-Асибики-но, - сказала я, заходя к Алеше в комнату. – Ямабэ-ни орэба
Алеша посмотрел на меня вбок из-под ресниц. (Он хорошо умеет это делать. У меня, например, так не получается).
- Сиракумо-но ика-ни сёэ то ка
Алеша мужественно молчал и делал вид, что все в порядке. Он, типа, слишком хорошо меня знает и уважает для того, чтобы допустить всякие крамольные мысли о смирительных рубашках и холодной водичке.
 

- Харуру токи наки!
- Хорошо. Что это значит?
- Это я учу японский стих номер 461. Из собрания старых и новых песен .
- Зачем?
- Ни зачем! В этом-то весь цимес - меня заводит абсолютная бессмысленность этого занятия.
- Ты хоть понимаешь, о чем там говорится?
- Не-а. Что-то о распростертой горной местности в окрестностях Киото, если верить комментариям. Но это очень многозначное стихотворение, тут каждый слог значит хренову тучу всяких разных вещей и никто на целом свете точно не знает, о чем именно здесь говорится. Автор умер тыщу лет назад, если что, так что ему тоже уже не достучишься. Тут есть …блин забыла…ща, посмотрю…. Во, какэ котоба тут есть! Никак не запомню.
- Чего тут запоминать? У нас этой какэ котобы тоже полно. В кошачьем лотке.
- Вранье, я с утра лоток в порядок привела. И, в любом случае, японцы по-другому это понимают. Видишь, тут написано: « Какэ котоба – это «поэтический прием, основанный на использовании омонимов не только целых слов, но и их частей и словосочетаний.»
- Ага, - сказал Алеша. – Я так и думал. Типичнейшая какэ котоба.
И вернулся в свой компьютер .
 

А я попробовала сочинить стихотворение с использованием какэ котобы. Но наши грамматические конструкции превращают всю затею в адскую ахинею.

«Письмо»
С лова вернулись.
Берег меня
Ждал ли душу
Горе открыв?.

... туман вместо действительности - это наш обычнейший пейзаж, родной, до младенческих  желез, как говорится - серые бревна, мокрая сирень и выморочные фантасмагории завместо порядка вещей. 

Я вот даже про  Перри Мейсона читать поэтому не могу, как и многую другую протестантскую литературу. Не умею понимать, так сказать, сюжетной проблематики. Услышав вопрос, свидетельница побледнела...  прокурор Гамильтон скрипнул зубами... Клянусь говорить правду и ничего кроме правды...

Ну прямо как дети, честное слово... А зачем нужна правда, когда все и так все понимают,  а если не понимают, да и что с того? Значит, понимать нечего, а пора седлать своего крылатого горбунка и трюхать до Иппокрены с коромыслицем... 

Вот очень характерный пример из личной практики. Год, скажем, восемьдесят распоследний. Или девяностый даже уже - но до Великого Развала, это точно.  И повязали нас на Арбате - не то за шорты, не то за песни, или потому, что я  босиком, или потому, что Динара у нас лысая, (хотя Динара на самом деле была лысая, без всякого политического подтекста - она еще в детском саду запачкалась масляной краской и умная мама помыла ей голову каким-то мощным растворителем). Пятому отделению было все равно. Прямо зайти нельзя было на этот Арбат, чтобы тебя не хватали тут же за разные выступающие части тела и не тащили в пятое.   А в этот раз кто-то из ребят взял и стукнул милиционера в нос. 

И поехали разборки и возбуждение. Допрашивали и меня. Допрашиваться мы умели и любили. Я сидела на стуле и душевно валяла ваньку. Стихи читала дурным экспромтом, сказки дядюшки Римуса, помнится, как могла, пересказывала,  интересовалась у следователя,  зачем ему такие большие уши...  В глубине души надеялась, что сейчас допеку дяденьку и  получу в нос сама -а там уже поглядим: у кого нос-то покровавее окажется.

Но дяденька следователь был калач тертый, на провокации не реагировал, про кидание в терновый куст и матушку Мидоуз с девчонками слушал, не перебивая, лицом был малоподвижен, на меня и не смотрел почти - калякал только протокол, а потом всучил мне на ознакомление.

Ахинея в протоколе была почище, чем то, что я транслировать изволила.   Типа того, что, признавая законность действия сотрудников, мы злостно нарушали гражданские и административные, оказали сопротивление, нанесли при исполнении и так далее.

То есть, в плане создания волшебных миров следователь поискуснее меня оказался - демиург высшего класса.

- Ага, - сказала я, прочитав.- Прелестно!

- Тут, внизу,- следователь ткнул карандашом, -  пишите " с моих слов записано верно". И подпись.

Я попыталась посмотреть в его бесстыжие глаза, но поняла,  что находится он не здесь, не сейчас и не со мною...

