Голый карапуз сидел на траве и сыпал песок на жука. Жук с трудом выкарабкивался из могилы, чтобы снова получить порцию себе на голову... Адаму было скучно.
- Держи игрушку,- папа протянул ему гранату, - Боевая, смотри - кольцо не дергай.
- А что такое "боевая"? - но папа уже исчез.
- А ты дерни и узнаешь, - сказал улыбаясь сосед, - Только брось ее вот в тот фонтан - будет весело...
Я, собственно, не о том, кто виноват.. А кому благодаря. Любим, занимаемся любовью, имеем детей... и много-много чего. Благодаря создателю рода человеческого. Который научил нас взрывать фонтаны...

Туберкулез легких не перешел в открытую форму, но иммунная система резко ослабла, и Раиса каждую зиму страдала воспалением легких, что проходило всегда с сильными осложнениями. Один из таких ужасных моментов я видел совсем еще маленьким, когда мне было года три-четыре…
Из садика меня забрал брат и сказал, что мама серьезно больна. Стояла поздняя осень, но я шел и дрожал не от холода, а от тревоги, что я увижу дома. Да и брат никогда до этого не приходил за мной - воспитатели ему еще не доверяли по возрасту мое сопровождение домой. Но в тот день произошло что-то чрезвычайно важное…
Дома нас встретил отец и провел на кухню. Малюсенькая прихожая не имела туда раздельного прохода, и нам пришлось пройти краем через зал. Отец попытался закрыть собой ужасную картину, разворачивающуюся в гостиной, но испуганный любопытный детский взгляд запечатлел в памяти лежащую на кровати маму. Одна ее рука свисала вниз как плеть, совсем неестественно. Она все время стонала. На мгновение приоткрыла глаза, попыталась убрать руку, но лишь смогла согнуть ее чуть в локте, и она опять безжизненно разогнулась. Я не мог себе даже вообразить, в какой степени беспомощности должен быть человек, что не может поднять даже своей руки. И вся неестественность ситуации превращала действительность в бред - я не верил тому, что происходит… Мы еще долго на кухне слышали стоны матери пока не приехала «скорая», и ее не увезли. Но для мамы это был уже рядовой случай ее ежегодных обострений.
После вынужденных пропусков ей с трудом приходилось наверстывать упущенное в академии, а предметы были не по школьному сложными. Следующая проблема, с которой приходилось сталкиваться Рае – почти полное отсутствие денежной помощи из Пензы. Ее хватало только на железнодорожные билеты в каникулы и совсем немного на дорогу. Прямого поезда до Ленинграда не было и приходилось делать пересадку в Москве. В то время отучившегося на пожарного Бориса, брата Василия, перевели в столицу на повышение, что было очень кстати – можно было больше не сидеть на вокзале в ожидании поезда, а поехать в гости к дяде.
В академии Раиса получала стипендию – 30 рублей. До денежной реформы шестидесятого года следовало бы прибавить еще нолик, но мне так проще ориентироваться в ценах. Простым расчетом определяется ежедневный ее расход – 1 рубль в день. Мама рассказывала, что ей как-то очень захотелось яблок: купила на рубль и целый день ими питалась.. Таким образом этого с трудом хватало на еду, обеспечение одеждой было на совести мамы Жени. Поэтому одевалась Раиса не броско и совсем даже не модно. Вела она себя соответственно - тихая спокойная девушка. На встрече выпускников двадцатилетнего юбилея ее никто не признал и не вспомнил, но к концу встречи она обзавелась множеством подруг, которые «доросли» до директоров фабрик и мэров городов и приезжали к нам погостить. Но моя матушка тоже не долго сидела в инженерах и в то время работала директором Центральной лаборатории ДОКа. Но об этом позже – вернемся в начало пятидесятых…
Заканчивался первый год обучения. Лето, сессия… После экзаменов танцы под граммофонные пластинки. Среди этого студенческого веселья вдруг появился он… От рядового студента его отличала статная военная выправка. Одет он был безупречно. Не то чтобы изысканно – очень аккуратно. Стрелки на широких штанах были выглажены в тонюсенькую линию, как будто только из-под утюга. Чуть развалистая его походка до боли что-то напоминало девушке, кто-то из очень близких именно так и ходит… Ну конечно же он служил во флоте как и ее отец. Звали молодого человека Николай…
Их знакомство состоялось. Потом ухаживания, долгие летние прогулки под невскими мостами. Он почти не пил – для Раисы это было пределом мечтаний. Она тогда даже не думала про другие подводные камни, которые могли ее ожидать. А он ее сильно любил, встречал из академии, провожал до общежития. Все время рядом. Но немного капризный, постоянно требовал к себе внимания, что можно было объяснить сильным увлечением. Он занимал все ее свободное время. И Раиса поверила ему: ей показалось, что теперь-то она обретет полную независимость от своих родителей и начнет свою самостоятельную счастливую семейную жизнь. Они поженились. Но счастье их было недолгим…

