Я боюсь поставить ногу –

снежинки.

Земля словно стала святая.

Я боюсь их коснуться – могут

снежинки

в теплоте моей растаять.

 

 

 

– На тебе снег притих,

а в глазах расцветают цветы.

– Не удивляйся, это в глазах моих

отражаешься ты.

 

 

По нетронутой глади иду.

Я следы оставляю чёткие.

Снежинки мне жалуются на лету

На зимы свои короткие.

 

И падают, падают в каждый след

Задумчивые тихони.

Были следы – и следов уже нет…

Снежинки следы хоронят.

 

 

Вы думаете, что весёлый не в меру я,

Что мне бы только песни да смех?

Посмотрите на небо – мрачное, серое,

А оттуда сыплется весёлый снег.

 

 

 

Ей стать бы кому-нибудь близкой,

Впитать в себя мысли и чувства…

Ей стать бы любовной запиской,

Стать песней весёлой... иль грустной.

 

Она была белой и чистой,

Не знавшая красок и строчек…

Огонь был красив и неистов,

Был весел, был нежен и сочен.

 

Светилась в глазах его радость,

Был ярок он, полон был силы.

Взглянула… и с первого взгляда

Она, запылав, полюбила.

 

Я видел, как он её обнял,

Как он целовал её плечи…

Они были счастливы оба…

Минуту… но в ней была вечность.

 

И было ей вовсе не страшно

Собою испытывать вечность…

Она была просто бумажкой,

Я ею растапливал печку.

 

Она была белой и чистой.

Впитать могла б мысли и чувства…

Не стать ей любовной запиской…

И песней весёлой... иль грустной.

 

Она была пылкой и верной,

Познавшая в пламени радость.

Завидую ей. Я сгорел бы…

Но вспыхнуть для этого надо.

 

 

 

Предо мною миражи
Огнедышащей метели...
Почему душа дрожит,
Замерзая в жарком теле?..

На вулкане я стою;
Чую пламенную стужу...
Почему он боль свою
Вдруг не выбросит наружу?

Не сожжет меня в огне
Ледяного покаянья?
И не погребёт на дне
Одичалого молчанья?

Почему в любви костра
Алчность зависти голодной
Не горит? А боль остра
От огня тоски холодной?

Почему под коркой лжи
Правда огненной метели?..
Почему душа дрожит,
Замерзая в жарком теле?

 

Я заблудился в разных измереньях –
Среди телесных и эфирных форм.
Дано мне знать, что я – Венец Творенья,
Но заключённый в рамку чьих-то норм.

Известно мне: когда-то жил Овидий*,
Маньяк жестокий властвовал – Нерон**,
А я рождён, чтоб прошлое увидеть
И двинуться в рассвет иных времён.

Я верил, что отчаянье заката
Сгорит, но вспыхнет радостный восход,
И странствуя по времени, когда-то
Сомнений ветер веру обретёт.

Я раньше знал, чего листва хотела,
Губами пересохшими шурша.
Не сомневался – смертно моё тело,
А с ним – любовь, и память, и душа.

В жизнь, полную чудесного познанья,
Я каждый день входил, как мальчик в храм.
Но кто-то странный странные названья
Придумал фантастическим мирам.

С бредовой книгой прихожу домой я
В конце туманно-сумрачного дня
И узнаю, что примет Аримойя***
Монадою*** бессмертною меня.

Но не понятно – милость или кара
Постигнет. Может, сны небытия
Пленят, и в миражах Шаданакара***
Прислуживать Гагтунгру*** буду я?

Но буду ли любить? И буду ль помнить?
И мысли застучатся ли в виски?
А, может, будет просто и легко мне –
Нет ничего... И, значит, нет тоски.

Я заблудился в разных измереньях –
Среди телесных и эфирных форм.
А раньше знал, что я – Венец Творенья,
Но заключённый в рамку чьих-то норм.

И рвались на свободу страсти-звери;
И жарились быки на вертеле...
Не знаю я, кому дано измерить
Напрасность нашей жизни на Земле.