Я пожала плечами и написала в протоколе

"В лесу родилась елочка, в лесу она росла."

И подписалась: "крокодил Гена."

Следователь кинул взгляд на написанное, бережно положил бумажку в папку и сообщил, что я могу идти .

В общем, на этом все и закончилось. А Кроманьонца потом по дурке отмазали, тем более, что диагноз у него и так уже был, еще армейский. 7"б", кажется. 

Посмотрела бы я на Перри Мейсона в пятом отделении...

Я уже рассказывала, что когда мне было лет пять, я узнала , что у моей тети – опасная болезнь: «серьезный ухожор». Но потом тетя , похоже, от нее вылечилась настолько, что даже засобиралась замуж. И ее жених – был очень интересный человек.

Во-первых, он был красивый. Прямо-таки очень красивый – я в пять лет вообще плохо разбиралась в людской внешности , но тетин жених как-то очень выделялся на фоне привычного пейзажа темнотой огромных глаз, медальным профилем, гривой густейших каштановых волос и прочими атрибутами сказочных принцев.

Во-вторых, он был токарем. Я не знала, чем занимаются токари, но это явно было загадочное, опасное дело, потому что слово это в нашем семействе произносили, многозначительно понизив голос. Как бы намекая собеседнику на какие-то чрезвычайные обстоятельства.

А в-третьих, у него было тайное имя. В обычной жизни его звали неинтересно – Сережа. Но у него было и другое – фантастически-прекрасное имя, которое мне запретили произносить вслух и особенно называть им так дядю Сережу. Хотя я сама слышала, что бабушка его так называла, когда думала, что никто посторонний ее не подслушивает.
Его звали Прискорбный Мезальянс.

Три дня назад Прискорбный Мезальянс заскочил к нам, переждать день проездом из Вологды в Минск. Как и много лет назад, он по-прежнему весел, оживлен, хорош собой и любит тетю Люсю. И в тысячный раз я сумела не рассказать ему эти смешные воспоминания из своего детства, хотя дьявол балагурства изо всех сил тянул меня за язык, упираясь в заставленный чашками стол своими бессовестными копытцами.

Два с половиной часика провела за просмотром фильма «Гэндзи» на японском. Потому что ни перевода, ни субтитров обнаружить не удалось.
С японским у меня плохо. Хотя нельзя сказать, чтобы я не понимала ни одного слова на этом замечательном языке, потому что иногда я умею определять, когда японцы говорят слово «фудзи». Но часто оно мне, видимо, просто мерещится. Ну не может же быть, чтобы злой дух, размахивая огненным мечом над головой понурой жертвы, кричал «фудзи!». Потому что «фудзи» - это глициния, цветочек такой. Ну в самом деле, вы же, например, не станете, срубая кому-то голову, орать «ромашка!»

Ах да, почему в фильме про любовные приключения прекрасного собой хэйанского аристократа бегают духи с огненными мечами я не знаю. И знать не хочу. Злые духи в оригинале есть, но они тоже очень травоядно-хэйанские, максимум, потаскать соперницу за волосы могут и лицо ногтями поцарапать (что, правда, не мешает соперницам потом от испуга и обиды умирать.)

Ну и, конечно, анахронизм в фильме на анахронизме едет и увесистым анахронизмом погоняет. Так что, возможно, мне еще повезло, что я японского не разумею. С костюмами и интерьерами явно работали хорошие историки, но тем страннее выглядит все остальное. Например, хэйанские аристократки не носили бровей – они их сбривали начисто , а потом тушью рисовали себе высоко-высоко на лбу такие мохнатые квадратики. В фильме все дамы, конечно, щеголяют натуральными бровями. И улыбаются, демонстрируя белоснежные зубы – при том, что, начиная с раннего девичества, хэйанским красавицам зубы в обязательном порядке чернили специальным лаком.

А вообще там с первых кадров все прекрасно. Канцлер Митинага насилует придворную фрейлину, поэтессу Мурасаки Сикибу , пардон, в позиции догги-стайл. Судя по всему, прямо посреди сада перед императорским дворцом. Современникам, которые описывали Сикибу как чопорную и чрезвычайно сдержанную немолодую даму довольно неприятного характера, (во дворец она попала уже вдовой где-то в возрасте сорока лет), эта сцена, несомненно, доставила бы истинное наслаждение.

А еще мне очень жалко Алешу, которого супружеский долг вынудил не только смотреть странный фильм на непонятном языке, но еще и два с половиной часа сочувственно кивать головой, когда я очередной раз жалобно взвывала.
- «Ну где, где они видели такое расположение церемониального занавеса??!!!»
- «Ужасно, ужасно!», - сомнабулически поддакивал Алеша.

