…Прошлое черная дыра, провал в памяти куда утекает моё воробьиное мокрое вчера.
Не пропускает ничего. По утрам чувствую эту тягу назад, когда свет просыпается серебряной пылью под веки. Только я люблю так, когда позади нет ничего. Первый, очерком на теле - нервный почерк, как курица лапой, улица мне подает руку я хватаюсь и дождь стекает. Пусть бывает по-разному: иногда я шагаю ровно, гордо смотря вперед, звеня сомнительными цепями, иногда меня волокут, плачущего и упирающегося ребенка; слишком часто я плетусь, поникнув головой. А впереди мой конвоир, - жизнь. Всегда недосягаемая, танцующая, струящаяся, рассыпающая жемчужины смеха, смеющаяся и смеющая… Но, второй, подхватил газету бросил в морду – утрись, умойся…
Но мне наплевать на нее…сейчас я плетусь, спотыкаясь. Но. мне уже не нужно оборачиваться, позади пустота…и меня она получит и меня, когда-нибудь, в свое время. И, возможно, у меня нет никаких принципов, никаких целей и оформившихся желаний, решимости, но (это "но" как цокот копытца) это не мешает мне классно играть на бильярде.
Время брать в руки кисть, никто не будет за меня рисовать новые фрески на сырой серой штукатурке.
Время всякой вещи на земле. Я знаю почему, но мне наплевать…
Здесь есть что-то новое, Но
это все равно дерьмо.)))

В колонках: Marilyn Manson –This is the new shit

Оплаченный долг.
Протянули откуда-то снизу
руку в перчатке; шел дождь я ужасно продрог,
подумал что в сумерках друга любимого вижу.
Мне ветер всю душу изныл, и я просто не мог

руки не подать;
Я устал: полночь дождь и дорога…
Улыбка на краешках губ наших стала играть,
как кстати была эта милая сердцу подмога!..
Не мог я руки не подать!

Упала перчатка,
обнажилась до кости кисть
и хищной луной озарился смеющийся “друг”.
Так больно и гадко
за шею тащил меня вниз,
ощерившись, дождь хлестал меня по лицу.

У края дороги,
вспучилась черная грязь
и друг мой тянул меня глубже и глубже в могилу.
И ноги увязли…и шея… и плечи; смеясь
он рот забивал мне могильной землею осклизлой.

Остервенелый дождь хлестал по листьям
луна была довольная собою;
мертвец сказал:”Твой друг ушел из жизни,
он года два уж стынет под землею

и что не склевали птицы – падальщики,
то сглодают сонмища червей”.

Оплаченный долг.
Протянули откуда-то снизу
руку в перчатке; шел дождь я ужасно продрог,
подумал что в сумерках друга любимого вижу…

Трезво и рационально. Мне хочется говорить о всякой взаимопомощи, подаче рук страждущим и так далее. Когда рука тянется к вам с помощью откуда-то снизу, вопрос в том может ли она вам чем-то помочь или наоборот, она хочет вас стащить? Помочь, как правило ничем не может, но воспользовавшись вашим нуждающимся состоянием обязательно стащит. Очень мало людей, которые понимая суть такого деяния, поступают так, ибо тот кто думает, так не поступит – это все-таки немного по-скотски. Так что зачастую, люди вредят нам своей помощью несознательно, мотивируя это нашими явными заблуждениями.; не понимая нас, они руководствуются жалостью к нам. А жалость это сама по себе такая отвратительная вещь, это то же, что к вам на улице подойдут и, радушно улыбаясь, окатят помоями. Помощью они называют – воспользовавшись нашей хм…доверчивостью, вылезти из ямы, нас туда, естественно, столкнув.
Подобные “руки помощи” тянутся отовсюду, надо только вглядеться. Я не говорю, конечно, о случаях, когда руки протягивают откуда-то “сверху”, так же как и не говорю о какой-то глубине и чистоте чувств. Какая глубина может таится в проспиртованных в душных тесных квартирах душах? В них так же тесно и душно.
Иногда, разбирая подобные ситуации с “помощью”, снимая слой за слоем различных оправданий, объяснений, или тем паче, когда человек сам не знает зачем это делает,
открываешь для себя такие ошеломляющие вещи, что хочется схватиться за голову и побиться ею об стену. Это так по-людски, не признаться себе, что руководимы гордыней, что просто не можем без того, чтобы оставить за кем-то другим последнее слово. Это зудит занозой в заднице, если ты кому-то должен. И, естественно, мы с радостью возвращаем должок в виде подобной “помощи”.
Поэтому когда вам протягивают руку помощи, подумайте о том, действительно ли она вам нужна, и кому он нужна в большей степени. Ибо скотство в людях неистребимо, и за собой требуется постоянно следить, держать себя в руках, во избежание подобных проступков. Когда мы делаем что-то “сами – не – знаем - почему”, то в этом не кроется ничего хорошего.
Если конечно не считать это нормой жизни и порядком вещей.