Сергей, ребенок военного времени, был единственным в семье врачей Мизеровых. Моя мама всегда связывала его недостатки именно с этим фактом – отсутствием братьев и сестер, из-за чего эгоизм отца был ярко выраженным. Однако, мне кажется, что он унаследовал некоторые черты характера своей матушки Веры Андреевны. Малообщительного и замкнутого, его редко пробивало на рассказы о прошлом, но если он и рассказывал что, то это у меня вызывало, по крайней мере, удивление. Один раз, когда мне было лет десять, отец вдруг сказал, каким бы он хотел видеть меня в будущем.
Когда он служил в армии, учения проходили довольно часто. Две противоборствующие группы – синие и красные, и посредники с белыми повязками на рукавах – высшие судьи, сообщающие жив ли ты или уже убит врагом. Вот один из таких эпизодов и рассказал он мне, наблюдавший это собственными глазами. В задачу их противника входило пройти участок леса и не попасть в засаду, которую как раз и организовало подразделение, где находился мой отец. В качестве разведчика они выслали сержанта на мотоцикле, который так увлекся, что проехал вглубь врага, не заметив окопавшихся солдат. Но когда он увидел направлявшегося к нему посредника, сигналившего, что он убит, сержант резко развернул мотоцикл и резко выкрутил газ, удаляясь в сторону своего расположения. Вот этого разведчика мой отец поставил как образец решительности и ловкости. Конечно, за неисполнение приказа сержант скорее всего «загремел на губу» и противнику было засчитано поражение, но не это озадачило меня. В том возрасте я считал, что любое нарушение правил подло, как усиленно старалась внушить мне идеалистка мама, и вдруг такой неожиданный пример «геройского» поведения…
Из армии отец вынес очень полезный опыт – он научился очень быстро чистить картошку. Когда я видел на деле как он лихо за несколько движений проделывал это, помогая маме, что случалось достаточно редко, то останавливался на кухне и заворожено смотрел. Сам же я не терпел чистить картошку физически. Мама пыталась давать мне специальные ножи, но ненависть к этой монотонной работе вызывала такое раздражение, что начинало буквально болеть сердце.
После армии отец поступает в Лесотехническую академию. Рассказать что-то более подробное о его молодости я, к сожалению, не могу, даже если бы и попытался расспросить его сейчас: отец вечно все путал, перефантазировал в своих рассказах, что даже действующие персонажи его историй себя не могли узнать, хотя повествовалось уверенно - «как сейчас помню». Потом это дошло то того, что в более старшем возрасте я уже не верил ни единому его слову, видя как мама прячет улыбку.
Что касается маминой молодости, тут гораздо проще: в моем детстве был длительный период, когда я ее видел не чаще раза в три месяца, когда мы с ней бродили целый день, и она рассказывала о своей послевоенной юности…
После окончания школы Раиса задумалась о своей дальнейшей судьбе. Оставаться в Пензе и жить в семье с ежедневными скандалами пьяного отца ей не хотелось. Кроме того он в таком состоянии начал лезть к дочери плакаться на «никто меня не пожалеет…только ты одна», вызывая у нее еще большее омерзение. Поэтому решение куда-то уехать из этого города было вполне естественным. В школе преподаватель литературы, сама из эвакуированных ленинградцев, посоветовала ей Лесотехническую академию. Надо отметить, что пензенская земля не изобилует лесами – бескрайние поля и овраги. Поэтому Раиса решила заняться изучением практически неизведанного ей предмета. Хорошая успеваемость позволяла ей рассчитывать на поступление без особого напряжения. И вот ее мать Евгения Сергеевна, в то время уже прочно освоившая портняжное дело и шившая для мужской части населения города модные широченные брюки, провожает со слезами любимую дочь, оставляющую ее одну на ораву мужиков…
В Ленинграде Раиса действительно без проблем поступает в академию и поселяется в общежитии. Кроме нее в комнате жила еще одна девушка, которая постоянно кашляла. Потом этот кашель превращался в долгие приступы до рвоты… Через некоторое время ее забрали в больницу, а в комнате провели дезинфекцию: девочка болела открытой формой туберкулеза. От смены климата на более влажный, от переутомлений и недоедания организм Раи сильно ослаб… Так она заразилась этой болезнью, что и повлияло в дальнейшем не только на ее судьбу, но и на мою, да и всей нашей семьи.

Кто бывал в Пензе, тот обратил внимание, что город находится на склоне высокого холма. Исторически это была застава от набегов кочевников вблизи реки Суры. Ну, а всякой заставе положено было обозревать прилегающие земли с достаточно высокого места. Этот склон, впрочем неудобный для передвижения транспорта в нынешнее время, той предвоенной зимой превращался в длиннющую почти километровую горку. Дети со всего города раскатывали своими санками улицы, круто спускающиеся вниз по склону, доставляя не мало хлопот конным повозкам и не многочисленному транспорту. Весной же по мостовой текли потоки талой воды, и если не уследить во время, то могли и затопить нижние этажи ближайших домов. Поэтому весенняя борьба с водной стихией становилась главной заботой всей семьи. Улицы в это время становились практически непроезжими, размывалось мощение, потоками сносились мосты. Поселения за городом на месяц, а то и дольше, становились полностью отрезанными.
Пензенская земля богата черноземом, который имеет свойство во влажном виде налипать крепче глины, что даже пешком далеко не уйдешь. А если в такой жиже увязало колесо, то повозку бросали надолго. После того, как солнышко все подсушивало, чернозем теперь превращался в камень, надежно удерживая свою добычу. Поэтому водители машин доасфальтовой эры разворачивали домой свой транспорт даже при намеке на дождь.
Скоро в семье Акимовых появилось еще два ребенка: два мальчика – Юра и Толя. Если бы не ее младшая сестра Мария, Жене пришлось бы не сладко. Но та всегда являлась на помощь при первой необходимости. Своими детьми она так и не обзавелась и всю свою заботу посвящала племянникам.
Маленькая Рая пошла в школу. Кто-то из школьных товарищей в классе предложил после уроков зайти в кинотеатр, зная способ попасть внутрь незамеченными. С тех пор у Раисы начался длинный период увлечения кино. Она ходила туда почти каждый день и смотрела по несколько раз знаменитые советские и иностранные фильмы. Другой ее страстью были яблоки: она их безумно любила и любит по сей день. Но что она ненавидела, так это ежедневные попойки отца, сопровождаемые выплеском энергии здоровенного мужика в виде истязаний измученной за день супруги. Каждый раз напоминая Жене о былых грехах, в один из таких вечеров он с удовольствием сообщил ей, что ее бывший «любовник», к которому она когда-то зимой убегала, оказался бывшим жандармом и арестован в Москве.
Началась война… Как не удивительно, но она дала Жене небольшую передышку: Василия, как бывшего моряка, призвали на службу в Балтийском флоте. И он уезжает в город, с которым будет в дальнейшем крепко связана судьба его дочери. В Ленинграде он начинает заниматься безопасностью военных судов, разминированием водных путей.
А в Пензе, поплакав, как полагается, Женя вновь берется за котлетный промысел: четыре голодных рта поджидали дома каждый вечер. Ее в очередной раз задерживают на рынке, но на этот раз из милиции выручить не кому… Дома старшие Раиса и Борис не зная, что произошло, пытаются как-то успокоить голодных малышей – запасов еды не было – Акимовы жили одним днем, а мясо для котлет покупалось Женей с текущей выручки вечером. Ребятам пришлось жить в полной неизвестности уповая на помощь соседей три дня. После выяснилось, что Женю осудили с обязательным трудоустройством в какой-то швейной артели с копеечной зарплатой. Шить на машинке она не умела, и ее приставили к пожилой опытной женщине. Так бывшая торговка освоила для себя новую профессию и тут же взяла ее на вооружение. Найдя где-то машинку, Женя по вечерам начала строчить на продажу безрукавки и другую ходовую на рынке одежду. Ее снова ловят на рынке, снова куда-то трудоустраивают как многодетную мать. И снова она оказывается на рынке… Вот так советская власть боролась с ней, когда она боролась с голодом и нищетой своей большой семьи.