Ну все-все… Ну никакой уже моральной гимнастики на растяжку компромиссности не хватает. Причастием буйвола уже не просто в харю тычут, а законодательно ввели в качестве обязательной пищевой добавки во все блюда нашей кухни…

Я многое умею понимать. Я когда что-то странное вижу, часто и сзади зайду, и спереди, и на голове даже постою, пытаясь понять собеседника – в соответствии с его персональной реальностью.

В особо удачные дни мне даже удается проникнуться ненадолго глубокими истинами о необходимости бить жидов и спасать Россию, например, или о важности ношения шапочки из фольги в связи с паранормальной активностью в высших сферах.

Дружим, в общем, с коллективным бессознательным, как можем.

Но иногда никакая эквилибристика не помогает.

Вот сироты. Сирот хотят усыновить.  Какая моральная парадигма может оправдать запрет на усыновление – я понять не могу.

Я даже не буду говорить о том, что ребенку по определению лучше жить в семье, чем в казенном учреждении. Семьи разные бывают.

Но если обеспеченная, трезвая, не имеющая криминального прошлого семья хочет взять ребенка на воспитание – как можно этому мешать? И какая разница, что это за семья – китайская, русская, турецкая или американская?

Ладно, допустим, бывают страшные какие-то культурные несовпадения. Я бы тоже сто раз подумала прежде, чем отправлять европейскую девочку, скажем, в Саудовскую Аравию, (хотя у строгих мусульман полное усыновление вообще-то по шариату недозволено).

 Ладно, ограничиваем условия – семья еще вдобавок не должна придерживаться ценностей, диаметрально противоположных той культурной среде, в которой ребенок родился.

А дальше что? Чем сторонники запрета могут оправдывать свою, с позволения сказать, совесть?

Может произойти с ребенком несчастный случай? Могут его убить приемные родители?

Да. Всякое бывает. Ребенок может пострадать как в семье – совершенно любой, так и в интернате. Даже не будем сравнивать статистику, (гибель в американских семьях, русских семьях и в детдомах, хотя там разница на порядок минимум получается), а примем риск трагедии  за совершенно одинаковый во всех случаях. И если он одинаковый – то как можно оправдать им запрет на усыновление?

Насчет того, что в США не наказывают за гибель усыновленных из России детей – это неправда совершенная. 19 несчастных случаев и убийств за последние 15 лет там произошло – и каждый из них стал причиной весьма кропотливого судебного разбирательства. Дело Чейза Харрисона, (Димы Яковлева), я знаю очень хорошо –и решение судьи в данном случае было, как минимум, понятным – он ориентировался на аналогичные прецеденты, а в подобных случаях отсутствие злого умысла у родителей чаще всего становилось основанием для оправдания. Просто американская Фемида исходит из того, что гибель ребенка сама по себе является страшнейшей карой для родителя – и если установлено, что никакого желания причинить ребенку вред у отца не было, суд не считает нужным дополнительно наказывать человека и так пережившего худшую трагедию в жизни. Жестокость же по отношению к детям американцы карают так, что у нас полстраны оказалось бы за решеткой, честно говоря….

 .

Что там еще пишут сторонники запрета? Ах да, бизнес на детях. Агентства обогащаются, чиновники берут взятки. Да, плохо, что чиновники берут взятки. Но почему из-за этого должны страдать дети? Это они что ли документы подделывали? Наказывайте чиновников, детей оставьте в покое.

Что там Путин рассказал в последний раз? «То, что какие-то страны богаче, чем мы  – не повод отдавать туда детей?». Может быть. Но проблема в том, что в  нашей стране детей усыновляют недостаточно. Мало усыновляют. Лишние, видите ли, остаются. Открываем любой банк по усыновлению и видим – что лишних очень много.  Если бы россияне на самом деле стояли в очередях на усыновление не потому, что  документы сложно подготавливать и совсем маленьких и здоровых детей наблюдается относительный  дефицит, а потому что сирот на всех не хватает – тогда пожалуйста. Запрещайте, что хотите.   Но у россиян и так намного больше вариантов, чем у иностранцев – те могут только усыновить ребенка, в то время, как мы можем и патронаж оформить, и опеку, и даже зарплату от государства за воспитание сирот получать – а дети все равно сидят по лавочкам в казенных домах.  

Ну и да, последний аргумент – железобетонный: мы не должны отдавать детей нашим потенциальным врагам, потому что их там превратят в солдат, которые полетят бомбить наши города и веси…ну, примерно так, слегка утрируя.

И вот это вот –ужасно стыдный аргумент. То есть стоит взрослый дядечка, депутат, при галстуке, при костюме, и прямым текстом рассказывает, что писается в штаны при мысли о нескольких тысячах обездоленных, часто совершенно больных детей. Или –как вариация: у него на этих детей другие планы. Они, если выживут, должны встать к станку, в караул, к корове с доильным аппаратом – трудиться на благо дядечки…

Я – не самый сентиментальный и эмоциональный  человек на свете. Для меня, скажем, выбирание меньшего из двух зол – чаще всего оправдано.  Но вот тут как на ушах ни стой – одно сплошное зло. Откровенное, чистопородное и глупое, как это злу вообще свойственно.