В колонках: bes – negative emotions
настроение: цинично-злое

Доктор пропишет мне лекарство.

Просто врубить музыку погромче и ничего не слышать, ничего не замечать и гирлянды фонарей в окно источают нервный газ даже сквозь шторки век. Да… мой век.
И я ловлю летучие невесомые паутинки, как лучики последнего света. Высекаю искры о стенки сознания и невольно стираю старые фрески, о существовании которых я, пожалуй и не подозревал.

Это время измеряется в сигаретах, безучастное время пролетов лестниц…
Смотришь вниз, как на снимки прошлогодних газет а видишь одни фотографии виселиц.
…И счастье надежно зашито-запрятано в гирляндах оранжевых фонарей. Очередной работой патологоанатома - реконструкция моих костей…Замена моих переменных,
на что-то железное, словно кубики льда в бокале с виски, так приятно стучатся о грани стакана…
Охлаждаясь, красное в стакане конденсирует, и все кругом уже в белесом непроницаемом тумане. И все в порядке. От дальних далей не режет глаз. И гирлянды фонарей больше не источают нервный газ. Нет, я не самоубийца, хоть у меня и дрожат озябшие пальцы.. я… я
даже не знаю как называется это. Это пускать огромную черную вдову, отвратительного паука, к себе в рот…ах, это так же приятно.
Пожалуйста не нужно, ведь есть же надежда, мы такая прекрасная пара, зеркальная или карточная, мы приходим сюда радоваться, не ради печали и тоски, плохие времена уйдут, скоро мы узнаем…что бы я сказал если бы встретил себя десять лет назад?.. ….

в колонках: Melissa Williamson "I want love"
настроение: болею

Обещанье…какие-то мокрые желтые лепестки, наверно роз, какие-то сказки тихим, навевающим сон, голосом у еле теплой батареи…обещанье песни до конца, что мне делать?.. Обещанье распуститься цветом из иных миров во сне, приложить указательный палец к губам и тихонько шикнуть в зеркало…о секретах которых нету, об обещаниях не давать обещаний. И все же обещание, как взгляд который читаешь как открытую книгу, обязательно пустую, специально для тебя, в которую пишешь сам – я все таки помешен на зеркалах. Обещание холодного и чистого дождя в венах…ха..
а теперь для никого:
я ненавижу себя сегодня, быть собой для меня стало унижением,
и снова необходимо выбирать человека, предмет символ, наиболее отвечающий, сходный моим переживаниям, виновный, а потом удалять этого червя прочь из груди… разрушать символ, стирать это злокачественную опухоль.
…Обещание каждый вечер ждать чего-то, сидеть перед настежь открытой дверью…
Нужен ли нам внутренний цензор? К черту. Я его уволил.

В колонках: Silent Hill 2 OST “Promise”

Когда дует в замочные щелочки глаз чей-то ветер чужой и когда идет дождь,
дворники ресниц опускаются враз, пробивает на дрожь,и тогда слишком лжешь…Что в изломанных жестах любимых рук мысли бьются, как рыбы в рыбачьих сетях.В этой щели замочной уснул паук, это небо развалится по частям… Простоять и простынуть на сквозняке, запертый в лестничной клетке,
чтоб застыть и разбиться цветным стеклом, чтоб просыпаться вниз, быть зажатым руке и насытится влажным, чужим теплом…

Древо познания, древо распятия, срослись плотью в плоть палач, жертва и искуситель…
пусть же капает яд на изнеможенную, изборожденную раскаленными крючьями
пальцев плоть, пусть горящей серой в отверстья ран – палач, жертва искуситель – суть одно, одно дерево, безнадежный узел…какой-то сумеречный край, шафранный край в котором человек, нарекая себя человеком отрицает в себе все остальное…
И молоко осени скисло и никто не строит песочных замков, предпочитая сталь и железобетон. А я скрестил жабу с розой…и мне пофиг где зимовать. Ибо все есть жалкое довольство собою, все ради жалкого довольства собою, как сказал Заратустра.
Я смотрю на контуры рисунка кровью на зеркале и вижу дерево, человека, змия,
Я померанцевое дерево сегодня.

