я забываю звонить ей по пятницам. Так-то. Чтобы тебе было со мной сложно, сначала будь со мной ласков. Я рыба голодная, что не станет жалеть своих губ, подплывая к рыболовному крючку с червяком дешёвого комплимента. Срываюсь, рву губы зубами, крючком и губами, впиваюсь в надежду на нелогичную самооценку. Блядь, мужики, девушки же прекрасно понимают, что, когда вы их зовёте на нынче такие модные шашлыки, то предполагается, что там будут жарить не только мясо маринованное. А когда вы угощаете кофе, то считаете нас обязанными до гробовой доски с далеко не вашими инициалами. И все ваши обещания, ба, да к чертям собачьим, кошачьим и на кладбище домашних животных. Сессия? Забудь это слово, миром правит любовь человека к человеку и ядерному оружию.

Немного риторического.

А это, кстати, всегда так получается, что, когда девушки с избытком комплексов и намёком на активность процессов нестандартного мышления в молоденьких головах едут за туфлями своей тошнотворной мечты, то в результате срываются и покупают себе очередные белые кеды?

У нас целыми днями включен свет. Не потому что мы забываем, а потому что мы слепые инфракрасные лучи, проникающие в сетчатку глаз и бездны чемоданов.

Когда у кого-то появляется интерес ко мне, а поиски  увенчиваются победой, я теряю желание продолжения.

Ураган Катрина сносил мой Новый Орлеан к берегам Москвы-реки. Не помню, когда перестала пользоваться схемой линий московского метрополитена и начала действовать по мастям переводных стрелок, подтасованным интуицией в точном выборе маршрутов. С горожан сдирало куртки, рвало в клочья деревянные от лака причёски, наматывало на ус знания, полученные через проветренный вихрем блютус на ухе. Номера банков, новоиспечённые предатели, поедающие самые маленькие куски торта, соседние квартиры, предназначенные для получасового опоздания. Мы мешались, менялись, путали косы, спешили, смущались. Синоптики, эй, слышите, вы полное дерьмо, вы неправдоподобны, ради вас я оставляю зонт в прихожей и тону в Катрине, имеющей совершенно другое имя. Несовершённое совершенство? Секундочку, а как же растворимый Нескафе и банка крови в твоих картинах из струйных картриджей Эпсон? А мне до тебя две остановки и двадцать минут. И двадцать пять часов смерти хоффмановских бабочек. И, и, и, и. Я бы сейчас поседела, но сижу с выжженными секущимися локонами, собранными в соломенно-чёрный хвост. Хочу смотреть «Placebo» Часовитина, плакать о кролике с ожирением и короновать творчество-дом (как хорошо менять местами, не дожидаясь очереди) чашкой без кофейной гущи. Имею всё и вся, кроме цистерны пилюль обезболивающего и малюсенькой упаковки спрея Длянос. Теряю позиции, качусь с двенадцатипролётной лестницы, пролетаю в трубу, бездарно жалуюсь на ограниченность сознания. Пока Катрина гуляет между ног деревьев в каменном дворе, я чувствую себя проблемным Толстым в Казанском. Только ещё и толстым. Нет, не устраивает, но Вам я просто скажу, что мне очень и очень плохо, милочка. Ведь на таких как Вы это действует безотказно: 180 градусов к двери и второй раз прощание. А я пока в триста шестьдесят третий раз на те же грабли.

Менять что-либо нет желания.

Поэтому.

Скопированный практически без видоизменений собственный комментарий по поводу случившегося в ночь с 17 на 18 мая:

Создалось ощущение, что все детские площадки "пиво-курим-водка-курим-ругаемся-дебош" (тм) окраинных районов переместились в эту ночь на территорию Винзавода. Люди, создававшие хоть какую-либо иллюзию заинтересованности искусством, в основном, имели два варианта поведения: походить по галереям концептуальной эротомании и интерпретаций сексуальности и поорать всё то же пресловутое "сиськи", "сфотографируй меня" (с сиськами, разумеется) ИЛИ рассредоточенно пробегаться пьяным взглядом по стенам зала и ворчать, что обстановка "мешает, блядь, уловить дух концептуализма". Потом и тех и других на одинаковых правах можно было увидеть качающимися в бесконечном луче туалетной очереди и на импровизированном недоопенэйре.
Лично меня ужаснула ситуация с летающими бутылками и неожиданный перформанс толпы, выраженный в пугающе-звенящих осколках стекла. Этакий, знаете ли, концептуальный быдло-арт вкупе с обдолбанным студенчеством и школьниками-в-хлам. И попробуй против всего этого попереть: уебут этой же бутылкой по голове, разденут и сфотографируются.
Так что, товарищи, искусство объединяет массы, как ни крути

пальцем у виска.