ригинал взят у avmalgin в Одна из многих

Несколько фрагментов из дневника американской приемной мамы. Владеющие английским могут прочесть дневник ТУТ. А это выдержки в переводе на русский.



"Я всегда думала, что нет ничего страшнее, чем смерть своего ребенка. Больше я так не считаю. То, что я сейчас говорю, кому-то может показаться кошмарным. Но если вы дочитаете до конца, вы меня поймете.

Честное слово, мне было бы легче пережить смерть моей дочери, чем ее жизнь в государственном "доме инвалидов", где она живет сейчас. Просто вдумайтесь в это словосочетание - "дом инвалидов"...

Моей дочери пять с половиной лет. Она знает, что я - ее мама. Она знает, что я люблю ее. Но она не знает одного - КАК я ее люблю. Она не знает, что такое БЕЗУСЛОВНАЯ любовь.

Воспитатели в детском доме постоянно повторяют ей, что я не приеду за ней, если она сделает что-то не так. И она верит в это. И вот теперь, после того, как я обещала, что вернусь ровно через месяц и заберу ее домой (в дом, фотографии которого она каждый день пересматривает, где у нее будет старший братик и любящая семья), этого может не произойти! Ей могут сказать, что я не приехала, потому что она вела себя плохо или говорила плохие слова или просто была не такой, как надо.

Она может на всю жизнь лишиться семьи и остаться в детском доме, если "анти-закон", который сегодня ляжет на стол президента Путина, будет принят.

Я сидела в зале суда и слушала, как зачитывали отказное письмо ее биологической матери: "Я отказываюсь заботится о моей дочери", "Я отказываюсь забирать ее домой" и еще несколько раз "я отказываюсь". Потом зачитывали письма российских агентств по усыновлению, где слова "отказ" звучали уже от имени потенциальных российских семей-усыновителей. Документы из Дома ребенка и Дома инвалидов подтверждали, что НИКТО и НИКОГДА не навещал ее и не звонил, чтобы навести о ней справки. Мы были первыми...

"Почему вы хотите усыновить ребенка, у которого столько проблем?" - раз за разом задавала нам вопрос судья. "Вы говорите, что все понимаете, но я еще раз спрашиваю: вы уверены, что осознаете свою ответственность и готовы взять ее на себя?"

Да, уважаемый суд, мы все понимаем. Да, мы хотим забрать ее. Да, мы знаем, что все будет непросто, и тем не менее мы все равно хотим забрать ее. Мы понимаем, что если мы ее не усыновим, то скорее всего она никогда не обретет ни русских, ни иностранных родителей. Кроме того, мы просто любим ее. Мы уже считаем ее своей дочерью, она - частичка наших сердец. У меня на шее висит цепочка с двумя подвесками - это инициалы имен моего сына и моей дочери.

И вот 24 декабря, в Рождественский Сочельник, суд постановил удовлетворить наше прошение об усыновлении. В свидетельстве о рождении отныне будет написано, что я - ее мама, мой муж - ее папа, а ее имя отныне - Полина Джой Скаггс.

Но мы пока не можем забрать ее домой. По российскому закону мы должны выдержать 30-дневный "период тишины", в течение которого все участники процесса усыновления могут изменить свое решение. За это время биологическая мать может заявить права на дочь и опротестовать решение суда. Но я почему-то уверена, что этого не произойдет. У нас уже куплены билеты в Россию на 28 января, а наша встреча с Полиной назначена на 29. После этого она уже никогда не будет сиротой, и ее никогда никто не будет называть инвалидом.

Или?..

Если президент Путин подпишет этот закон, то наше (и все другие, уже одобренные) решение об усыновлении будет аннулировано.

Мы не сможем забрать свою дочь и не сможем ничего ей объяснить (да наши объяснения и не имели бы уже никакого значения).

И хотя одна мысль о том, что я никогда больше не смогу обнять свою дочь, наполняет всю меня болью, по-настоящему я схожу с ума, понимая, что это может означать для нее.

Самое страшное - крушение надежд. Не только отсутствие семьи, но и предательство тех, кто однажды назвался ее мамой и папой, но так никогда и не вернулся за ней.

Когда она вырастет и покинет стены детского дома, о ней никто не будет заботится. Российское правительство декларирует, что каждый ребенок-сирота по достижении совершеннолетия может получить жилплощадь. Но вездесущая коррупция приводит к тому, что большинство этих детей в конце концов оказываются на улице.

