Спеша по своим делам, проходила мимо старого здания школы. За забором - продленка второго или третьего класса. Четыре мальчика и три девочки загнали полненькую девочку с аккуратными косичками в угол между школьным забором и гаражами. Она стояла, понурив голову, лицом к забору и спиной к обидчикам, держа в руках альбомный лист. Что там было написано или нарисовано я не могла разглядеть. Наверно, она дорожила этим рисунком. Судя по тому, что мальчик, пытаясь вырвать у неё из рук этот листок довольно плотной бумаги, каждый раз отрывал от него по кусочку, девочка очень крепко его держала. Это было единственное безмолвное выражение протеста. Дети дергали её за куртку, и каждый старался обозвать её пообиднее, чтобы перещеголять одноклассников. Кто то назвал её "жирная крыса", остальные подхватили, склоняя на все лады. Я подошла почти вплотную, нас с ней разделял только забор. Она уже научилась скрывать эмоции, потому что знала: нельзя показывать свои болевые точки, всегда найдутся желающие воткнуть туда шпильку. Мне было хорошо видно абсолютно спокойное лицо, погруженного в себя человека. Так вот почему учителя всегда говорили о моём «олимпийском спокойствии при полном отсутствии знаний», когда я, зная предмет, от волнения не могла произнести ни слова. Они даже не представляли…
Что я могла для неё сделать? Сказала детям, что обзываться стыдно. Было видно, что некоторые поверили и устыдились. А ей я сказала, что она очень красивая, что, кстати, было чистой правдой, а её обидчики – маленькие и глупые. Она кивнула, но глаз на меня не подняла. Как мне это знакомо. Вот почему я не помню, как выглядели лесные пейзажи.
Все мои детские годы я полагала, что все люди умнее и лучше меня, и даже, если кто то говорил неверно о том, в чем я хорошо разбиралась, мне казалось, что это я неправильно что то запомнила. Однажды я переживала целый день из-за того, что оступилась, и неуклюже перешагнула через бордюр, хотя это произошло на улице, где не было никого кто бы обратил на это внимание.
Я ушла, а девочка осталась стоять у забора. Меня терзало чувство, что я, в сущности, ничего не могу для неё сделать. Наверно, нужно было рассказать детям старую поговорку «кто как обзывается, тот сам так называется», и пояснить, что если они и дальше будут дразнить её крысой, у них вырастут длинные кривые зубы. Это дало бы ей несколько дней отсрочки. Эх, не догадалась сразу.
Но я отлично понимаю, что, по большому счёту, я ни чем не могу помочь этому ребёнку. Всё это действо проходило на глазах учителя, который не счел нужным вмешаться. Так что, говорить о помощи педагога не приходится. А в том, что обращаться к родителям бесполезно, я убедилась ещё в детском возрасте.
Однажды, когда отец пошел на повышение в министерство, мать сочла, что посылать ребёнка в заводской лагерь, где от меня к тому времени отстали, не престижно и отправила меня в какой-то п. л. в Монино. Не стоит пояснять, что дети, давно знавшие друг друга , принялись травить чужака, не способного за себя постоять. Они были старше и изощреннее, и я, уже изрядно побитая и поцарапанная, хорошо понимая, что до конца смены не дотяну, в силу своих представлений, изобразила душевнобольного, надеясь их напугать. Позвали медика – мамину подругу. На следующий день приехала мать. Я всё ей рассказала, а потом она уехала, оставив меня на растерзание.
Только лет в четырнадцать я до конца осознала, что мама меня не любит. Лишь теперь я понимаю, что она не умеет любить. Никогда не забуду, как однажды, сидя перед зеркалом, она ответила нам с братом: «отстаньте от меня, у меня двое детей». У неё было двое номинальных детей, необходимых ей как средство спекуляции, но ни я, ни брат в их число не входили.
Так что, как ни жаль, ничем я этой девочке помочь не могу, как никто не мог помочь мне, когда мне было восемь. Я могу только написать об этом, чтобы родители других детей, прочитав, задумались о том, чем живёт их ребёнок, и в какие «игры» он играет.