Блины семейные-конвеерные

Ходила на рынок за морковкой. Взяла самую отменную-толстенькую, ровненькую. Продавщица, отсчитывая сдачу, пожелала хорошего праздника.

Хотя какой там жук! Так себе насекомое - черное, колченогое, миллиметра три выросло, ну может четыре, ну пять, если ужас-ужас!

-Мам, мам, иди быстрей сюда! Посмотри, какой ужас!

Как говорил Коба: смерть решает все проблемы…
Вообщем, я его того, порешила. Нет жука, и нет ужаса.


-Мам, ну зачем ты так?! Мы ведь с ним даже не знакомы были.

измученная нехваткой

У меня в подчинении одни мужики. А я ношу каблуки и юбки, варю им кофе, и кормлю пирогами. Мне кажется, что у нас сложился замечательный домашний климат. На работе.

Папа: Спина болит.
Сын: Хочешь я тебе слабительного дам, чтобы спину послабило?

а ночи становятся все короче и короче, как впрочем и жизнь.

Я выбираю крепкий алкоголь, самцов и живые эмоции.

если все так и дальше пойдет, то в апреле я за себя не в ответе.

Очень по-настоящему хочется весны, тепла и чтобы жопа не мерзла. Чтобы трава зеленая, и одуванчики, и жучки-солдатики на разогретом склоне сиамскими близнецами, чтобы мизантропия растаяла, и пис, и немного лав, и вообщем, неплохо бы, чтобы зимнее время выключили.

Банальные мысли вообще туго приживаются, именно в силу очевидности. (с)

между понимать и принимать огромная пропасть.

Томатный сок, форель на гриле, лимон, красный сицилийский апельсин, трогать руками, поцелуи в надключичную ямку, запах талого снега, бархатная кожа, зеленый чай, кофе по-турецки, по-ирландски, по-польски, просто кофе, лишь бы не эта муть растворимая, одуванчики, запах скошенного снега, лошади, кормить с рук, мед, бабушкины пирожки, молоко топленое, запах свежей сдобы, месить тесто, джаз, посиделки на кухне до утра, кричать тихо и молчать громко, дети свои, красивый пупок, нравится себе в зеркале, трогать словами, понимать с полуслова, на одной волне, горячий песок в ладони, море, смотреть на закат, ловить летний дождь губами, валяться в постели и абсолютно никуда не спешить, старые дома, огуречный запах, ночная трасса, скорость, замки и крепости, Украина, черно-белые фотографии, крепкие напитки-легкие закуски, теплое, тесное, холодное пиво, корица и ваниль, яркие краски, негромкая музыка, подсолнухи в поле, ощущения, оральные удовольствия, попиздеть, поплакать...
простые радости…

Есть несколько странных чудес в жизни женщины.
Это первые mensis, первый ребенок и ощущение приближения климакса.
Все остальное второстепенное.

Между губ ее нежность. Густая и плотная, как крем для новогоднего торта из взбитых домашних сливок.
В машине тепло и влажно, как на маминой кухне в канун праздника NY.
Завтра новый год. Опять одна. Елка. Свечи. Запах корицы. Брют. И пузырьки из надежд.
Машина пропахла мандаринами, надеждами и сладостью ожидания.
В лесу хорошо. Падает снег. Вальяжно, размеренно, неторопливо.
Она закрывает глаза.
Happy Nеw Year поет его телефон голосом Абба.
Он впопыхах целует ее небрежно во влажные чувственные губы и без штанов на мороз.
-Скоро буду. Елку купил. Целую-ююю….-эхом вторит лес.


-Бррр…-холодно как!

И она ему верит. Он ей обещал. Жалеет его жену и детей, и себя немножко.
Все будет хорошо. Острым ногтем по запотевшему стеклу вывести NY, Happy NY. Третий год как. Она умеет ждать.

В местном лабазе второго января с утра светло и просторно. Ни людей, ни ходового товара. Подумать только, какая чистоплотность! На кассе обслуживает Света. У Светы большая томная грудь в открытом декольте, не сопротивляющаяся силе земного притяжения, плохо припудренный синяк под левым глазом и алое пятно засоса в проекции левой сонной артерией. Если поверить в примету, что как год новый встретишь, так его и проведешь, то год у кассирши Светы пройдет страстно.
Еще наблюдала очень трепетную встречу потерявшихся родственников в глухих лабиринтах лабаза: бабка в потрепанном страстями берете из норки и розовощекий внук, лет пяти, с килограммовой колбасой мороженного:
-Миша, где ты был?
-Нина, я нашел мороженое!
-Открой рот и покажи мне свои гланды! О-ооо, с такими гландами и не думай о мороженом!