Ну что, слова, с которых я начала, уже не кажутся такими кошмарными? Смерть по сравнению со всем этим покажется милостью.

Я сейчас на другом конце света, и я не могу обнять и утешить мою дочь, ожидая приговора, который может навеки разлучить меня с ней. Мне ничего не остается, как отдать все в руки Божьи. Все что я могу - молиться.

ОТСЮДА

Когда мне было лет примерно десять, девочка из параллельного класса пригласила меня в гости. И когда мы после школы приехали к ней – розовощекие от мороза и страшно довольные приятным обществом друг друга, выяснилось, что у девочки дома живет чудище. Огромноголовое, пугающее, рыжее, со странными такими глазами, мокрыми губами и торчащим языком.

Это был ее старший брат -подросток лет пятнадцати с синдромом Дауна. Мне тогда хватило все-таки мозгов старательно сделать вид, что все происходящее - нормально, кое-как я продержалась в гостях минут сорок, когда братика усадили с нами обедать содрогалась лишь внутренне , но потом очень быстро вспомнила как много у меня важных дел – и улизнула.

Дома я в красках изобразила Ванечку – как он ходит, как он мычит, как у него подтекает слюна …ну, я очень говорливая была и умненькая.
Мама смотрела на меня глазами большими и круглыми, ничего не говорила, только курила раза в два быстрее обычного.
- А он ручищей своей прямо в тарелку с супом залез, капусту там перебирает и хихикает как монстр … - продолжала живописать я.
- Прекрати немедленно! - вдруг заорала мама и хлопнула по столу так, что перевернулась пепельница. Мама вылетела из кухни, грохнув дверью, а я осталась недоумевать – что это было?!

Мама потом, конечно, вернулась. Она вообще всегда возвращалась. Медленно подбирая слова, отчего ее речь казалась неискренней, она ровно и спокойно объясняла, что люди с синдромом Дауна – ни в чем не виноваты, что это просто генетическое нарушение, что они очень добры , беззлобны и привязчивы, что воспитанные дети никогда не будут над ними смеяться, что ничего ужасного в таких болезнях нет – и хотя грустно, что инвалиды лишены некоторых возможностей, доступных обычному человеку, обязанность всех остальных - помогать тем, кому повезло чуть меньше.

С тех пор я никогда не говорила ничего плохого про инвалидов. При маме. А во всех остальных ситуациях я была совершенно обычным советским ребенком, жадно впитывающим ноосферу вокруг себя.
А Советский Союз инвалидов боялся. Нет, было несколько призовых, парадных инвалидов – например, летчик Маресьев, которому фашисты отрезали ноги, он ел шишки в лесу, а потом опять летал бомбить гадов. Основной же доблестью Маресьева было то, что когда ему поставили протезы – никто никогда-никогда не догадывался, что у него нет ног, так ловко он ходил на своих протезах, еле заметно прихрамывая. У нас даже шутка такая была у мальчиков –раскатать штанину , засунуть туда какую-нибудь палку и показывать всем проходящим по проходу между партами «ногу Маресьева».

Других инвалидов мы не видели. В Москве уж точно – задолго до нашего рождения, еще в шестидесятых годах столицу почти полностью очистили от всех военных ампутантов, дабы они своим ненарядным видом не портили светлый облик счастливого социалистического общества. Детей с серьезными врожденными заболеваниями матери оставляли в роддомах – при горячем одобрении врачей, дальше эти дети отправлялись по своим спец.детдомам и школам для у.о., потом их ждали дома инвалидов и психиатрические клиники, окруженные высокими заборами с бдительной охраной на выходах.

Те же родители, которые добивались права оставить своего больного ребенка в семье,( при некоторых диагнозах этого, впрочем, вообще не разрешалось), прятали свое «неправильное» потомство всеми возможными способами. Об этом было не принято говорить –разве что шепотом, и люди могли годами и десятилетиями дружить с коллегами по работе, понятия не имея о том, что у тех есть тайный, «нетакой» ребенок, которого никогда не приведут на ведомственную новогоднюю елку. И понять эти прятки было можно. Например, я никогда больше не общалась с той девочкой из параллельного класса. Однажды, памятуя мамину лекцию о «важности милосердия», я подарила ей на перемене кулек с ирисками «Ледокол», которые я все равно не очень любила, но ни о какой дружбе и речи идти не могло. Она для меня отныне была как бы немножечко прокаженная. И, конечно, я никому из школьных друзей не рассказала, ЧТО живет у этой девочки дома. О таких вещах не рассказывают потому что.

И да, эта советская традиция жива у нас еще до сих пор. Даже известные и влиятельные люди до их пор скрывают существование своих больных детей. Таких, как Эвелина Бледанс, дающая интервью о своем мальчике с синдромом Дауна –у нас одна на сотню. А остальная сотня, в основном, выливает на нее помои за то, что та «пиар на уроде делает».