Теперь, блуждая в ясности сомнений,
В полях «сознанья-времени»**** топчу
Цветы былых иль будущих волнений,
И хлопаю «пришельцев» по плечу.


____________________________________
*древнеримский поэт.
**Римский император – фигура в истории неоднозначная. Тщеславный правитель отличился и грамотным ведением внутренней и внешней политики, и непомерным деспотизмом.
***Даниил Андреев “Роза мира”.
****понятие в феноменологической философии.

 

 

Вперёд, охотник. Если хочешь
Помягче спать и кушать всласть,
Дуй за добычей что есть мочи,
Отдай все силы, ум и страсть.

И падая в изнеможеньи,
Доволен будь своей судьбой –
Ура! Ты выиграл сраженье,
И новый выстрел за тобой.

А чтоб он был удачно точным,
Слепую алчность не лечи;
Сомненья, что приходят ночью,
Сжигай в огне чужой свечи.

И я такой же раб охоты. –
Чтоб мягко спать и вдоволь есть,
Бреду за дичью по болотам,
А не несу благую весть.

Не подчинясь судьбы приказу,
Хочу зажечь свою свечу –
И осветить Великий Разум.
Рабом Свободы быть хочу.

Мечтаю во Вселенской шири
Лететь на огненном коне
И думать: что я в этом мире?
И что такое мир во мне?

Но ангелы стоят у входа –
Всевластна праведная месть.
Уж так устроена Природа –
Я есть и, значит, должен есть.

 

 

Он долго мог смотреть на блики

И на костёр; к ним шёл, как в храм.

Великий Свет, Огонь Великий,

Он верил в вас, молился вам.

 

Он грешен был; но жил негромко;

И странным был в своей среде.

Великий Свет, прими потомка

И сделай бликом на воде.

 

Мы в этой жизни многолики,

Мы игроки в её игре.

Прими его, Огонь Великий,

И сделай искоркой в костре.

 

 

 

Бог создал мир. Видать, мила

Ему модель такая.

Ростки Добра на корни Зла

Он наживил, играя.

 

Мы все играем в ту игру –

Зло в тьме ночной скрывая,

Хотим очнуться поутру

В блаженных кущах рая.

 

В себе тая гремучий грех,

В лукавых мыслях тая,

И я обманываю всех,

Как Дева Пресвятая.

 

Что я Творцу? Что мне Творец? –

Сомнительность пустая.

Он и не знает, что я лжец...

Но я-то это знаю.

 

Ношу под сердцем тайный груз,

Как в клетке птичью стаю.

Никто не знает, что я трус...

Но я-то это знаю.

 

Господь творит свои дела,

Народами играя.

Что в том ему – кусочек Зла

Или комок Добра я?

 

 

 

Я – искорка, и жизнь моя мгновенна.

Всего лишь миг я мчусь, и мчусь, и мчусь...

О, этот миг всезнающей Вселенной,

Её разумных и безумных чувств.

 

И в этот миг творенья и раздумий

Я мчусь и мчусь, сгорая от тревог,

Всё мчусь и мчусь, от счастья обезумев

И от огня, что душу мне зажёг.

 

Я часть его – огня моей Вселенной,

Его сверканья мудрости и чувств.

Я – искорка, и жизнь моя мгновенна.

Но в этот миг я мчусь, я мчусь, я мчусь...

 

 

 

Счастье и муки от рая до рая,

Свет с темнотой от утра до утра...

Как же живу я, надежд не теряя,

В мире, где так не хватает Добра?

 

В мире, где всё преднамеренно зыбко?

В мире, где ложью пути замело?

В мире, где с ангельски доброй улыбкой

Бродит по душам бессмертное Зло?

 

В мире, где только страданье нетленно?

В мире, где сбыться мечтам не пора?..

Как же живу в этой вечной Вселенной,

Если во мне не хватает Добра?!

 

 

 

Ищу истоки истин в споре¹,

Но их не нахожу в вине².

Во мне тоскующий Печорин³,

И Данко⁴ пламенный во мне.

