удобно откинувшись в мои объятия, улыбалась председателю профкома. Та сыпала дежурными приветствиями и то и дело косилась на мою руку, которую я пристроил на округлившемся Клавином животике. "Приятный какой. Месяца четыре будет", - думал я. "Кто бы мог подумать", - думала Зинаида Алексеевна. И хоть наши с Клавой приятельские отношения стали для боссов полной неожиданностью, в заранее заготовленную встречательную речь было тут же экспромтом - профком своё дело знает - вплетёно и про меня.  Дескать, а друг Ваш, Клаудия Батьковна, у нас на хорошем счету, молоко получает и вообще мы за Вас очень рады.
       Потом все куда-то свалили. Клава взяла со стола мой курсовик. Полистала. Что-то спросила. Ну так же принято - интересоваться жизнью близкого человека. Когда запас английских слов кончался, я с сомнением переходил на русский. Но взаимопонимание никуда не девалось.
       Решили пойти прогуляться по Сельмашу. Забрели во двор музыкальной школы им. Римского-Корсакова. Рассказал, как меня в неё не приняли. Послушали какофонию из окон и пошли дальше.
      Чуть ниже во дворе откуда-то взялась библиотека. Огромные окна через которые как на ладони весь читальный зал. Нас замечает Ленка и кто-то ещё из медсестёр. Одеты в штатское. Радостно машут Клаве, она им тоже. Ленка прижимает к стеклу записку. Что-то шутливое. Двусмысленный намёк на мою кобелиную сущность. Клава равнодушно пробегает глазами. Она не настолько хорошо понимает русский, чтоб заценить шутку. Раскланиваемся и уходим.
       И вдруг внезапно навалилось такое тягостное: какого чёрта я пудрю женщине мозги?! Ведь я ну ни граммочки её не люблю.