Восемь лет жизни. Куда, блин, летит это время?
2 февраля 2000 г.
Типа вопрос: какое самое радостное событие в твоей жизни?
Типа ответ: то, что сначала кажется очень радостным (выигрыш в лотерею), со временем становится обыденным и теряет краски. И наоборот, бывают такие вещи, которые сначала и не заценишь, а потом они все круче и круче (например, мысль о том, что Бог есть, и он добрый). То есть, эти тенденции как бы движутся навстречу друг другу. Одна идет вниз, а другая так ровненько поднимается вверх. Так что все это в движении надо рассматривать. В динамике. Но самое счастливое, конечно, то, которое набирает, а не то, которое теряет.
16 Января 2001 г.
Девочкам труднее. Полная перемена облика. Не так как у Царевны-Лягушки, но все же. Дискомфорт новизны. Требуется время и воображение, чтобы привыкнуть. Что-то увеличивается, что-то уменьшается. Непонятно. Но они потом привыкают. Годам к шестнадцати. Некоторые – раньше. Зависит от запаса сопротивления. Или от любопытства - с другой стороны.
У мальчиков все не так. Гораздо проще. От этого они в самом начале проигрывают. Примитивность конструкции плюс запоздалый старт. Но забег никто останавливать не будет. Кто виноват, что устройство оказалось простым? Черно-белый «Витязь» рядом с мультисистемной «Sony». На что ты сам будешь смотреть?
Поэтому она отрывается от тебя и говорит, чуть задыхаясь, удивленно: «Ты что, даже не умеешь целоваться?»
«Я? – говоришь ты. – Я не умею?»
Потому что примитивные системы надежнее. Даже в шестнадцать лет.
Что в них такого? Адамово яблоко и нежная кожа на лице. Практически как у нее. Брился-то всего два раза. Так что гордиться особенно нечем. И голос ломается. Но интерес к более сложным системам серьезный. Глубокий и неподдельный. Бескорыстное любопытство исследователя.
Прежде всего увлекает совершенство дизайна. Законченность линий и общая легкость конструкции. Летучесть движения. Потом – еще и глаза. Глубокий зеленый цвет с карими точками. На остальных смотришь через такие как через стекло от шампанского.
Сложный народ. Им труднее.
Незадолго до нового, 2002 года.
Новогоднее
Поиск искренности. Написать в новогодней открытке «Мама, я тебя люблю» не хватает никаких сил. Тогда начинаешь искать. Медленно и на ощупь. Как в переполненном вагоне метро ищешь место, куда поставить ногу. Осторожно. Стараясь не смотреть в глаза своему отражению. Которое тоже ищет. И ты не хочешь ему мешать. Стоишь почти на одной ноге и ждешь, когда между вами откроется дверь. Чтобы шагнуть друг в друга. Ощутить себя целым. Потом останавливаешься у колонны, вынимаешь открытку – помялась уже – и пишешь: «Я люблю тебя, мама». Кривым почерком. Потому что, стоя, неудобно писать. Ну, и вообще.
23 мая 2002 года
А потом взяли собаку насчет еды. Сидела целыми днями у миски и смотрела печальными глазами. Сколько ни клади туда. Глаза черные, а снизу – белые ободки, потому что глаза все время вверх. Туда, где наши жующие головы. «Все-таки, у него глисты, - сказала в итоге Надя. – Иначе, он бы не хотел так сильно жрать».
Но мне казалось, что она его просто плохо кормила. Говорила: «Ну мы же едим хлеб, и - ничего. Вот так со сметаной вкусненько».
Собаку зовут Байтер. Чуть не подох от легочной чумки. Теперь кашляет и рыгает как сильно пьяный человек.
Лето. Не знаю какого года.
Ничто на свете нельзя повторить. Ни то как вчера ходили купаться, ни то как занимались любовью. Все бывает только один раз. Поэтому, когда вставило, не сдерживайся и не обманывай себя. Не говори себе: «Завтра снова сюда придем». Лови кайф сейчас по полной программе. И помни – именно так, как сейчас, никогда больше не повторится.
Лето 2004
Произведение искусства – это не часть культуры. Это способ атаки. Как львица атакует быка, так архитектор строит свое здание.