В целом же население до сих пор имеет вполне четко выраженную позицию: сирых и убогих нужно защищать и оберегать – но в специально отведенных местах.
Конечно, что-то меняется. Наши кривые попытки оснастить пандусами для колясочников города, во многом специально обустроенные так, чтобы ни один инвалид не осквернял собою их чистые широкие проспекты - это один из робких симптомов возможного выздоровления. Равно как и появляющиеся кое-где инклюзивные школы. Но не думаю, что серьезные изменения могут произойти, пока живо мое поколение . Уж очень нас в этом смысле жестко воспитали.

И, конечно, на этом фоне шизофренические рассуждения господ-депутатов о том, что –де, стоит запретить иностранцам усыновлять наших детей – и россияне сами разберут всех больных сирот из детских домов – это бред собачий высшей категории.
This is Sparta потому что.

А мы тем временем тихонечко горим – дом наполнен дымом, по лестницам носятся пожарные, разматывая шланги, жители в курточках поверх халатов пляшут на улице одноногий танец замерзающих погорельцев.
Что горит –непонятно. Передается слух , что если источник возгорания не найдут в ближайшие 10 мин - дом будут проливать насквозь, с крыши. К сожалению, я вышла из того возраста, когда перспективы подобных катастроф вызывали искренний восторг в стиле «Ура, движуха!» , и уже мысленно составляю печальный мартиролог расходов на грядущий ремонт.
Забредаю в магазин к таджикам, там вообще дымовая завеса плотная: зато становится понятно, что горит, безусловно, какой-то пластик - уж дюже вонюче.
Навстречу из подвала по магазину бежит пожарный. С баллонами за спиной , в черной лоснящейся куртке, золотой козырек на шлеме нестерпимо сияет.
Какой нарядный пожарный, думаю я. И мысленно непатриотично добавляю: «Прямо как в Швеции какой-нибудь - такой надежный, эффектный, правильный»….
Пожарный, пробегая мимо полки с хлебом, зажимает пальцем ноздрю и смачно сморкается в булочки с маком.
Нет, все-таки не Швеция.

Вот интересно, оказывается, в том грамматиковском фильме  «Мио, мой Мио», который в конце восьмидесятых с таким размахом снимали  СССР, Швеция и Англия, имеются разночтения в версиях для стран проката.

Ну, допустим, почему для США имя главного героя, Буссе, поменяли на Энди я еще понять могу, хотя не могу одобрить. (Я еще и Набокову далеко не простила его  «Аню в стране чудес»)  Почему мальчика  Юм-Юма переименовали в Помпу – тут я вообще теряюсь. Может быть, чуткое американское ухо в Юм—Юме какую-то нецензурщину улавливает? У нас же Пиппи Длинныйчулок пришлось в Пеппи переделать, чтобы дети не слишком уж веселились над этой смешной сказкой.  

Но это все мелочи и пляски блошек с бубнами. На самом деле интересно другое.

Во всех странах проката кроме СССР – и в Скандинавии, и в остальной Европе, и за Атлантикой – из фильма был вырезан коротенький диалог. Вот этот.

— И мой отец отпустил меня, несмотря на опасности, зная, что я могу погибнуть?
— Да
— Но я не могу! Нет, я не хочу! Пожалуйста! Я очень боюсь! А если он убьёт меня!? Я не хочу!
— Ты должен. И ты сможешь, потому что твое сердце бесстрашно, и помыслы благородны.

Мне это кажется странным. Мне кажется, что без этого диалога  (равно как и без понимания того, что прекрасная, но опасная страна, и любящий, но жестокий отец, посылающий испуганного сына на верную гибель,  вероятнее всего,  лишь грезятся мальчику-приемышу,  мерзнущему на скамейке в парке, лишь бы не возвращаться домой к равнодушным опекунам) – повесть Астрид Линдгрен была бы классическим образчиком слюнявой дамской литературы для деточек.

И удивительно, что в странах формально религиозных  этот евангельский по сути сюжет  сочли  необходимым кастрировать, а в атеистическом СССР он никого не смутил.

Ага, на дороги Москвы, в новостях сообщают, вышли десятки тысяч единиц снегоуборочной техники.

Видела я вчера эти единицы. Мы вышли со Шведом потоптать свежего снега на Болотную – в районе часа ночи. На Болотной площади пять больших снегоуборочных дур занимались синхронным балетом. На высокой скорости они мчались друг за другом по кругу, скользя, красиво вращаясь и поднимая вихри снега. Снег летел куда ни попадя, поэтому мы прижались сами и прижали собаку к граниту набережной – о том, чтобы перейти через площадь в парк, и речи не шло.  

- Это вообще что за фигня?!