Какое-то колыханье внутри. Хочется верить в счастье обладания.

что так тихо-то, все восстанавливают кислотно-щелочной баланс?

а желаний, как в 25. ну, максимум на 30.

Звонила Таньке-диетологу. Сказала-отрезала, как диагноз поставила: икра в яйцах-ни-ни! Типа яйца в яйцах - моветон. Срочно исправляюсь, ищу пропавшую серебряную ложку.

Я желаю Вам творческих приливов, всплесков эндорфинов и энкефалинов, тем, кому нужно-прогестерона с окситоцином, прочим-тестостерона и эстрогенов.
Вообщем, верьте или не верьте, но новый год обязательно случится.
Главное в этом деле - правильная премедекация, на чистое тело чистые помысли и не стесняться говорить вслух "да!", "вот сюда!", "поглубже!", "пониже!", "сильнее!" и прочие "ммм-м!"
Люблю! Целую!
Хотела еще написать, но тут раз, и случилось ммм-мммм..

А завтра опять новый год.
Неужели все это уже было?
Наверное, это как-то неправильно, неправильно, вне правил, править, править, править...
Нельзя, чтобы из года в год все умирало и рождалось вновь.
И исступленно гладить холодное стекло с ненавистными газиками счастья.
С каждым годом это все узнаваемее и узнаваемее.
Руки старятся, пузырьки все дороже и дороже.
Пузырит и обмораживает от этих ожидаемых надежд.
Все это умирало миллионы раз, а потом рождалось, чтобы умереть сызнова.
Неужели это было?
Неужели это будет?
Но все же стоит надеяться: лишь бы ангел не пролетел мимо.

интернет ведет себя, как манерная сука: то дает, то нет.
А в остальном - все субъективно.

Когда кажется, что реки пересохли, - не верьте!
Когда кажется, что больше никогда так больно не будет-это только кажетсякажетсякажется.
Больно у нас не в голове, а внутри, на уровне грудины. И никакой фентанил не снимает этой боли.
А анестезиологи дураки со своими коктейлями. Хорошие, но глупые дураки.

В пять часов на опознание пойду. Опознавать буду своего и громко кричать. Младшенький впервые в заплыве соревноваться будет. Сильно переживает-волнуется, но вида не показывает. Говорит, что его пятьдесят метров за 45 с-детские забавы, потому как рекорд мировой -29 с.
Но трусы плавательные новые к такому случаю прикупили. Темно-темно-синенькие.

вот дайте мне трактовку термина "предательство" (желательно на пальцах) и я от вас немного отстану со своими нудными вопросами, пока со своими тараканами не разберусь.

умное и веселое писать не получается.
Молчать тоже, потому, что вовремя душу не заштопали.
Вообщем, сижу в слезах и коньяке.
Любите меня такой!

деточке тут на уроке этики задание дали: написать 30 позиций любви.
Наверное, в 11 лет это легко. Я еле-еле осилила 10 пунктов.
А вам слабо?

Разучилась получать искреннее удовольствие от доставления удовольствия партнеру.

День световой мельчает. На улице грусть и тоска. На работе завал, в семье бои без правил отца и дитя (ведут себя, как два пубертата, потому, что оба мальчики). А я все козочкой, козочкой.
Кстати, под нами опять новые соседи. Когда же под ними рухнет кровать? Свежие чувства - это всегда так прекрасно!
В продаже появились вкусные мандарины. Жру их. По-другому это не назвать. Очень вкусно-кисло-сладко. Порой, мне кажется, что это гораздо лучше секса. Наверное, сезонное.
Божежмой, похоже, что это уже было. Было, жило, умирало миллионы раз.
До весны доживу, на другое и не надеюсь.
А как вы живете, любите ли руками-губами? Расскажите при случае подробности чувств. Читать Вас порознь совершенно нет физической возможности.

Сегодня ПМС, наряду с атеросклерозом, болезнью Альцгеймера, ожирением, синдромом хронической усталости, рассматривается как болезнь цивилизации, которая преимущественно поражает горожанок, особенно представительниц интеллектуального труда, и в меньшей степени женщин, чья деятельность связана с физическими нагрузками. (с)

Вот не зря в моей любимой клинике возле вечно занятых лифтов висело мудрое изречение «Лестница лечит». *

*хотя, конечно, не корова, гуси, свиньи и муж-тракторист.