Вторая половина ноября 2004. Франция
По дороге из Парижа в Нарбон вдруг выглянуло солнце. Оно ослепило одного меня, поскольку Коля Маслов (художник, нарисовавший книгу про свою жизнь в Сибири) и наш француз-проводник Марк (не знаю – как его назвать по другому, и еще он, видимо, голубой) к этому времени уже спали в своих креслах через проход. Поезд скользил по южной Франции, как сверхзвуковая змея, за окном плавно убегали назад обводы холмов, которые постоянно хотелось погладить ладошкой, а я щурился от внезапной перемены света и думал о том, что не очень-то доверяю солнечной погоде. Солнце - как нахальный друг. Оно как Ноздрев – сидит, сидит себе где-то, а потом вдруг – бац! - и лезет обниматься.
Вот и Париж точно такой же.
Главный (и, скорее всего, единственный) недостаток Парижа состоит в том, что он постоянно чего-то требует от тебя. Так теща любила говорить много лет назад: «Вынеси ведро!»
У Парижа тещины интонации: «Посмотри на меня! Сходи к фонтану на Сан-Сюльпис!» (Хотя, справедливости ради стоит отметить, что на Сан-Сюльпис действительно сходить не вредно. Раз уж оказался в Париже). Провинция же во Франции ничего от тебя не требует. Она просто живет сама по себе, и ты потихонечку к ней пристраиваешься. Как будто присел к столу, за которым уже обедает большая и дружная компания. Или семья. Причем ты сам сел. Никто тебя не тянул. Они просто подвинулись, продолжая жевать и звенеть бутылками. И дружелюбно тебе подмигнули.
Когда ребенок рисует свой первый дом, то это, в принципе, французский дом. Не городской, а такой, который пролетает за окном поезда. И потом прячется среди холмов. То есть, вытянутый горизонтально прямоугольник, на нем длинная треугольная крыша, труба, из трубы дым. Колечки дыма канонически круглые. Поэтому Франция нарисована рукой ребенка. Наивно, искренне, с высунутым кончиком языка, швырканьем носа и с большой любовью.
И вдруг, при виде всей этой удивительной пластической красоты, странная, совсем неожиданная мысль: наиболее напряженно человек должен жить в плоскости морали. Вопрос «Что хорошо? Что плохо?» должен стать таким же важным и профессиональным, как цвет провода для сапера – так все-таки красный или синий?
Глядя на совсем уже какую-то несчастную старушку в московском метро, понимаешь, что старость – это не всегда подведение итогов. Иногда - это подсчет обломков. Поиск «черного ящика» на месте падения самолета. Потому что в таком пальто не ходят.
В Париже в номере гостиницы я включил телевизор и застал фрагмент странного документального фильма по ВВС. В кадре были два человека – мужчина среднего возраста и пожилая женщина. Они оказались матерью и сыном. Мужчина со смехом рассказывал, что его мать неизменно плачет, если он посмотрит ей прямо в глаза каким-то своим особенным взглядом. И что это работает как часы. Можно даже пари заключать. Журналист за кадром попросил его это дело продемонстрировать, и тот с готовностью повернулся к своей матери. В следующую секунду она действительно заплакала, и потом сквозь все эти слезы и неловкий смех бормотала что-то о давней детской фотографии, и о том, что на снимке ее сын смотрит именно так, и что она больше не может, и что все это странно. А ее сын сидел рядом и смущенно над нею подшучивал.
Март 2005, Париж
Когда сильно скучаешь по своим близким, смотришь на отражение в гостиничном зеркале и говоришь ему – надо взять себя в руки. Но тотчас же понимаешь, что «взять себя в руки» - это значит забыть о них. И тогда не берешь себя в руки.
Начало мая 2005, Париж. Раннее утро.
Надя проснулась и загрустила по детям. Не справилась с чем-то, что вдруг встревожило ее во сне. А я как всегда разозлился. Велел ей взять ручку с бумагой и продиктовал: "Отличие матери от жены состоит в том, что ни одна мать, даже если она очень захочет, не может изменить своим детям с другими детьми.
Этот закон имеет и обратную силу". Следовательно, не о чем беспокоиться. Предательство исключено. Все остальное в руках Господа.
Так что, спи дальше, любимая.
16 августа 2005
Не суетись. Растворяйся. Растворяйся в вороньем крике у тебя над головой, в двух тетках, которые идут впереди, в треснувшем асфальте. Растворяйся в путях Господних, которые неисповедимы, но всегда прекрасны.
17 августа 2005
10. Жизнь все больше и больше принимает форму вида из моего кухонного окна. И меня это очень устраивает.
23 сентября 2006
Окончательная несправедливость смерти состоит не в том, что человека больше нет, а в том, что ты привыкаешь к его отсутствию. Как будто он и должен быть мертвым.
А он был очень живым.
Пять лет назад примерно в это же время умер Стас Муттерперл.