И ещё минусы по нарастающей.

Вчера вечером наблюдалась картина культурного уровня отдельных индивидов, пришедших в числе первых: лавочки перед экраном стояли в ряд, мусором кормили только мусорные бачки, куда попадали даже все окурки. Утром живопись свинства достигла апогея засранного натюрморта асфальта. Те, что ещё могли быть прямоходящими, устраивали шаг-бег-прыг с препятствиями, остальные громко спотыкались и хрустели, звенели, пинали.

Потеряла номер телефона вежливых солнцезащитных зрачков молодого человека, одолжившего свою куртку окоченелой кочерыжке Мухе, согревшего обветренные руки недонасекомого обильным сжиманием и растиранием и проводившего её же до дома.

Ночь бессмысленная.

В потайных отделениях и карманах вашей среды обитания есть такие места, которые готовы быть всем известны адресом, но открываются за стопкой билетов и хамелеонами ощущений только регламентированному количеству лиц. Прислонитесь там спиной к треснувшему зеркалу, обхватите голову смирительными рукавами и неожиданно поймайте себя на мысли, что всё это, может быть, случается в последний раз, что лучше запомнить этого вмиг постаревшего, уставшего, падающего на колени под автоматной очередью лазерных лучей, так обожаемого вами человека. Запомнить таким, каким вы видите его, может быть, в последний раз. Что лучше убежать, пока ревущая колонка не выбросит вам в перепонки очередную гигантскую гранату с оторванной чекой, покинуть своё разгорячённое эго, стремительно замешивая тесто скрипа досок под ногами, поменять всё, начать выполнять обещания и даже не хотеть возвращаться снова. Снова и снова. Вы вспоминаете себя ребёнком, пролистываете в памяти детские фотоальбомы впечатлений, отчётливо видите лица n-летней давности людей, с которыми здороваетесь (и обмениваетесь дежурящими у рта фразами) здесь без какой бы то ни было периодичности на протяжении n лет. Стоит вам подойти ближе, как вы замечаете у наскоро меняющихся юношей щетину, у девушек - груди четвёртого размера и у всех - первые мимические морщины. Вас мутит от одной мысли о том, кто за это ответственен и чем вы поплатитесь в результате, а на размышления у вас уже остаётся чуть меньше двадцати минут и вся оставшаяся жизнь. Вы занимаете позицию у стойки бара и наблюдаете - вы так наблюдательны. Можете почувствовать себя Онегиным, которому наскучила светская жизнь; если хотите, то страстно возжелайте стабильности, продумайте, как рационализировать свои жизненные приоритеты, но позже. А пока насладитесь всем тем, что у вас есть на данный момент времени. Может быть, в последний раз. 

В горле вода точит лежачий камень. Выход – горячий чай. Вывод – боль по всему объёму мышц ног, нытьё мыслей. «Мух, 63 года назад наши победили фашистскую Германию. А ты не можешь просто победить себя.» Тут в другом проблема. Я не хочу, мне не надо. А так могу. Скучно, неинтересно, вызывает отвращение и непонимание, не хочется шевелиться, улыбаться и вообще вставать. Людей видишь в деталях, звук слышишь в шумах.

 «Мы не слюнтяи. Дарксайд.»

Я чистюля.

Потому что праздник.

Наш rave – это отдельный смрадный русскоязычный мир, качество которого измеряется не количеством треков, а количеством дорожек.

Чувствую, что горят внутренние органы. Надо бы сменить дневной рацион питания.