Он меня любит!
Пусть вкривь, вкось, недотак.
Но, ведь, любитлюбитлюбит...
И я его недотак. Наверное.
Потому, что по-другому никак. Никак без него.
 По крайней мере, в эту осень очень спокойно на душе. Очень, как у покойника.

Память - удивительная субстанция. Имя существительное, абстрактное. Не потрогать, не пощупать, наотмашь не ударить по щеке памяти, в ямочку нежную надключичную не поцеловать. А она есть, живет в тебе какой-то своей, только ей ведомой жизнью. Жизнь внутри тебя. Жизнь в игле, игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце..

Пыльные закоулки памяти, лабиринты с Минотавром, двойной топор с лезвиями острыми...
Где же ты, Ариадна, с нитью-то своей? Куда ты выведешь в этот раз, и выведешь ли? Или заведешь-заманишь в логово чудища-получеловека, на жертвенный алтарь преподнесешь очередную свеженькую жертву?

Сколько лет прошло, воды утекло, не вспоминалось, не помнилось, совсем забылось, выщербилось, выветрилось. А потом случайный взмах ресниц незнакомой девушки в метро: маленькой, хрупкой, серенькой, неказистой, просто взмах, просто ресницы задрожали, и твой взгляд это выхватил из толпы, взмах выхватил, вычленил. А память ожила, забурлила жидким азотом, и пузырьки вынесли из пыльных закоулков все то, что сидело там мертвым грузом столько лет. И ты идешь от метро домой. Обычное дело. Обычный вечер, такой как вчера или позавчера. А в голове пульсирует, стучит молоточками чужая жизнь, чужая судьба, просто всплеск воспоминаний. Совершенно тебе сейчас не нужных, совершенно не нужных воспоминаний о чужой жизни. И, вроде бы, нужно из головы этот холод пузырьковый выгнать, выгнать, выгнать...
не получается.

Кажется, их звали Валечками.

людям мечтается душа в душу, а получается пися в писю.

Они молча сидят на берегу остывающей реки, уже и город затих, сигареты закончились, воздух провис тяжелыми каплями росы, уже давно все сказано, точки расставлены, все слова закончились, а они сидят и чего-то ждут.
Лето на исходе, катится с горы, как поезд под откос. Ночной воздух в конце августа густой и плотный, как застывшее желе, хоть ножом режь. Пропитан насквозь запахом гниющей тины и зябким холодком разлуки по спине. Тишина, глухота, немота. Только свет фонарей качается пьяно в застывшей водной глади, да, и тот – призрачно-больной, анемично-тусклый, немощный.

-Леша, ты не волнуйся, я без тебя смогу! - улыбается она в темноту глупо и нервно прикрывает острые коленки короткой юбкой.

…
В том водянистом, холодном мае вся его жизнь пошла под откос, все то, что казалось прочным, увесистым, монументальным, строилось на века, в один момент рухнуло, сложилось карточным домиком. Рухнуло, да вусмерть не задавило. Такое случается часто, ведь легкая тихая смерть - большая удача.
-Леша, прости, но оказалось, я только сейчас поняла, что без тебя смогу, а вот без него - смерть!

Стояла с чужими глазами, не знала, куда их деть. Может, не нужно было спрашивать ее, почему молчит вторую неделю кряду, ходит призраком. Делил бы с ней, как прежде, завтрак-ужин, постель, выходные среди друзей. Может, если бы не спросил - рассосалось бы все, как-нибудь вывернулось, выскользнуло, выветрилось, высохло. Может быть, быть, быть...

Смерть? Смерть! Значит - так будет! Кулак уткнулся в мягкое, теплое тело. Еще, еще, еще...
красные реки, соль на губах, острое чувство больной сладости молниями внутри...
очнулся только тогда, когда она распласталась в позе морской звезды, схватила его за колени, молила цепко руками о прощении, до боли - одной на двоих.
Взял ее на руки, понес в кровать, трахал безумно, до изнеможения, но так и не кончил.
Она плакала в ванной, тихо глотала коктейль из слез и боли, потом остервенело собирала свои тряпки-бирюльки, что он ей когда-то дарил. А он лежал голый и отпускал ее из себя вместе с табачными кольцами вон, до спазмов в горле.
Уходила гордо, даже слова не проронив, лучше бы плюнула.
Ох, Лена лена лена лена лена...