Очень нравится песенка MeatLoaf:
http://www.zvuki.ru/S/P/65608

Он появился на вокзале и начал выискивать ее среди толпы. Когда беглянка была обнаружена, Василий сказал лишь одно слово: «Пошли!» И она молча собрала свои узлы, прижала к себе дочь и вышла за ним к саням, поджидавшим на улице…
Дома в селе ее встретило молчание: даже старики Акимовы были перепуганы этим событием. Побег молодой Жени хотя и не облегчил ее дальнейшую жизнь, но внес серьезные коррективы. Ее поступок покрыл позором дом Акимовых, все время быть на глазах у земляков с такой ношей было стыдно, и Василию пришлось задуматься о переезде в город.
В то время в Пензе шел набор в Органы с перспективой получения жилья. Множество крепких сельчан рванулось от плугов к кожаным портупеям. Квартиру молодая семья получила практически сразу: в тридцатые годы проблем со старым жильем не было, потоки арестованных меняли места проживания на менее уютные, заполняли бараки в Сибири, если не были расстреляны.
Дом, в который въехала семья Акимовых, представлял из себя двухэтажное строение, на первом этаже которого они и разместились. Это даже был скорее не первый этаж, а полуподвальное помещение. Его едва поднятые над тротуаром окна выходили на улицу, и в них можно было целый день наблюдать ноги проходящих мимо пешеходов.
Когда я приезжал в Пензу маленьким, они еще жили в том доме, но уже заняли и комнату на втором этаже, которую сдавали студенткам. В середине 60-х стали носить юбки выше колен, поэтому вид из окон только радовал глаз. Возле дома был глухо-огороженный двор, где можно было покачаться на самодельных качелях или половить из-под камней жуков-солдатиков, красненьких с черным узорчиком на спинке. В те незапамятные времена в этом дворе дед устраивал крольчатник, от которого шла вонь даже в дом. С тех пор моя мама и не возлюбила кроликов.
С молодыми в город приехал и младший брат Василия Борис - в ту пору еще десятилетний мальчишка, так что Жене пришлось воспитывать и его. Позже я обратил внимание, что дед Боря как родной брат тепло относится к нашей маме, но на нас, ее детей, это не распространялось. Да и вообще, к детям у Акимовых всегда было сдержанное отношение: дети ели отдельно от взрослых, а когда обед еще сопровождался и выпивкой, младшие должны были покинуть помещение. Таких традиций я не понимал и внутренне всегда протестовал этому.
Василий был мужиком недалекого ума, поэтому исполнял роль «массовки» при арестах - дюжего хлопца, сопровождающего уполномоченное лицо. Уверенность в правоте арестов он сохранил до конца своих дней, так как арестовывал только «вредителей». Например, один председатель колхоза «задумал» отравить весь скот… Ну, ничего особенно оригинального, стандартное дело…
Вечером после тяжелого труда Василий хорошо подвыпивший являлся домой и начинал, по выражению бабушки, «озоровать». Как ни задорно звучит это слово, на деле это выливалось в русский пьяный дебош. Женю это не могло не раздражать и она часто жаловалась соседкам. Женщины из солидарности предлагали ей разные советы. Например, дать сдачи… Сдачу Женя попробовала дать обычным валенком, стукнув им Василия по заднему месту… Лучше бы она ударила ту соседку, что такое посоветовала – Василий едва удержался, чтобы не убить свою супругу, и только крики «На помощь!» спасли мою бабушку от расплаты за дерзость.
В городе Женя не смогла найти нормальную работу, чтобы могла ухаживать за малолетней дочкой, и чтобы хватало на жизнь, так как свою долю муж ее пропивал. Поэтому опять с помощью соседок она решила заняться продажей котлет у рынка. Власть всячески боролась со стихийной торговлей, и ее труд был очень опасен: несколько раз Женю задерживали, но усилиями ее мужа освобождали.
Котлетный бизнес начинался тоже в терниях. Купив зимой на все средства половину туши теленка, они с соседкой закопали его в снег, топором отрубая куски на дневную норму. Голодная матушка моя ребенком принюхивалась к аппетитным запахам из кухни, но могла только рассчитывать на жидкий бульончик из-под котлет. Первые котлетки получались маленькими и остужаясь принимали весьма кислый вид. Но со временем приходил опыт, торговля налаживалась… и тут появлялась милиция. Но после освобождения все вставало на свои места, продажа котлетами продолжалась…

Верная спутница пирата :)