Я был очень тихим и робким ребенком в детстве,
я любил рисовать. Потешал родителей чем-то вроде “маму и папу сели скелеты” – корявая подпись под картинкой на которой танцующие кости доедают остовы человеческих тел. Иронично, что вместо “съели” написал ”сели”…еще писать тогда не умел.
Я был очень тихим ребенком в детстве, глубоким омутом со светлыми глазами.
Я любил писать рассказы о “Черном нале”. Увидев когда-то в метро рекламу какой-то книги, на обложке которой красовалась жилистая лысая голова, исполосованная тенями от решеток и ярко-красное “черный нал”. Ах, естественно, я не знал что это такое, но для меня “черным налом” стал лысый мужик с обложки.
Мне так импонировал этот персонаж, что я писал про него не в меру кровавые рассказы, где он являлся убийцей, закутанный в мокрый плащ со следами ливня и крови…
Детство…
Как у любого, у меня были свои скелеты в шкафу. Я никогда не забуду душную тесную ночь, когда на Приморском разразилась гроза. Я тогда читал что-то из Стивенсона…
Было душно, совсем нечем дышать, тут я услышал странные звуки на первом этаже…нет, даже сейчас я не умею, да и не хочу об этом писать.
Я был очень тихим и добрым ребенком в детстве, отзывчивым…
Много, много вещей о которых я молчу в темноте, вещи словно вбитые в тело колья, определившие направление бега крови. Отчего я сейчас вспоминаю все это?.. Просто иногда хочется улыбнуться, не от живота, а от сердца - тепло нежно, улыбнуться ребенку который я был.
У меня же аллергия на пыль.
и до сих пор
Ах, и носим на шее камни колокольчики, словно прокаженные, закутавшись в белые плащи добродетелей, как в средние века, в разгары сезонов охоты на ведьм.

В колонках: Melissa Williamson "letter from lost days"

сегодня я ублюдок, докурив, и безбожно исковеркав окурок, я это понял.
Я понял это перескакивая с Есенина на Эверса...
думая при этом только о ЧКА.
Ты одна в окне,
стройная как серная спичка;
силует в темноте,
зависимость, уже не привычка...
Я отключил свой телефон и запер двери. Я независим...
Чем больнее, тем звонче,
то здесь, то там.
Я с собой не покончу,
иди к чертям!.. Покончил, еще как покончил.
Льдистое серебро...серебро безумия...так любят серебро.
Я сплю очень много, мне давно интересней в сферах снов...
"Но мы прорвемся в ваши сны..."

и не сидится на месте. Хаотично перемещаюсь по квартире - то к балкону к которому глаз луны присосался, то на кухню, где душно, и норовят накормить болеутоляющим, то на лестницу, где курю... и все плывет, как на карусели, и все напрасно, как обычно.

Шелушишь - шелушишь,
семечки лиц, фраз,
двустволки глаз
когда не спится...

Чего ждем-с?

Вы убиты! Падайте же...

Это так забавно, - раскинув руки, упасть на спину, прямо на землю. Так глупо, но сложно иногда. Когда боишься смутиться под косыми взглядами прохожих, или, решив что это совсем уж идиотизм, - передумаешь. Но на самом деле это...это даже не знаю как сказать - просто руки в безумном размахе и кренишься назад- медленно-медленно - а потом падаешь...секунды, и хорошо если в рыхлый снег.
И по хер на прохожих.
Все равно
Я вечный ребенок.

Кровавые мозоли на сердце, следы былых и грядущих дисконектов, думается скоренько допишу "Железную Маску", только слетаю за витаминами.Хех.
И еще трещит голова по швам, так что лечу ее Геной.

Вы помните ту самую? Ту самую, за которой мы всегда бежали, нелепо спотыкаясь, и вздрагивали от каждого ее зова. Ту самую, пригвожденную к стулу, словно наказанное дитя, за то, что смела говорить нам о нашем счастье, так по-детски…а мы так по-детски строили серьезное лицо и бранили ее, или просто гнали прочь по запястьям. Если говорящая, то правду, если молчащая то о многом – порывистая, играющая, зовущая…Железная леди. Лишь тот кто знает “последние, разбивающие сердце часы”, кто видел ее уходящей прочь, когда руки немеют и опускаются, когда провожаешь ее затухающим взглядом, те знают о ней многое. Она сама жизнь, и самое удручающее, отвратительное видеть ее мертвой – посиневшей запекшейся коркой в чьей-то спутанной бороде…Вы помните ту самую, которая…кровь.