Вспышка хлопающих рамами окон возгорается на непроглядном дне никотиновых трубок, подключенных к горлу. Я крашу нашу выношенную в утробе мусоропровода бурю двенадцатиэтажной пустыни ярко-пурпурными огнями близко подступивших к коже кровеносных сосудов, выпускаю из-под тонкого кожного покрова к разлетающемуся песку своих падающих венозных голубей. Под напором силы воли рушится в обморок голод у самого края лестничного пролёта. Умопомрачительная потеря активности головного мозга, нарушение координации движений, конвульсионные телодвижения судорог пальцев, стремительно тающая костная ткань – всё напоминает о поставленной на срок «рано или поздно, а лучше всё-таки рано» цели. Так вышло, что мои мысли застряли в лифте где-то между подвалом и крысами и никак не могут дождаться подмоги и уйти в супермаркет за бесполезной тратой кошельков. Мы же решили, что лечь спать на поле боя и ждать врага с капсулой цианистого калия в зубах – это лучше, чем опозорится глупостью, кинувшись в неравный бой. Знаешь, что мне сказали? Что, мол, знают, чем у нас всё обычно заканчивается. Я, повернувшись против ветра, выпустила шипы, успела предупредить говорливых ублюдков, чтобы не рушили нашу многостраничную историю сплетнями, и упала в очередную всевидящую кому. Снова. Никто. Не. Должен. Знать.                                                   

Иду дорогою пыльною,

                      Собака бежит впереди

                                                     немилая.

Хочется сильно так тишины

                                         могильной

                                                            мне,

А она, стерва, хвостом машет,

                             Чтоб ей пусто было,

                                                                блин,

Лает уныло так, скулит немощно,

                             Воет гудком постовым,

                                             Изо рта-трещины,

Хочется ей влепить сначала

                                    Затрещину. И по печени…

И просит душа моя – инквизитор малого:

                                    Достать зажигалку из бара

                                             Халявную,

Чиркнуть колесом её – шестерёнкой…

Иподжечьнахуйсобаку.

[Да ладно вам скромничать, как будто бы с вами «нечто агрессивно-раздражительное» не случается никогда.]

Я кусками планеты по признакам околевшего энергетического напитка похожа на пыльцу, накрытую покрывалом. Прорезиненные перчатки, вы мне не помощники в делах развращения и издевательства. Вата, я набита ватой до отказа. Мне мутная вода, высунувшись по уши из пруда, сказала, что по всем приметам кошки будут бегать через мои подземные пути. Покрывало накрывало, рвались оторопевшие взгляды подпорченных демократией прохожих. Я целуюсь с пошлостью, вылизывая ей шею змеиным пламенем с искоркой металлического шарика-пули, попадая точно в цели нервных окончаний и мишени пагубных влияний. Накрывало покрывало. Очищенные от меховых воротников улицы толкают в раскрытые настежь плечи – приходится воевать с санками осанки и катиться по ним с горки искривления позвоночника. Видела сегодня свою (вроде) первую любовь и последнюю (несерьёзно) влюблённость. Оказалось, что это всё-таки разные люди, а в лифте и переходах я всегда ведусебякакидиотка. Ни с кем не здороваюсь, путаю ноги, шагаю не с той, зря трачу шахматные ходы, включаю музыку на полную, крашу губы города цвета созревшего яблока недозрелыми вишнями. Гадко, очень гадко гулять по дворам на пару с прошлогодним знакомством и ограничивать разговоры чем-то наподобие «естьчоестьчо». Покрывало накрывало, становится настроение йогуртово-адреналиновым,. Выпью, пожалуй, залпом крем для лица и выщипаю все ресницы, чтобы не тратить деньги на быстро скатывающуюся комочками красоту. А то так осточертели осколки битой карты зеркала в витринах. Анорексии не боюсь - больше опасаюсь ожирения. Ихватитобэтом.

В Коломенском все палятся.
В хард роке - открытый рот.
В палатке - адреналин.
Машины немного.
Кофе и шарики не принесли, счёт пришёл раньше.
Жёлтый палец указывает.
Полотенце в следах глаз.
В Коломенском все палятся и много педерастов.
Почти смотрели секс.
Одуванчики и палица.
Сыр, хлебцы, чашка выжатого кофеина.
Ёбанный в рот, как же все палятся в Коломенском.

Я буду

насквозь перелётной птицей

спать на сквозняке,

а ты будешь

дуть мне в спину.

и в моей болезни будут виноваты

двое –

я и сквозняк.

Её шкаф никогда не знал, куда она кладёт тень, когда снимает её. Человек в погонах не смотрел в её карманы и указывал дорогу, разукрашенную белым лаком из набора для французского маникюра. Человек-офис угощал её мятным «Орбитом», и глаза человека-скейтборда вываливались из орбит, когда она проходила мимо, не здороваясь. Нездоровая. Не мятная. Ты говорил ей, что она красивая, а она сидела молча и без спроса кормила усталыми скептическими взглядами, зная, к чему ты хотел привести тот разговор, когда ты был за кормой столика кофейни. Ты просил её почаще ругаться матом – она говорила о накладных ресницах, через слово характеризуя их дилеммой "или хуёво, или заебись". Это веселило стойку бара и её липкие блёстки на губах. Ты спрашивал её про серьёзные отношения, а она просила у человека-подноса счёт, не отвечая. Тогда ты задал вопрос о том, куда она кладёт тень, когда снимает её, а она сказала, что торопится и убежала играть в искажение лица под крышкой коробки из-под ядерного гриба. К человеку-шкафу, который не дождётся её тени.