 

Стараюсь не прощать обиды

И жить свободно – в полный рост.

Я горд и недоступен с виду,

Хотя, как бог, чертовски прост.

 

Когда я нравлюсь, мне приятно;

Всё ж не тщеславьем, а скупой

Неординарностью запятнан,

Стараясь быть самим собой.

 

Конечно, скрытности в угоду

Души секреты прячу в стих,

Не демонстрируя народу

Ни сил, ни слабостей своих.

 

В потоке мнений и событий,

Следя за пузырями слов,

Я безнадёжно любопытен,

И жду сомнительный улов.

 

Труслив логично по натуре,

Бывал и безрассудно смел.

Изобразить в стакане бурю

Ни разу в жизни не сумел.

 

Совсем не жаден я, пожалуй;

По бедности, однако, скуп.

Всегда лукавство раздражало

Меня, как лёд неверных губ.

 

Летя в потоке многолюдном,

Теряюсь, превращаясь в тлю.

Бываю нудным, словоблудным –

В других такого не терплю.

 

Я иногда себе противен;

Ленив и слеп, как сытый кот;

Вглядишься, как на негативе⁵ –

Всё так, но всё наоборот.

 

Бываю мудр на удивленье,

Как ливень в нестерпимый зной;

Но часто глуп, как наводненье,

Что топит собственной виной.

 

То разум возбуждён до боли –

Всё чую, как голодный зверь.

А то вдруг сам собой доволен,

Вломясь в открывшуюся дверь.

 

Но если совесть жарко жало

Вонзает в мозг холодный мой,

Тогда я слаб, растерян, жалок,

Как снег, подтаявший зимой.

 

Реальный мир фантасмагорий

Бурлит в душе моей на дне.

Во мне тоскующий Печорин,

И Данко пламенный во мне.

 

__________________________________________

¹выражение "Истина рождается в споре" приписывают древнегреческому философу Сократу.

²invinoveritas(лат.) - истина в вине.

³главный герой романа М. Лермонтова «Герой нашего времени».

⁴герой третьей части рассказа М. Горького «Старуха Изергиль».

⁵проявленная фотоплёнка, в отличие от позитива (отпечатанной фотографии) имеет обратное цветовое изображение (белое выглядит чёрным и наоборот).

 

 

                                 "Мне снился сон, что я маркиза,
                                 И что виконт в меня влюблён,
                                 Мои малейшие капризы
                                 Всегда готов исполнить он.
                                 Он о любви твердит послушно
                                 В камзоле, в белом парике,
                                 А я внимаю равнодушно
                                 И думаю… о пастушке.
                                 Ах, почему я не пастушка,
                                 Ах, почему мы не вдвоём...
                                 И нервно вздрагивает мушка
                                 Над маленьким пунцовым ртом".

                             (Мелодекламация поэтессы времён гражданской войны –
                             персонажа киноповести Валентина Катаева «Поэт»).
 

О, как чудесно любить в разлуке –
Ни общих будней, ни общих бед, –
Живя всечасно в счастливой муке
И окунаясь в любовный бред.

И сладко-сладко мечтать о встрече –
Ну, разве важно: ей быть иль нет...
Мой путь искристо-туманно-млечен,
Неосязаем, как дух планет.

А если встречу судьба пошлёт нам,
Не утолить мне желаний в ней.
Моя отрада – в бреду дремотном,
В необъяснимых лучах огней.

И после встречи бросаться снова
С горы печали в волну мечты...
И ждать, как будущего, былого
Из затуманенной пустоты.

И жить свободно, меняя маски,
Не обрывая любую нить.
А в перерывах купаться в ласке,
Что можно только вообразить.

Тебя придумать мне просто очень.
И за двоих я любить могу.
Воображенье любви росточек
Взлелеет, даже найдя в снегу.

О, лишь в разлуке любить возможно –
Ни общих будней, ни общих бед, –
Живя всечасно в тоске тревожной
И окунаясь в любовный бред.

 

Как наступательны приливы
Высокопарной пустоты…
Так романтически красивы
Любви увядшие цветы.