Теперь мой рассказ пойдет о другой параллели судеб – родителях моей матушки. Совсем не радостная история их жизни была услышана мной из уст бабушки Евгении Сергеевны теми редкими вечерами, когда мы с моей мамой приезжали к ним в гости в Пензу. После бурных застолий, когда расходились многочисленные родственники, стихали песни, и квартира наконец-то пустела, разгоряченная вином и весельем бабушка погружалась в свои воспоминания. Обращалась она всегда к моей маме, и я опять становился случайным свидетелем чужих разговоров. Во время рассказа бабушка всегда чего-нибудь крутила в руках, механически обводила каким-нибудь предметом узоры на скатерти и смотрела куда-то вдаль, как будто все, о чем рассказывала, вставало перед ее глазами…
Роду они с дедом были незнатного: он из крестьянской семьи, она из семьи сельских лавочников. Род Акимовых и Калинкиных пользовался в селе Безводном серьезным авторитетом. Женя Акимова имела в Москве богатую бездетную тетушку, которая души не чаяла в своей племяннице, и старалась прислать деревенской моднице каждый раз новые столичные наряды. Конечно же, в таком виде любая молодая девушка станет первой красавицей, и отбоя от ухаживаний не будет.
Тут-то среди рядовых сельских парней и появляется молодой крепкий юноша, отслуживший во флоте, а главное – играющий на гармошке. На самом деле на гармошке Василий играть не умел, а лишь брал ее на гулянки для пущего форса, но иногда приходилось понажимать на клавиши, чтобы извлечь набор звуков. Но кто же его проверит, что он там пытался играть, когда других гармонистов в деревне не было. Вот так они и полюбили друг друга: Василий ее за нарядные платья, она его за гармошку…
Семейная жизнь их сразу не ладилась: молодая жена по традиции сразу же переехала в дом мужа, и девушке приходилось терпеть приставания престарелого хозяина дома. Виновата в этом, по деревенским понятиям, конечно же, была она сама. И пришлось молодой жене быть между молотом и наковальней: выслушивать упреки со стороны матери мужа и терпеть побои его самого. Но делать было нечего, она уже ожидала своего первенца – девочку, которую назвали Раисой. Так появилась на свет моя мама. После рождения ребенка проблемы в семье еще и обострились: Василий стал хорошо выпивать, побои и издевательства перешли в ранг ежедневных.
Наконец род Калинкиных, не выдержал такого отношения, и на семейном совете было принято решение Женю выручать. Как добрая фея снова появилась московская тетушка. Она напрягла все свои связи и находит любимой племяннице вдовца, который согласился принять в Москве ее даже с малолетним ребенком.
В один из зимних дней был назначен побег. Чтобы добраться в Москву нужно было доехать из Безводного до Пензы, а потом пересесть в поезд. И вот Женя с маленьким ребенком на руках в мороз отправляется на санях в дальний путь. До Пензы нужно было ехать верст пятьдесят, и потом еще целый день ожидать на вокзале поезда. Все бы прошло удачно, если бы поезда шли по расписанию, а не как им заблагорассудится… Придя домой Василий не обнаружил жену с ребенком и сразу же отправился к Калинкиным. В деревне трудно что-то скрывать: кто-то рассказал, куда направилась его жена, и тот час же была организована погоня… А в это время на вокзале, кутаясь в платки, ожидала свою судьбу моя бабушка. А поезд все не шел…

Тсс.. Афонька спит

В отличие от деда, бабушка моя, Вера Андреевна, своим происхождением гордилась. Семья Аловых, ярославских батраков, позволила себе родить только двух детей: дочек Веру – волевую и суровую в отца, и Лизу – мягкую и душевную в мать. Моему брату посчастливилось иметь какое-то время в няньках свою прабабку, я же лишь помню бабу Лизу. Один раз она привезла из Ярославля нам с братом два пластмассовых меча, голубых в ножнах. Мне тогда едва исполнилось пять лет, но добрейшее ее лицо запомнилось на всю жизнь… Но вернемся к моей бабушке.
Закончив рабфак, она была направлена в Ленинград в медицинский, где и познакомилась с Петром Михайловичем. По окончанию института бабушка выбрала специализацию глазных болезней, а дед стал хирургом. На своем отделении в больнице Вера Андреевна поддерживала безупречный порядок, и снискала славу жесткого и решительного человека. Никакая преграда не смогла устоять под ее натиском, так что даже районные руководители относились к ней с опаской. Петра Михайловича же, наоборот, все любили за отзывчивый компанейский характер, полную ее противоположность. Но один раз мне пришлось стать свидетелем ее растерянности и замешательства, когда дед с моим отцом задержались допоздна на охоте. Я тогда впервые увидел ее плачущую: «Где же они? Что случилось?» Мы долго тогда не спали, пока не услышали звук подъезжающей машины: охотники привезли, по их выражению, только «сырые ноги»…
Охота… Все свободное время деда было посвящено ей. Два немецких охотничьих ружья - одни из них до сих пор у отца, целый арсенал боеприпасов, картонные гильзы, пыжи, порох, дробь разного размера, аптекарские весы… Набивка патронов напоминала действо алхимика, когда порох насыпался в одну чашу, а в другую помещались граммовые гирьки и миллиграммовые квадратики из жести. В комнате стоял таинственный и завараживающий запах...
Четыре охотничьи собаки: две легавых по зайцу и два сеттера по дичи. Альфа, Найда, Рагдай… Последний был любимцем деда, но, на мой взгляд, совершенно неоправданно. Да, он легко догонял зайца, даже не нагнав на засаду, где ждали охотники,… но тут же его съедал. Когда лай гончей стихал, дед бежал к месту происшествия, но было уже поздно – недоеденными оставались лишь ножки косого. Кроме того, этот пес имел подлый характер: поощряемый взрослыми я любил ласкать собак. А Рагдай любил вдруг исподтишка с лаем кинуться на меня и, удовлетворенный моим испуганным и заплаканным лицом, начинал вилять хвостом, делая вид, что ничего не случилось. Объяснить такое поведение можно только тем, что дед не любил меня, и, видимо, собака каким-то образом чувствовала это. Позже я понял, когда ждать такого броска – он вдруг прекращал вилять хвостом, и тогда я пытался к нему не приближаться.
Две собачьи будки стояли во дворе перед домом, огороженным глухим забором с воротами для въезда машины. Чуть дальше был построен деревянный гараж, что в то время еще допускалось пожарными инстанциями – кирпич и бетон не были в ходу. За гаражом была калитка с выходом в огород и сад. Около нее находились еще две будки для ирландских сеттеров с красивой длинной шерстью каштанового цвета. Собаки эти обладали музыкальными талантами, и как только я начинал петь, тут же завывали мне в унисон, то ли считая себя не худшими певцами, то ли принимая мою песню за горестный вой. В деле я сеттера видел лишь однажды, когда он встал в позу, почуяв в речке утку: он не шевелился и давал охотнику реализовать свой выстрел.
С охотой дед даже вошел в художественную литературу, года после приезда в наши края какого-то писателя, тот запечатлел Петра Михайловича в одном из своих героев. Книга постоянно предъявлялась гостям дома, вот только автора я так и не запомнил.
Но какая охота могла быть без бабушки Веры. Все, что приносилось в виде добычи должно красиво оформляться и подаваться на стол в виде вкуснейшего блюда. Руки у бабушки по этому делу были просто золотые. Даже маленького вальдшнепа, размером не больше галки, она готовила под сметаной с картошкой, что пальчики можно было облизать, хотя мяса птицы вряд ли кто видел в своей тарелке. Ну, а что говорить о зайце… Один раз зимой я видел широко раскрытые глаза этого зверька, застреленного на охоте и был шокирован: он казался еще живым, убитый скорее ради забавы, чем по нужде, он удивленно смотрел на меня и спрашивал о человеческой жестокости. Но сущность моя никак не связывала это тело с ужином на тарелке: то, что вызывало ужас и жалость днем, спокойно поглощалось вечером… На столе стояли грибки – любимые дедом масляные грузди, ароматный еще в ту пору грузинский чай и кусковой сахар для Петра Михайловича, и «Раковые шейки» - конфеты для детей и сластены Веры Андреевны. Собаки во дворе вскакивали на свои будки, почуяв проходящего мимо прохожего. Дед смотрел в окошко на них, а потом на калитку в воротах – не пожалует ли кто к ним из знакомых…