Нулевой подозреваемый.
Веки подняты, веки опущены – видишь, видишь, видишь лица, места. Красное, горячее, открытое, стальное…девочка, стекло… и дрожит рука, отбивая безумный такт, и чертишь, видишь, чертишь. Проводник. Жестокий фильм. Веки подняты, веки опущены – видишь?
Нулевой подозреваемый.

Забери меня, Отче,
чего тянуть?
Этот город красивый,
но все же храм;
и алтарный дым
чадит прямо в зрачки,
а он знаешь ли вреден
зрячим глазам.
А он знаешь слепым
и несчастий путь
Белоснежный пес поводырь;
И мне жалко бывает,
наверно, до слез,
что ведет он несчастных по кромке звезд,
а приводит всегда
на безлюдный пустырь.

Не выдержал, психанул. Схватил пальто и выбежал прочь. Через три минуты, в одном из темных скверов, каких тысяча, он распластавшись на детской карусельке, молча курил и трясся от холода…Так хотелось на что-то или кого-то положиться, он положился на детскую карусель
и медленно кружился…так часто, снова и снова – наши ожидания опровергаются действительностью и мы теряем остатки веры…нет была, да что там…и такие слепые окна у домов, - только тычутся в плечо или под мышку сухим шершавым собачьим носом, желая чтобы их погладили, приласкали.

Неважно о чем он думал, распятый на карусели – просто курил он, глядя в обыкновенное, без гипербол и метафор, небо. Курил одну за одной пока пепел не попал ему в горло и он не согнулся пополам, сотрясаясь в рыданиях. Ну и что? С кем не бывает.
Зима все-таки, иней на ресницах стынет…пялишься в небо, глядишь, и глаза покрываются голубой блевотой… Кого бы ему послать к черту? Уже немного их осталось. И нет никого. Даже занудные прохожие куда-то подевались… И кружится все перед ним: железобетонные дома, черное небо, черные дома, железобетонное небо…
Черкать и черкать онемевшей рукой по тетради.

Человек не умещается в строку, даже в тысячу строк, все бесполезно…
Сегодня, я не хочу жить вовсе.

Не стучатся ставни,
не шепчут губы,
лишь ветер беззубый
свистит по трубам.

Мне ночью грустно;
говори - не слышу...
лишь свет фонарный
мостовые лижет.

Все спят наверно,
Лишь только где-то
мается ночь
В объятиях света.

Не шепчут губы,
Пускай, зима уж...
лишь ветер беззубый
свистит по трубам...

Друг мой, друг мой,
Я очень и очень болен.
Сам не знаю откуда взялась эта боль,
То ли ветер свистит
Над пустым и безлюдным полем,
Толь как рощу в сентябрь
Поливает мозги алкоголь.
С. Есенин.
В нищенских петербуржских подъездах,
которые похожи на сутулого бездомного, прячущего нос в сальном воротнике драного пальтишка,
по-особенному звонко дребезжат стекла в потрескавшихся рамах,
по-особенному свистит ветер сквозь пролеты заплеванных лестниц,
среди заброшенной по таким-то тускло-зеленым углам городской тишины.
и штукатурка ошметками прошлогодней высушенной человечьей кожи свисает со стен.
А за окном обрывки снега; и фонари колдуют, так подпрыгивает сердце фонаря, брызгая
оранжевым светом на противопоставленную ему слепую стену.
И устраивает вполне особенно холодная зима – зябко, так зябко в пустотах скверов.
И сполна устраиваешь себе – поздний час, холодный душ, горячий кофе.
И деревья как черные всадники съехались в нашем дворе…
Все ровно настолько, насколько нужно чтобы продолжать жить…
Так, просто красться по скрипучим половицам, дотрагиваться кончиком носка до ледяных батарей, обернувшись в зеркало поправить челку; иногда отвечая на телефонный звонок, так, очередной раз просто ошиблись номером…что-то хочешь сказать, может завязать беседу…хочешь, все хочешь…а слушаешь только бесконечность тянущиеся гудки в трубке. Привидение собственной квартиры.