Но так они печально жалки,
Так мёртв и холоден их взгляд,
Их цвет, давно уже неяркий,
И позабытый аромат.

Давно им суждено молчанье...
А мы в венок цветистых слов
Вплетаем вялые признанья
Их пересохших лепестков.

Их еле слышный прежний шёпот
Заносят времени пески.
Самоуверенный наш опыт
Был вскормлен соком их тоски.

Как тяжко пережить вначале
Мученья взорванной тиши;
Но тихо как лежат печали,
Осевшие на дно души.

И недоступны нам истоки
В глубокой пропасти горы.
Но мы возвышенно жестоки
И снисходительно добры.

В высокопарном пустословье
Мы упражняемся порой,
Забыв, что мы зовём любовью
Души немолкнущий прибой.

Цветы увядшие – не диво.
Не веря в чудо чистоты,
Дивимся, когда в ком-то живы
Давно сражённые цветы.

 

 

В груди моей песни живут, словно птицы;

Но что-то ни днем им, ни ночью не спится.

Скорей бы летели уж в светлые дали,

А то как бы сердце моё не склевали.

 

 

 

От счастья и тоски из года в год

Тяжёлые в душе родятся камни;

И ноша новая всё менее легка мне;

Но громоздя их, чую небосвод.

 

Всё выше поднимаюсь; с высоты

Я вижу, как волнуется стремленье,

В котором вера возникает из сомненья,

И мысль – из содроганья пустоты.

 

Я поднимаюсь; небо всё синей;

Уж под ногами проплывают тучи;

И солнце жжёт; а снизу – лёд колючий

Познанием покрывшихся камней.

 

А жизнь неудержимая спешит –

И ноша новая всё менее легка мне;

Но силы придают былые камни

Тоской и счастьем поднятой души.

 

 

 

Пробрал меня ветер до самых костей.

Пришёл я домой и улёгся в постель.

Спокойно текла моей крови река...

И вдруг я почувствовал рядом врага.

Во тьме затаился невидимый враг –

Окутал меня одиночества мрак.

И мне говорит он: «О, мой господин,

Сейчас мы с тобою один на один.

Доверься – тебя никогда не предам.

Входи в одиночества сумрачный храм.

Чтоб спрятаться сердцу, есть мгла и гранит,

А душу – тоска ледяная схранит.

Пусть ветер завистливый бьётся в окно,

Никто не увидит нас – в храме темно.

Выкладывай всё, ничего не храни,

Никто не услышит нас – мы тут одни».

Вошёл в его храм я. И будто ослеп.

Сказал ему: «Это не храм – это склеп.

Боюсь я тебя и твоей темноты».

А он мне: «Не бойся, ведь я – это ты».

Так больно сдавил моё сердце гранит,

Горячую душу тоска леденит.

И я заметался, как пойманный зверь,

Ищу темнотою укрытую дверь.

И враг мой сказал: «До чего ж ты горяч.

Тебе тяжело – ты немного поплачь».

Взглянув в темноту, я ответил врагу:

«Я плакать от боли своей не могу.

Могу, забывая про гордость и стыд,

От счастья заплакать, по-детски, навзрыд».

И враг отступил. Всё же, мрачность храня:

«Бываешь ли счастлив?» – спросил он меня.

 

Очнулся я. Комната света полна.

И яркое солнце стоит у окна.

«Давно тебя жду», – мне оно говорит.

И я, как ребёнок, заплакал навзрыд.

 

 

Придет или нет?..

Придет или нет?..

Чьи-то шаги на лестнице…

Вновь тишина.

На ступенях свет

застывшего

бледного

месяца.

 

Холодно.

Тихо.

А в жгучей груди,

как в клетке,

зверь пойманный мечется.

Ведь ты обещала.

Приди же.

Приди!

Почему ты спокойна,

лестница?

 

И тень обожгла.

Не похожая.

Нет.

Горько заплакала лестница.

И холодно снова.

И снова лишь свет

застывшего

бледного

месяца.