Неделю он пил беспробудно, пил до невменяемости, тихо, сам, в одиночку, с запертыми дверями, отключенными телефонами, до провалов в памяти. Как же это было сладко-больно! Хотелось, чтобы до конца-до края, хотелось, но не моглось.
Ее телефон молчал. Ну, на фиг, на фиг...

А потом внезапно включили лето. Сырое, мокрое, душное - не проглотошь, не задохнувшись. Она не задохнулась. Эта девочка с острыми коленками, нелепая, странная, но такая милаямилаямилая…
Дура была, дурой и осталась. Но, почему ему так горько с ней расставаться. Внутри болит, снаружи короста, дома Ленка пироги печет, ждет его с работы. На дворе конец августа, в душе сырь, сигареты закончились, мобильник разрядился…
Вот взять бы сейчас и уехать, уехать, уехать… от этой и той, уехать от себя навсегда.
Но сил нет, нет сил совсем сопротивляться. Эти острые коленки, острые коленки, острее нет сладости между них…
Здравствуй, осень!

Жизнь. День за днем, день за днем, иногда-ночью. Ничего важного, просто бисер, бисер, бисер... нанизываешь этот чертов день-бисер на серебряную нить-жизнь, плетешь кружева, кружева плетешь-распускаешь. Просто механика. Движение. Жизнь-это движение. Опять новый год мерещится. За окном прозрачный ноябрь. Небо синь, пьянь, вдрызг, утонуть бы навечно, захлебнуться бы глубиной по самые голосовые связки. Наглотаться бы этой синьки, да не лезет. Вдох-выдох, вдох-выдох... не дышать. Остановить мгновение, задержать на выдохе, пальцами трогать нежно-нежно, как не рожденного младенца к груди, в которой давно нет молока, приложить...
То ли подвести итоги, то ли поебаться, то ли написать о том, как горько любиться на желтых листьях, то ли коньяка выпить...
а за окном луна растет-сыто и довольно, плавает в небе, как в околоплодных водах. Где-то в нескольких сотнях километрах отсюда, где-то неделю назад, под белоснежными стенами оборонного средневекового монастыря огненная женщина тушит огонь своих глаз в мелкой воде гниющего става.

язык в морских узлах.

время летит так стремительно, что не успеваю жить.

Вы с этим своим "Адмиралом" совсем с ума посходили!
Очень вас прошу: не ешьте мой мозг, он у меня и без этого слабенький.

Мы все о себе чаще думаем, чем о других.
Чаще думаем, что лучше других (выше-ниже, худее-толще, умнее-глупее, с элементами снобизма иль без, здоровее-больнее, наполненные смыслом жизни или плывущие по течению...)
Гораздо чаще думаем о себе позитивно, чем негативно.
Расскажите мне, пожалуйста, о себе позитивно!
Очень надо.
А то я вовсе не люблю людей. Порой так страшно бывает из-за нелюбви.
Возможно, я что-то где-то проглядела из-за своей близорукости, а вы мне ее откорректируете.
Да, случится май!

Погода просто чудесная. Спелая, соком налитая. Тронь - соком брызжет.
Октябрь удался.
Осколки чувств, эмоций, судеб.
Мне нравится.
Разбиваю то, что уцелело.
Крошу рыжую, втаптываю, вдавливаю поспешными, вздрагивающим переспелым нутром, движениями дурачка.

Щекочет внутри. Приятно и нежно. Коленки, локотки... но, больше в горле. Еще не еж, еще не еж… шарик… гладкий и теплый…

На коленки. На колени…
Разговаривать близко-близко. Ухо к уху. Губы в губы. Молчанием в молчание.
И пуговицы на воротничке сами расходятся. Выстреливают соком переспелым. Бзынь! Бзынь!..
Ниточка в иголочку. Лишь бы не промахнуться! Не промахнуться!..
Зашить все то, что лишнее.
Стежок к стежку.
Уши, губы, молчание…
Коленки сшить, вышить крест накрест, крест на крест вышить мантру «Чувствовать!»

Осень. Опять. Сны, как всегда еле-еле теплые, полупрозрачные, к утру растворяются, как сахар в чае. Остаются во рту послевкусием мяты лимонной.
Мелиса... мелиса... мелиса...


Осень. Дача. Ей шесть лет. Утро росистое, туманное, сизое. Соседи разъехались. Тихо, просторно, хорошо. И Сашка соседский уехал, два дня как. Ему уже семь, в школу пошел. Хорошо, что уехал, надоел этот рыжий со своим: «Маша, три рубля и наша!». Но почему-то второй день грусть скребется, просится внутрь погреться, свернуться в тепле калачиком, замурлыкать от удовольствия, как их гулящая кошка Дуся после ночных загулов.