Как-то брел мудрец по берегу океана.
И среди камней заметил он бутылку.
Запечатана была бутылка.
Сорвал мудрец печать с нее и явился ему джин:
«Освободил ты меня, о мудрейший! Проси, что хочешь!»
Задумался мудрец:
«Могу ли я просить два желанья?»
Нахмурился джин:
«Нет, только одно!»
«Тогда лети себе с миром…»
«Но что не просишь ты хоть самую малость?»
Отвечал мудрейший:
«Боюсь я своих желаний. Потому лишь во втором уверен.
Но если нет первого, то и второе мне не нужно.
Его б хранил я напоследок, как спасенье от первого.»
И побрел он дальше по берегу моря.
Окликнул джин:
«Постой! Если во втором уверен – его исполню, лишь задумай!»
Улыбнулся мудрый… и задумал.
…Брел мудрец по берегу океана.
И среди камней не заметил он бутылку.

Удивительно, какого разрыва достигает реальная действительность и художественное произведение. Особенно когда дело касается чего-то малоизвестного… Читая творения Пушкина, Мериме, Гюго, Горького, в которых главный герой цыганка отличается строптивым, своенравным характером, мы уже с детства несем этот образ в душе, даже не пытаясь сопоставить его с цыганкой из реальной жизни. А секрет этой попытки романтизировать (как это слово созвучно «рома»-цыган) женщину из табора в мимолетном увлечении Пушкина молдавской цыганкой, о которой он практически ничего не знал. Любопытных можно отослать к историческим документам, а также к письмам создателя «Кармен», в которых тот признавался, что дальше произведений русского поэта жизнь цыган и не изучал. Так и появилась эта пресловутая неукротимость дикой розы, из произведения в произведение, от автора к автору. Да, и такой образ оказался цыганам на руку: внутренняя иерархия особо не афишировалась. Но коснувшись их жизни уже в зрелом возрасте, я открыл удивительную вещь: их женщины в моральном плане были всегда чисты. Знаменитые мужские бахвальства молодых работяг о перепробованных женщинах разных национальностей всегда обходили цыганок стороной, в лучшем случае бурчали что-то «ну почти уговорил». Знатоки же утверждали, что это не возможно в принципе. Позже я и сам заметил, как наши мужики отваживали цыганок от предложений погадать, просто говоря им что-нибудь пошлое, на что молодые женщины всегда смущались, улыбаясь, махали рукой – «ну тебя», и отставали.
Одно время мне приходилось много колесить на машине по работе. Получилось так, что в одно и тоже время я проезжал один поселок, где стояла женщина и голосовала. Проезжая мимо я обратил внимание, что это была цыганка, но попутчиков я брал редко. В следующий раз я остановился – захотелось ее расспросить про их традиции и чем они сейчас дышат. Я обратил внимание, что она носила одну юбку вместо обычной почти дюжины, надетых поверх каждой. Она была молода и по-цыгански мила. Попросилась довезти до Петербурга, и я согласился. Когда она усаживалась в машину, я предупредил, что с нее будет рассказ об их жизни - она заулыбалась. Торговала она в Апраксином Дворе кожаными куртками. Как и следовало ожидать, муж не работал, а слонялся по селу с такими же цыганами. На мой вопрос бывают ли смешанные пары цыган и русских, она ответила, что бывают, но это уже не цыгане. Цыганка как то мялась, когда объясняла мне это - пойму ли я их сложности, но чувствуя неподдельный интерес, отвечала на все мои вопросы. И что люди для них делятся на цыган и не цыган («гаже»), и что девочка к свадьбе должна быть абсолютно невинна, и что цыганка обязана любить мужа и пахать на него. Но самое интересное: на вопрос хотела бы она стать русской, она ответила, не задумываясь, «Да». После этого она как-то съежилась на своем сиденье и замкнулась. Я посмотрел на нее: цыганка словно чувствовала себя еретичкой и сама испугалась своей искренности. Но во взгляде, устремленном на дорогу, было какое-то упрямство и гордость...