Спроси её, куда уходит детство и где прячется твоя тень.

Если она тебе ответит, то ты будешь знать, что она никогда не делала вид, будто не слышит тебя.

Я оскалила скрытые за губами клавиши и с ужасом обнаружила, что вместо глаз у меня виниловые пластинки. Звук лопнувшей во рту струны рассмеялся прошлогодним февралём и оставил пятна на скомканном листе блузки. Я тогда как раз теряла нотные тетради и дарила медиаторы нищим, ищущим вдохновения в шляпе с деньгами. В бит с того момента сводилось всё: телефонные отголоски разговоров, пустеющие по ночам улицы, тексты пожелтевших баллад, гром человеческих голосов-барабанов и басистого рёва. В ритмах скакали градусы, но принцип оставался на одной и той же отметке ртутного столбца: меньше слов - больше танца. Наши бессонницы были лазерными, флюоресцентными, беснующимися в тускло освещённых коридорах, покупались то заранее, то прямо на месте. Менялись люди, раздевались горячие тела, падали из-под куполов церкви и цирка прямо на танцполы. Меньше мыслей - больше движения. Одновременно с голосами своих тайных советчиков о необходимостях и правилах личной безопасности в голове прижилось полное их непонимание. Стратосферы стратокастера и акустики остались позади головокружения и извивающихся прыжков в синтетическую атмосферу. Неравный обмен понятиями, пониманием и внедрением. Осознание применяется в полуночных размышлениях, но не меняет дальнейшего направления. Вместо глаз – по-прежнему виниловые пластинки.

«У каждой расчёски есть своя история поломанных зубчиков и остатков декоративной косметики на рукоятке, как у каждого лотоса есть вода,- скажу я своему сыну на его двадцатилетие, - И если ты ищешь свою женщину в грешных астрах, ты должен быть доволен, но знать, что не прав. Горбатые от денег отцы, выдавая звёздных красавиц-дочерей замуж, приказывают причесать их жемчужным гребешком и накрасить им губы креветками из самых далёких вод. Не обеспечив любовь перламутром, ты обречён будешь каждый день носить в кармане пустые мешки и наблюдать, как она портит волосы огуречным шампунем из червивых чешуй и причёсывается рыбьим скелетом. Попробуй искать среди ромашек и опасайся крапивы. Чарующие девы спят в лепестках роз и поют так дивно, что ты не заметишь очевидности мелодии. Бойся того момента, когда они захотят иметь тебя в своей власти. Беги по подорожнику и проси совета у Ивана-да-Марьи. Эти двое давно вместе, будто нашли друг друга под куполом собственной кровати, а потом срослись у плётёного винограда и хмеля. В маке – муза, поцеловав которую в лоб - убьёшь на месте, а новая такая появится только когда на её цветок прольются слёзы коршуна и тень раненой ласточки. Не забывай и очаровательных малышек-незабудок, но лучше вспомни о них только на пятом десятке –  тогда они вернут тебе молодость. Посмотри и на напыщенных девушек-пионов, которые разденутся для тебя только если ты унесёшь их в свои картины и надушишь приторным французским ароматом. Такие годятся только для школьных учителей на первое сентября да для полуденного поедания зноя, а причёсываются только один раз в жизни, о котором ты никогда не узнаешь, даже если будешь подсматривать. А вообще, сын, - скажу я и, наверное, снова выплыву из материнских слёз с победным выдохом в ладонь, - Не повторяй моих ошибок: я всегда искала не на тех клумбах.»

Кто узнает, сколько рук у Бога, тот никогда не воскреснет в мире воскресных пробок на МКАДе и площади, которую она окружает. Верить в чудеса, учить молитвы, смаковать запах церковного ладана – всё это разучились делать в погоне за призрачными пасхальными кроликами. Небо потеряло цвет устриц, покрасило в крапинку яйца и головы, исполосовало чёрствыми куличами жаждущие покаяния нёба женщин в безгрешных платках. Боже, это ты наделил нас даром убивать? Мы подпоясались ресницами в тот день, когда не было утренних сеансов кино, и даже не мыли головы. Иисус, зачем ты на кресте вместо нас? Зачем твои ладони прибиты гвоздями со стен наших домов? Зачем мы, желая  выругаться от неожиданного удивления, от обстоятельственных расстановок точек дыхания, имеем три варианта:

а) «О, Боже мой»;

б) «Чёрт подери!»;

в) «Блядь!»