«Дуси», - думает девочка Маша шести лет – «все дуры гулящие! Вон у Сашки мать тоже Дусей зовут».

Она случайно, прячась от противного рыжего соседа Сашки в зарослях сирени, подслушала, как шептались мама с бабушкой на веранде, что соседка Дуся – блядь, а Сашку нагуляла.
«Меня, девочку Машу, мама не нагуляла» - размышляет, сидя в кустах сирени, Маша – «У мамы есть Саша. Она зовет его папой Сашей. Правда, он с ними не живет, но приходит часто и с подарками. Вот в прошлый раз он подарил ей куклу говорящую «ма-ма», а ее маме Лене настоящие французские духи. Перед дядей Сашей был дядя Вова, но она его почти совсем не помнит. Мама говорила бабушке, что он жмот и дурак, каких еще поискать нужно. Бабушка быстро с мамой согласилась и, когда мама привезла на дачу прошлым летом еще тогда не папу, а дядю Сашу, быстро о дяде Вове забыла. Ах, какие женщины ветреные! Я не такая, вовсе не такая. Вот своего настоящего папу Сережу никогда не забуду!»

- Маша, Маша!.. – кричат в два голоса бабушка и мама, зычно, на распев. Это у них профессиональное. Мама у Маши певица оперетты, ведущая! А бабушка просто так петь любит.
Маша нехотя выходит на свет веранды.

Уже потом в своей постели, в обнимку с новой говорящей «Ма-ма!» куклой, она опять вспоминает о своем настоящем папе Сереже. Он хороший и большой. И курит вкусную трубку. И умеет делать из дыма колечки. Она его очень любит, очень-очень… а вот мама нет.

Летом вечера жаркие-жаркие. Маша не может уснуть. На веранде хохочет мама звонко-звонко, басом ей вторит дядя-папа Саша. Маша не может уснуть.

Шлеп-шлеп-шлеп босиком…

-Маша, тебе чего?
-Мне бы водички…
-На! Пей! И в кровать!

Сон не идет. Маша крутится во влажной постели.
-Ма-ма, ма-ма!.. плачет кукла.
-Не плачь, скоро приедет наш настоящий папа Сережа, спи, малыш...


Осень. Опять. У мамы новый сезон.

Веранда после ночи напитана влагой, бабушка укутывает ее в плед и поит чаем с блинами. Запах мяты лимонной.
Мелиса, мелиса, мелиса…
-Бабушка, я не хочу быть Машей, хочу быть Мелиссой!
-Ха-ха-ха! - хрипло смеется бабушка. – Мелисса иди пить чай с мелисой!
-Мр-рррр - урчит кошка Дуся, облизывая сметану с довольной ночными гуляними морды.
....

В буквенном голоде перечитала писателя Д. Липскерова.
Очень местами понравилось. Гораздо больше, чем в первый раз.

...слыша за спиной громкие шаги и смех. Обычно так себя ведут врачи «скорой» (с)


Пойду потопаю. А то все на цыпочках, на цыпочках и смех на привязи. Развяжу.

Я настырная в своих домоганиях камбалой старшенького.
Мы семья или как?!
Решила пойти в обход, то ли тактика, то ли стратегия, но духовка-ключевое слово и тушку не патрать.
Вообщем, сильно не усердствовала.
Купила самую забористую, на полтора кило вытянула-не камбала, а зверь чудо-юдо. Плавники ножницами чпок-чпок, ножичком по жидкой чешуе раз-два, сагиттально вдоль хребта ножичком клюкнула, травками всякими посыпала, сверху забористо лимончиком и луком, в фольгу запеленала и адью в пекло!
Два телефонных разговора и рыба готова.
Вы не поверите, но он попросил добавки.
Вот так бы сразу, а то караси-караси.
А, может, это все-таки любовь?

Сегодня, в районе экватора обеденного перерыва, когда я сосредоточенно изображала отдых – вяло жевала тугозадую грушу, в мой маленький мирок, дыша духами и туманами «Здравствуй, обструкция верхних дыхательных путей!», ворвался начальник: «До свидания, Наталия, приятных выходных!»
Его стремительное исчезновение до окончания рабочего дня унавозило в моей голове мысль, что сегодня таки пятницы. Я, конечно, не растерялась и отдалась во власть конца рабочей недели всей своей нерастраченной женской нежностью, даже коньяка выпила за отпуск коллеги.
Домой приехала почти трезвая и веселая, переполненная оптимизмом свернуть горы или, как минимум, посуду помыть. Я, когда почти трезвая и веселая, всегда посуду мою, ну, что поделать – у каждого свои недостатки.

