Когда дует в замочные щелочки глаз чей-то ветер чужой и когда идет дождь,
дворники ресниц опускаются враз, пробивает на дрожь,и тогда слишком лжешь…Что в изломанных жестах любимых рук мысли бьются, как рыбы в рыбачьих сетях.В этой щели замочной уснул паук, это небо развалится по частям… Простоять и простынуть на сквозняке, запертый в лестничной клетке,
чтоб застыть и разбиться цветным стеклом, чтоб просыпаться вниз, быть зажатым руке и насытится влажным, чужим теплом…

Древо познания, древо распятия, срослись плотью в плоть палач, жертва и искуситель…
пусть же капает яд на изнеможенную, изборожденную раскаленными крючьями
пальцев плоть, пусть горящей серой в отверстья ран – палач, жертва искуситель – суть одно, одно дерево, безнадежный узел…какой-то сумеречный край, шафранный край в котором человек, нарекая себя человеком отрицает в себе все остальное…
И молоко осени скисло и никто не строит песочных замков, предпочитая сталь и железобетон. А я скрестил жабу с розой…и мне пофиг где зимовать. Ибо все есть жалкое довольство собою, все ради жалкого довольства собою, как сказал Заратустра.
Я смотрю на контуры рисунка кровью на зеркале и вижу дерево, человека, змия,
Я померанцевое дерево сегодня.