Маленьким, разглядывая этот прибор, украдкой взяв его у деда, пытался понять, почему он всегда показывает в одну сторону - как его не поверни. Но еще больше меня смущало словосочетание "идти по компасу". Стрелка показывает в одну сторону, но тебе-то нужно в другую. Хочешь - не хочешь, плетешься куда он показывает? Или надо покупать разные? Один показывает где деревня Гадюкино, другой - где грибы... Очень уж коммунистический прибор: как дедушка Ленин с любого вокзала показывал рукой где проход к городу - иди не сворачивай, только прямо или заблудишься.
Взял я его один раз в лес: шел - только на стрелку и смотрел, ничего вокруг не замечал - некогда... Нет, без него интересней: идешь куда глаза глядят, кругами, по сторонам глазеешь, а ноги назад всегда вынесут. Не понравилось мне ходить прямо. Пусть и шарахает из стороны в сторону, но столько всего интересного случается...

... И когда тело умрет, и предстанет душа моя на суд. И никто судить меня не сможет, ибо я сам!
И прибудут души людей, коим творил я при жизни несправедливости. И соберутся там родичи мои, и знакомые мои, и незнакомые мои, коих даже не ведал я.
И будут они молчать, взирая на меня. И молча взывать к совести моей за обиды от несправедливости моей.
И станет совесть вершить суд жестокий. И паду ниц, и буду ждать решения ее...
А как кончится вопль от несправедливостей, мною причиненных, уйдут души и останусь наедине с ней...
И за добрые дела не будет спрошено, а за позорные.
И после всего будет совесть терзать душу мою...
...И будет так до тех пор, пока не успокоится и не отпустит меня.
И тогда лягу в мире. И ничто больше не потревожит меня, лишь сон безмолвный...

По сложившейся традиции на праздники мы всегда отправлялись к родителям отца в гости. Автобус довозил нас почти до самой окраины города, где находился их деревянный дом, крашеный синей краской с белыми наличниками на окнах. Дверь, разделявшая жилую часть с коридором, открывалась со звуком, напоминающим рык какого-то животного. Она и по сей день рычит тем же звуком, как и в те 60-е. Бабушка суетилась у плиты: готовила она удивительно хорошо. Даже яичница на скорую руку казалась неповторимо вкусной, а что уж говорить о мясных блюдах… Нет, это не розовые детские воспоминания, идеализирующие бабушкину стряпню. В праздник дедушка, большой любитель выпить, уже обычно приложившийся к рюмке, встречал всех с, буквально, распростертыми объятиями. Моя мама называла его «папой», ставя меня в тупик: я представлял, что мои родители брат и сестра, и каким-то образом решили пожениться.
Стол накрывали в зале – так называлась самая большая комната в доме, по размеру не больше моей спальни, рядовой для обычного горожанина, где я сейчас и пишу эти записки. От плиты это было не так уж и далеко, что создавало единственное удобство хозяйке от небольшого дома.
«-Суп. Ребята, давайте налью», - бабушка открывала крышку кастрюли. Сережка, мой брат, никогда не возражал, чем всегда радовал всех и занимал почетное место любимца бабушки и, особенно, дедушки. Но Петя, «худыш» - по выражению Веры Андреевны, что было самым ласковым из тех прозвищ, которыми меня наделяли за полную противоположность упитанному братику, всегда отказывался и получал замену в виде сметаны на тарелке и косого взгляда деда. Несмотря на то, что суп был аппетитным, это был, возможно, вопрос детского упрямства – я не любил мамины супы и при ней не ел бабушкины. Постепенно к столу подтягивались взрослые, открывались бутылки: за язычок жестяная пробка от водки, штопором вино. Телевизор в углу показывал праздничный концерт или «Огонек» вперемешку с разговорами о трудовых достижениях знаменитых свинарок и пастухов. Постепенно менялись блюда, наполнялись рюмки. Все чаще произносились предостережения Петру Михайловичу от бабушки, что пора уже остановиться, в конце концов переходящие в грубую форму. И вот бутылка отбиралась, дед на минутку расстраивался, но потом блаженно закрывал глаза и с улыбкой начинал рассказывать Сережке похождения своей юности. Как он в школе устраивал всякие гадости учителю, приносившему на каждый урок баночку меда. Что они туда тайком засунули, какую гадость, - я сейчас не вспомню, но что после этого всех поставили «на Луну», носом к стене на колени, это было. Рассказывал он и о каком-то хитром способе разбить яичко на пасху, да чтобы твое оказалось целым, а неудачник по традиции отдал треснувшее. Как в более зрелом возрасте он ходил на свадьбы с музыкантами и играл, подумать только, на угольнике – согнутом в треугольник куске проволоки. Там они неплохо кушали и выпивали, а года были не самыми хлебными. Его музыкальные «таланты» были отмечены во время учебы в первом медицинском в Ленинграде, где ему доверили быть заведующим клубом. Там он научился немного играть на некоторых инструментах, но не более чем «Собачий вальс». Однажды он перестроил мою шестиструнную гитару на семиструнную, что-то побренчал и сказал, что молодые теперь даже настраивать не умеют.
Домой мы отправлялись уже затемно. Огромные сугробы зимой и бесчисленное количество звезд. Снег искрился под лунным светом и громко хрумкал под ногами. Дедушка со скрученной папироской махорки вызывался проводить нас до остановки. Да не просто так, а брал с собой пару охотничьих собак на поводке, коих у него было обычно четыре штуки.
Да, он был увлеченный охотник. После окончания учебы он проходил практику в больнице в деревне Тервиничи. Там он и «заболел» этим делом. Не исключено, что при нехватке врачей в районе ему просто был организован местным руководством образцовый прием с выездом на охоту. Петра Михайловича и Веру Андреевну, уже мужа и жену, как отличников учебы, оставляли при институте. Но после практики дед уже все бросил ради охоты, и бабушке, дабы сохранить семью, пришлось поехать за ним...