- Тут есть свой план,  - сказал Алеша. -  Видишь, у них треки разного диаметра – и снег в конечном счете весь улетает на тротуар.

Очередные полтонны снежной прелести, ухнувшие на нас, прервали беседу – мы чихали, отряхивались и отряхивали Шведа.

- Ну, не знаю,  - освободив рот от снега, все-таки продолжила я, - Все равно,  даю слово, что тут что-то не так. Не может вот такая джигитовка быть прописана в технике безопасности. Во-первых, чудо, что пока они не врезались друг в друга или в один из домов. Во-вторых, мне кажется, на такой скорости снег никто не убирает. Я видела, как убираются при мощных снегопадах в Швеции, в Швейцарии, в Австрии…  Они там все движутся с медленной и печальной величавостью. И перед ними все бело, а за ними – очень чисто, а на тротуарах  даже не лежат погребенные в сугробах  тела…

- Зато быстро. Наверное. Ну и вообще - красиво же. Странно и красиво.

 Пять оранжевых мастодонтов шли в  управляемом заносе на очередной разворот, и тут со стороны Балчуга на площадь выскользнула серая девятка- вся в черных стеклах, наклейках и при большом глушителе. Замерев от восторга при  виде происходящего веселья, она юркнула в центр Болотной и тоже стала красиво там кружиться. Мастодонты гудели, но не снижали скорости, девятка отвечала им ликующими завываниями

- Знаешь что? Мне кажется, тут стало уж слишком странно и красиво. Побежали –ка домой , от греха подальше, а то если что,  нам только в реку сигать останется…

Намедни просила Алешу купить букет на день рождения знакомой. И Алексей, как всегда, желал точно знать сколько вешать в граммах - цвет, фасон, цену, размер, и степень опушенности лепесточков.

-  Отвяжись,- сказала я. - Бери любой.

- Вообще любой?

- Вообщевей не бывает. Впрочем, хризантем не надо. А все остальное - на свой вкус и разумение.

Леша ушел, а я задумалась. А почему это собственно "хризантем не надо"? Хризантема - нормальный себе такой цветок. Даже весьма симпатичный. Японцы, вон, праздник в их честь организовывали - девятый день девятой луны, кажется. Чего это я, действительно, их никогда не покупаю?

А потом я вспомнила.

Мне было пять лет и мы с бабушкой отдыхали на Черном море, в городке Лоо. Хотя, может быть, мне было уже шесть - но точно не старше, потому что в школу я еще не ходила, в связи с чем мы и отдыхали в  сентябре. И жили мы в домике, набитом гостями-дикарями, которым весьма ловко управляла дама очень сильно средних лет по имени, допустим, Раиса Игнатьевна или Римма Иосифовна или, не исключено, Зоя Мартыновна - что-то в этом роде.

Раиса Игнатьевна мне нравилась. Она угощала меня инжиром и называла на "вы". И то и другое было очень круто. А во дворике у Раисы Игнатевны росла хренова туча всевозможных цветов, против которых я тоже, в общем, ничего не имела.

И вот однажды, сыто отдуваясь после инжирины, я соизволила бросить благосклонный взгляд на какой-то куст с цветочками и потыкала его пальцем. 

- О, вам, я вижу,  нравятся мои хризантемы? - сказала Раиса Игнатьевна. - Вы же знаете, что это - хризантемы, такая большая девочка уже должна разбираться в цветах. Они прелестны, не так ли? Я очень их люблю. И они отвечают мне взаимностью. Ведь в каком-то смысле они - часть меня. 

Тут Раиса Игнатьева наклонила ко мне свое загорелое, немного пугающее лицо и заговорила громким шепотом.

- У меня под кроватью стоит горшочек, я туда делаю с утра свои делишки, а потом поливаю хризантемы утренней мочой. Хризантемы очень-очень любят кушать мочу!

Весь остаток бабушкиного отпуска я обходила эти хризантемы за три метра.

И с тех пор, видимо, так и повелось у меня с хризантемами. Хотя за прошедшие годы и с брезгливостью своей я сумела справиться (даже чересчур), и про роль азота в жизненном цикле растений все узнала - а вот, оказывается, повинуется еще подсознание детским предубеждениям.

Купить что ли хризантем сегодня?

Сегодня на работе обсуждали кастинг моделей – прозвучала мысль о том, что моделям специально платят такие жалкие деньги за съемки, чтобы они легче становились добычей всяких морально неустойчивых дяденек. И вообще любая модель вынуждена терпеть бесконечные домогательства, потому что всем от нее нужно только одного…

Ну, не знаю. Я тоже ведь когда-то была моделью. Правда, недолго. И от меня, кажется,  никто ничего не хотел, по крайней мере,  я ничего такого не заметила. Хотелось бы верить, что я просто не наблюдательная, а то как-то даже обидно.  