И они, в свою очередь, имеют одну и ту же интонацию.

Отчего так стыдно включать на Пасху порно и богохульствовать шёпотом? Когда ты сказала, что смотришь на Всевышнего, тут, на экране, был в самом разгаре притворно-натуральный половой акт и я всё ждала, что ты заберёшь меня звонком в царство понурых тряпок. А осколки ткани пугали обрывками стёкол, похожих на потерянные шарики, да? И раздражали, бесили, агрессивно и нетерпеливо выводили в те же двери.

Боже, видел ли ты, как я склеила пальцы «Моментом» и отдирала засохшую плёнку с прямоугольников розовых ногтей? Как я чуть не потеряла подошвы в погоне за эскалатором, там же потеряла момент и окончательно упустила подходящее имя, как носила на уставших плечах грязную голову и порванную сумку? Ах да, ты же знаешь обо всех моих грехах.

Извини, Иисус, я сегодня не ела кулич и ругалась матом.

Госпожа Зима,

спасибо, что Вы были со мной всё это время. Теперь, когда в нашем регионе отменили крепостное право, не считаются с авторскими правами и наша страна по праву считается правовой, я могу идти куда хочу. Владычица моя, Зима, как вы одиноки и мертвы в сегодняшнее утро. Как мне жить без Вашего тусклого драгоценного камня в перстне Солнца, как мне найти свой новый путь, когда меня избавили от Ваших меховых морозов и краснощёких холодов? Я привыкла служить Вам, искренне и самозабвенно. Я научилась выносить Ваши побои, терпеть глупые выходки и с легкостью исполнять нахальные идеи. Госпожа Зима, я ненавидела Вас круглосуточно, часто смела ослушиваться, не принося вам завтраки в постель, не одевая по утрам в сапоги и шапку. Я помню каждый Ваш мокрый воротник и заиндевевшие окна в состоянии электрического опьянения. Помню и боа из новогодней мишуры, и бесполезные батареи с кипятковым наполнителем. Владычица моя, Зима, что мне теперь делать, опустошив Ваши пророчества, куда идти по нескользящим дорогам, чьи молитвы читать цветам оживших вишнёвых кустов, на какие мучения обрекать себя забытыми учениями? Я Ваш раб, на рёбрах и позвонках спины моей не успела затянуться перепись ран и царапин от ледяных плетей, лицо так и горит последними пощечинами, кожа моя помнит терпкие укусы Ваших ногтей. И я свободна. Простите меня, если сможете. Простите ещё на год. А пока я наймусь наложницей Лета, снова забуду Вас страшным сном, обернувшись на Юг и сплюнув на всех чертей по три раза, и не буду засыпать, пока Вы не купите меня снова. В вашей власти решить, как убить или уложить меня в кому,

госпожа моя бывшая, Зима.

А под ногтевые пластины впились рёбра английских булавок, которые могли бы спасти нас от устричных нападений.

Каждый раз лезет в голову слово «марципан».

Все остальные слова только дополняют его.

Типа "хай" и всё такое.

 Те, которые говорят, что ломаный ритм ломанного гроша не стоит, наверное, думают, что ломаный ритм сломал нам жизнь.

А у нас без него, ну, просто ломка.

путаясь землёй под ногтями в нерасчёсанных

белокурых гнёздах. Алыми губами да вдоль по

темени, пугающе и так привлекательно. Один

экстаз-пустышка на двоих, в полусогнутых

улыбках конвертов и рваных клоках беззвучно

болтливых записок из рук в руки. В паутине

потолков повисли запутавшиеся люстры,

готовые с победным треском вырваться из

плена проводов, под нами – серый нагой цемент,

белый порошок и гнедые хлопья штукатурки, над

нами – удалившийся без помощи клавиш потолок.

Чёрствыми, грубыми тенями да по угасающим

стенам дневного света. Стеклянным дыханием

да по запотевшему стеклу. Порами кожи да по

жгучему воздуху мимолётных эйфорий. Слабыми

Ты вредна для моего здоровья.