У нас в доме появился еще один мужчина. Полгода был мальчишкой, гонял соседей, просил поесть. Папа его был весьма знаменит: мог набросится на рыбку в несколько раз больше его самого. Жертва агрессии, сама из хищников, от неожиданной наглости такой бросалась наутек. Гнездо с икрой охранял ревностно, даже мамку не подпускал. Озорник был, и этот, похоже, весь в папочку.
В субботу купили мы с сыном ему невесту. Радости его не было предела. А вчера отметали икру, первый раз. И стал он настоящим мужчиной. Никто приблизится к этому месту не смеет, даже пофигисты сомики анциструсы. Ну, с наступающим тебя праздником, защитник!
Фотка Рамирезов не моя, но очень похожие:

Утро. Все едут на работу. Пробки на дороге, давка в метро. Люди спешат в другой край города, далеко от их дома. Навстречу несутся машины, автобусы, маршрутки набитые чуть проснувшимися горожанами. Все встречаемся в пробке, смотрим друг на друга: он знает, что там меня ждет, я знаю – сколько ему стоять в ту сторону, откуда еду я. А давайте меняться! Вот ты на мою работу поедешь, а я на твою. Вышел из дома – за кого сегодня поработать? – пять минут и на работе.
Едет бетономешалка-миксер. На встречу точно такая же. Встречные перевозки…
Отправляется человек в командировку из Москвы в Кострому. Оттуда такой же в Москву. А разберитесь каждый с его делом в своем городе. Не дураки же, если в командировку посылают… Один биолог, другой военный? Специализация разная. Ничего, свежий взгляд на вещи не помешает. Совсем никак? Ну, что поделать, надо ехать… Тогда не надо гостиниц – езжайте ночевать каждый друг к другу домой. Там и жена встретит, и супружние обязанности каждый выполнит. Все будут довольны…
Это как же здорово все будет! Молодые отсыпаются – у них пенсия, поменялись со стариками. Те работают в две смены – все-равно бессонница и желание, наконец, хоть что-то сделать после длительного отдыха.
Командир пассажирского авиалайнера с экипажем в салоне самолета развалился и курит – за штурвалом пассажиры, им интересно, дома на компьютере каждый самолет сажал, хотят сравнить ощущения.
Бен Ладен сидит в Белом Доме и плачет - Буш по пещерам бегает и грозит Америку снести из гранатомета. А что плачет? Хочет обратно поменяться: ну, не нравится ему ездить по миру и учить всех жить, делая поразительно умное лицо. А Буш Америке давно гадости делает - уж лучше из гранатомета...
Богачи в коробках от холодильника спят, милостыню на площади просят - экстрим. Бомжи у них на дачах в джакузи со своей дворнягой плавают.
Женщины замуж хотят, а им никто не предлагает. А почему должны ждать приглашения? Что за предрассудки?! Давайте менять традиции! Приходит в семью избранника и говорит его родителям: я сватаюсь за вашего сына, давайте обсудим ваше приданое. Сынок сидит в сторонке, глаз поднять не смеет, ждет своей участи… А что? Мужчины постепенно захватывают просторы кухни, женщины – просторы бизнеса. Мальчики красят волосы и делают маникюр, девочка тебе такое выдаст, что рядом стоящий мальчик покраснеет. Процесс пошел!
Если бы еще холодом и сыростью меняться с засушливыми странами. И там, и тут урожая будем больше получать... А вот кому снега сугробами! Дождь ведрами в обмен на летнюю жару! Негры, налетай!..

Летопись моя будет не полной, если я просто буду рассказывать только фрагменты из своей жизни, не коснувшись жизнеописания своих предков. У каждой истории есть предыстория, так и у моей есть пролог. Попытаюсь вспомнить все, что еще не забыто, что передавалось мне обоими бабушками или самими персонажами. Возможно, таким способом будет легче оставить в памяти следок, маленький отпечаток, которые, складываясь, образуют целую тропу. Надеюсь, когда-то любопытные глаза моего ребенка - дочки или сына, вдруг отыщут эти записи, и это будет единственно ценным наследством, которое я смогу им оставить. Кроме того, на мне лежит взятая когда-то самим ответственность за историю семьи: в молодости пожилые предки мои любили порассказать истории и приключения, случившиеся в их жизни. Братец мой никогда подобным не интересовался, хотя, обычно, рассказ предназначался ему, и старался заняться в этот момент более интересными занятиями. Но маленький Петя тихонечко высиживал до конца истории и все наматывал на ус. Тем более, мне это было очень интересно, и детское воображение рисовало в моем мозгу необыкновенные картины…
Имя свое я получил в «наследство» от деда Петра Михайловича - отца моего папы, поэтому справедливо будет начать с него…
Сын дьяка, он родился в селе близ Вознесенья в Вологодской губернии… Вот этот факт, а именно непролетарское происхождение, накладывает большое пятно на весь дальнейший рассказ о нем. Дед был коммунистом и постоянно возглавлял различные районные больницы, поэтому сей «грех» всячески замалчивался, с родственниками отношения почти не поддерживались. Петр Михайлович если чего и рассказывал, то лишь "по пьяному делу", закрыв глаза и улыбаясь, и лишь «невинные» эпизоды весьма хулиганских похождений, где не было ни слова о его семье. Что его отец дьяк - подтверждается справкой, которую ему прислали при вступлении в партию. Утаить в то время это было чревато большим скандалом. «Смягчающим» обстоятельством было то, что дьяк есть лицо наемное. Но некоторые факты в дальнейшем дали почву моим сомнениям, что отец деда был не поп или другой священнослужитель. Бабушка моя Вера Андреевна рассказывала, что в селе дом стоял недалеко от церкви и был самым большим и богатым. Дети в семье были названы весьма достойными христианскими именами: Петр, Павел, Мария… Моя версия, что то был не дьяк, а батюшка. Но, чтобы как-то смягчить проблему, происхождение было преднамеренно искажено. За это также говорит тот факт, что в 30-е годы, по утверждению отца, семья ожидала ареста. По ночам, когда подъезжала машина и затем раздавались шаги по длинному коридору барака, где жили они в то время, просыпались все и дрожали в ожидании, у какой двери они затихнут. Эта взрослая молчаливая паника передалась и ребенку, коим был тогда мой отец. Но страшного не произошло – все хотят лечиться, а других специалистов не было. Всего один раз приезжала мать деда в гости к молодым, но в тот же день была выпровожена супругой деда, моей бабушкой Верой Андреевной: обе женщины были крутого нрава и ужиться в одном дома не смогли и дня. Дед же никогда не изъявлял желания побывать в родных местах, и, лишь уже будучи на пенсии, как-то попытался проехать туда на машине, но дорогу сильно развезло непогодой и они с отцом не рискнули продолжить путешествие.
Еще одна проблема была в семье деда: одна из сестер вышла замуж за немца и уехала в Германию. Этот возмутительный факт был отмечен братьями и сестрой деда, с которыми они редко, но поддерживали отношения, забвением. И мой отец не может о ней ничего вспомнить – даже имени. Все это мне рассказывали папа, либо бабушка. Истории из уст самого деда были совсем другого характера...