Что ты видишь в темноте? Неважно от слабости или от смелости, от силы воли или безволия, отчаянья…мы делаем что-то, и мотивации после теряют в смысле, правда?
Приобретают в вышине, бросая тени на нас, делая наше сегодня сумеречным и бездыханно-легким. Что ты хочешь видеть в темноте?
Что же, так и стоять под дождем, и никто не пригласит войти? Это просто унижение
в своих собственных мокрых блестящих глазах.
И вообще, все такое синтетическое…из жеванной бумаги слепленное,
так, чтобы было что сказать.
Бля,
бля
бля, пойду курить.



Настроение: Kylie Minogue & Nick Cave "Where the Wild Roses Grow""

Летать…

Мне не нужен никто чтобы заимствовать мою Боль
Мне не нужен никто, кто боялся бы за меня,
боялся бы моего пути
Мои ладони пусты.
И снова здесь никого нет.
Я умею летать, да я умею летать.
Прощай – для ада, прощай для рая,
Я знаю мы уже не встретимся
снова
Я умею летать, да я умею летать.
Наконец-то я свободен от заключения,
от всех цепей,
И пусть эта плоть гниет здесь хоть вечность,
Я знаю мы больше не связаны, и наплевать уже…
Мы больше не встретимся,
Больше не будет ни печали, ни тишины, ни боли -
Пусть сгниет. пусть стынет.
Мои ладони пусты.
У меня нет никого.
Я умею летать, да я умею летать
и меня здесь больше нет.
Как и никого другого.
Этого нет ни у кого, это стало слишком свободным
от всех цепей
Мне не нужен никто чтобы заимствовать мою Боль
Мне не нужен никто, кто боялся бы за меня,
боялся бы моего пути
Нужно как будто “темное”, из одного ключа –
Мы больше не встретимся
И ничто не важно уже, такие бледные…
Я умею летать, да я умею летать.
Больше не будет колец,
я умею летать…



В колонках: Sopor Aeternus “Somnabulist’s secret Bardo-life”

для всех и для никого. но больше все-таки для всех.

Фонари, как маяки на обочине бездны, - бледные одуванчики брызгающие тусклым урбанистическим светом. Как много их у края, как много слоняется вдоль обочины…
Каждый из них расскажет “как”,”почему”,”зачем”, как славно летать, как больно падать.
Только они лишь брызгающие тусклым светом обломки серных спичек, ждущие искры вечности у края бездны и все. Никто не гуляет по луне, никто не прыгает в бездну…об этом невозможно говорить, просто невозможно. И они стоят, маяками, серебряной разметкой по краю, переминаются, ждут, ждут кого-нибудь кто прыгнет за них.
Трутся тусклым колючим светом друг о друга (или враг о врага?).
И чадит мертвячиной вдоль края…

А до этого – все ползут, как крабы –задом вперед, пока не почувствуют пустоту под крайней, тонкой (к)рабьей ножкой, пока не будет так: дальше только бездна, дальше только синее небо или…черная смерть, если хотите, мне все равно.

Все. Дальше остановка в пустыне, очередной фонарик на обочине. Или долгий путь назад,
путь полный презрения к самому себе.

Когда сердце постучится, ему никто не откроет и оно останется ждать на зимней оледенелой улице. Останется ждать весны снаружи, в слегка кровяной темноте... маленькое станет сердце и сухое -
тогда с наступлением весны я возьму его в руки и покрошу. В чашечку, перестру ступкой и выйдет отличная краска из моего сердца, да.
или нюхательный табак, или наркотик, да.
надо только подождать.
Пока оно не научится крошится в ладонях в порошок...
Весна... там где цветут белые розы, там явью являлись нам сны...
только там теперь боль и сопливые слезы
и мне не дожить до весны...
Где же они растут, эти дикие розы? По какой из рек плывут дикие лепестки... на губах утопленницы в шали из алой густой крови, такой невесомой, нежной,
смертный оскал, такие перекошенные, искаженные губы и широко открытые глаза - смерть не бывает красивой...
Двоякое заблуждение...
Ранее бездействующий черный квадрат летит мне благою вестью о том что можно законопатить на зиму глаза, сдать в камеру хранения по - собачьи шершавый язык и пусть половинки меня улыбаются друг другу, пускают слюни, плачут вместе и в мести над...хоть над черт знает чем!..
В темноте, я сегодня ребенок,
я дитя прошлогоднего черного снега.
Как балласт меня сбросил аист,
а взяла к себе снежная королева.

настроение: нервно-паразитическое
В колонках: Where the Wild Roses Grow.