Приехала домой, а посуды нет. Зато есть задумчивый сын. Не спроста все это - мелькнуло в моей голове.
- Мам, а, правда, что дети рождаются, вообщем, вылазят из дырки? - Вместо «здравствуй, мать, что так поздно, где тебя носило?» встретил меня деточка.
- Правда, что вылазят, а дырка-неправда. – Попыталась оправдать свое душевное возвращение я.
- Да? А откуда тогда?

Вот так, совсем неожиданно в пятницу вечером мы подошли к такому важному вопросу женской анатомии.

- Из влагалища. - Со знанием дела, уверенная в своей правоте, держала ответ.
- Откуда?
- Из влагалища.
- Мам, а можно я задам тебе интимный вопрос?

К такому обороту я была не готова. Вот сейчас он меня спросит, как ребенок попадает внутрь женщины, и что?

- Мам, так можно я задам тебе интимный вопрос?
- Давай!
- А можно мы купим мне новый велосипед?

Мне 35 скоро, вовсе скоро, под куранты, под морду народа в тазик оливье, пьяные феерверки, сгоревшие в пламени желания, новые надежды...
Меня сегодня накрыло. И я выписала себе последнюю неделю октября в отпуск.
Надену на себя сентиментальность и грусть и уеду к черту из этого города, отключу телефон...
и, возможно, проведу ревизию всего.
А, может, и не проведу.
Но, черт подери, я в эту неделю напьюсь. А там поглядим.

Младшенький хвастается, зафиксированным на спидометре велосипеда, рекордом скорости-55,7 км/час.
...
-Мам, еле от этого придурка оторвался.
-Он, что за тобой на велосипеде гнался?
-Нет, он бежал, но как бежал! 45 километров в час!
-Так, что там между вами произошло?
-Он меня обозвал, я ответил, что у пингвинов интеллекта больше, чем у него. А он полез драться, так я на велосипед… а он за мной, еле-еле оторвался.
-Слушай, может, не стоило удирать, а взять и надрать ему уши, а?!
-Знаешь, я не люблю силу, но честь знаю.
-Честь?
-Ну, да! Гордость у меня есть.

***
-Мам, а зачем под мышками растут волосы? Это для разнообразия, да?

***
-Замуж выходят только женщины. А вот мужчины - за жену.

***
Старшенький играет в противные очередные стрелялки. Младшенький комментирует. Конечно, не Озеров, но берет фальцетом:
-Ах ты, мазила! Ну, мазила!
-Куда нужно я попадаю!
-Куда нужно он попадает! - передразнивая. - Да ты в унитаз порой попасть не можешь!

Я вовсе не знаю, зачем я это все пишу. Все, что мы пишем, даже если думаем о том, что это все кто-то прочтет, мы пишем для себя.
Он говорит, что я его не люблю. Это, наверное, самое важное сейчас для него, поэтому он обижается на мое молчание и уходит спать.
Выхожу на балкон и курю. Седьмой этаж. Половина первого. Город тих и свеж. Хорошо, когда такая чернота. Вот только под балконом фонарь, под фонарем он и она. Целуются. У них все только начинается.
Мама миа, сколько надо любви, чтобы прожить с одним человеком всю жизнь!? Она же выдыхается! Вначале каждый вдох и выдох кажется свежим и неповторимым, вначале кажется, что это будет длится вечно.
И я смотрю на них, выдыхая сизый дым нелюбви тихо-тихо, дабы не вспугнуть этот поцелуй, и думаю о том, что когда-то и они выдохнут, выблюют все то, что кажется будет вечным.
Вначале кажется, что это навсегда.
Потом начинаешь убеждать, уговаривать себя, что это вовсе не жалость, а любовь.
А потом остаются только глаза и воспоминания.
И ты молчишь, молчишь, молчишь...
выходишь на балкон седьмого этажа...
а он идет спать...
но ты все-таки возвращаешься в общую постель....
а он не спит...
и ты отдаешь ему себя всю, пусть телом, а не душой, но это уже теперь неважно, вовсе неважно – ни для него, ни для тебя...
это уже и не жалость вовсе, это-привычка, условный рефлекс быть вместе...