"Ежик в тумане" почти все знают. А кто знает, что мультфильм сделан по сказке Сергея Козлова? Есть целый сборник про Ежика и Медвежонка. Ежик настоящий романтик, а Медвежонок больше материалист. Но они большие друзья. А вот одна история из любимых
Еще совсем немного - и загорятся звезды, и выплывет месяц и поплывет, покачиваясь, над тихими осенними полями. Потом месяц заглянет в лес, постоит немного, зацепившись за верхушку самой высокой елки, и тут его увидят Ежик с Медвежонком.
- Гляди, - скажет Ежик.
- Угу, - скажет Медвежонок. А месяц подымется еще выше и зальет своим холодным, тусклым светом всю землю.
Так было каждый вечер в эту ясную холодную осень. И каждый вечер Ежик с Медвежонком собирались то у Ежика, то у Медвежонка и о чем-нибудь говорили.
Вот и сегодня Ежик сказал Медвежонку:
- Как все-таки хорошо, что мы друг у друга есть! Медвежонок кивнул.
- Ты только представь себе: меня нет, ты сидишь один и поговорить не с кем.
- А ты где?
- А меня нет.
- Так не бывает, - сказал Медвежонок.
- Я тоже так думаю, - сказал Ежик. - Но вдруг вот - меня совсем нет. Ты один.
Ну что ты будешь делать?
- Пойду к тебе.
- Куда?
- Как - куда? Домой. Приду и скажу: "Ну что ж ты не пришел, Ежик?" А ты скажешь...
- Вот глупый! Что же я скажу, если меня нет?
- Если нет дома, значит, ты пошел ко мне. Прибегу домой. А-а, ты здесь! И начну...
- Что?
- Ругать!
- За что?
- Как за что? За то, что не сделал, как договорились.
- А как договорились?
- Откуда я знаю? Но ты должен быть или у меня, или у себя дома.
- Но меня же совсем нет. Понимаешь?
- Так вот же ты сидишь!
- Это я сейчас сижу, а если меня не будет совсем, где я буду?
- Или у меня, или у себя.
- Это, если я есть.
- Ну, да, - сказал Медвежонок.
- А если меня совсем нет?
- Тогда ты сидишь на реке и смотришь на месяц.
- И на реке нет.
- Тогда ты пошел куда-нибудь и еще не вернулся. Я побегу, обшарю весь лес и тебя найду!
- Ты все уже обшарил, - сказал Ежик. - И не нашел.
- Побегу в соседний лес!
- И там нет.
- Переверну все вверх дном, и ты отыщешься!
- Нет меня. Нигде нет.
- Тогда, тогда... Тогда я выбегу в поле, - сказал Медвежонок. - И закричу: "Е-е-е-жи-и-и-к!",
и ты услышишь и закричишь: "Медвежоно-о-о-к!.." Вот.
- Нет, - сказал Ежик. - Меня ни капельки нет. Понимаешь?
- Что ты ко мне пристал? - рассердился Медвежонок. - Если тебя нет, то и меня нет. Понял?
- Нет, ты - есть; а вот меня - нет. Медвежонок замолчал и нахмурился.
- Ну, Медвежонок!.. Медвежонок не ответил.
Он глядел, как месяц, поднявшись высоко над лесом, льет на них с Ежиком
свой холодный свет.

Жил на свете скрытный человек. Он о себе никому ничего не рассказывал. А на вопрос "Как дела" он отвечал - "Никак". Так он потерял друзей, которые у него и не появились. Тогда он обиделся и перестал со всеми разговаривать. И даже своего имени никому не говорил. И его перестали замечать. Тогда он стал совсем скрытный. Ну, совсем скрылся... И исчез. И никто о нем даже не вспомнил. Да и я даже о нем ничего не знаю. Просто, догадался, что он был...
О ком я? О себе. Не хочу скрыться. Поэтому пишу дневник, в котором будет все что я думаю и переживаю. И утаивать не собираюсь. Тем более от себя. Это же мой дневник - что хочу, пишу. А читать вам его или нет - ваша воля. А мне не жалко. Это Кибальчиш от буржуинов что-то скрывал, а я не знаю такого секрета.