Не то, чтобы я однажды проснулась и сказала себе «о, а не пойти ли мне поработать в модельном бизнесе!» У меня была масса других дел: институт, стихи, бурное замужество, да и ничего модельного я в себе не видела в упор.

Но позвонила подружка и позвала попытать вместе с ней счастья в модельном агентстве – просто по приколу.   А за компанию по приколу много чего можно сделать, если у тебя слишком много свободного времени и энтузиазма.

Пошли, постояли на коврике, меня куда-то там отобрали. Положили мою фотокарточку, как сейчас помню, в конверт с надписью «Типаж Мишель Пфайфер», чем я была весьма польщена, так как мне-то казалось, что ей самое место было бы в конверте «Типаж Джона Траволты»:  было ощущение, что с ним у меня как-то больше общего, чем с Мишель.

А через пару недель мне позвонили и попросили явиться на кастинг.  Взяв купальник. 

Спортивный интерес перевесил здравый смысл.

Штук семь барышень разных фасонов и расцветок сидели в обклеенной клеенками клетушке и битых полчаса рассматривали завязки на своих купальниках, прежде чем показалась группа граждан, один из которых, быстро обведя взглядом присутствующих дев, ткнул в меня пальцем и сказал

- «Вот эту».

  И уже развернулся, чтобы уходить, но пришедшая с ним дама вскричала

- Подождите, Иван Иваныч, зачем же эту?! Вы посмотрите на ее плечи!

- А что плечи? Отличные плечи!

- Да… Но мы же их никуда не засунем!! Девочка, ты что, много плаванием занималась?

-  Угу.

- Иван Иванович! Нет, я понимаю, все остальное вполне, вполне… … но мускулы?! Но плечи?!

- Плевать на плечи, -  сказал Иван Иванович и покинул помещение.

Так я оказалась в проекте «Давайте попробуем впарить нашу нутрию японцам!». Возможно,  у него было и какое-то другое, менее правдивое название, но его моя память не сохранила.

На меня надели парик с толстенной золотой косищей, нарисовали румянец цвета окровавленной свеклы и приклеили ресницы, которыми легко можно было хлопать по щекам – по тому самому румянцу.

- Держи глаза пошире, чтобы было видно, какие они у тебя голубые, - сказал фотограф.

 - Они зеленые.

- Плевать какие, – сказал фотограф. Проявляя этим удивительное духовное родство с Иван Ивановичем – гендиректором некой  барнаульской фабрики по выделке барнаульских шуб из барнаульского пушзверя.

Нам подносили  горы тяжеленных, стоящих колом лохматых  шкур, меня запихивали внутрь очередного  мехового изделия, после чего мне предлагалось «поддать скромного славянского сексапила» и «показать настоящую русскую красавицу».

Моя бабушка Шифра Шаевна Крок, полагаю, сказала бы, что русские красавицы в шубах поверх купальника, да еще и босиком – это кишмиринтухес, а не скромный славянский сексапил.

Результат выглядел как большой  перекидной календарь и много маленьких – не перекидных, но не менее противных.  Даже после того, как первый шок прошел и мне пришлось смириться с тем, что на снимках – все-таки я, а не пьяный викинг в мохнатом  дезабилье,  - ничто не  могло бы заставить  меня согласиться  на любезное предложение представителей фабрики  забрать себе пару календариков «для портфолио».

Насколько я знаю, все это должно было поехать в Японию,  рекламировать «меха из сердца Сибири». И сейчас мне хотелось бы попросить прощения у всех японцев, которых я таким образом тогда травмировала – надеюсь, увиденное не повлияло на их судьбу и карьеру непоправимым образом.

А с модельным бизнесом я сразу завязала. Хорошенького понемножку. Хотя еще раз пять мне звонили и предлагали поехать в Японию:  поработать там очаровательной хостес  в чайном домике. Уж не знаю, что им всем так Япония не угодила?

Но, кстати, в этом доме по утрам вообще поспать не слишком удается.

Каждый день в районе восьми утра в квартире раздается звонок. Обычно открывает заспанная Валя или сомнамбулическая мама, или смурно собирающийся в храм знаний Гайка – но иногда и мне везет.

- Кто там?

- Подезмыть.

- Открыто.

- Чё там?  Подезмытели? - Алеша уже шурудит на кухне чашками, готовит кофе.

- Угу. Вообще-то с этим надо что-то делать. Только непонятно что. Мы, вроде бы, честное слово давали.

Я очень серьезно отношусь к своему честному слову и стараюсь его держать, кроме тех случаев, когда мне очень хочется его нарушить. А сейчас мне хочется.

Еще пару лет назад, после того, как в нашем подъезде, вроде бы, пытались вскрыть чью-то дверь, но не вскрыли, потому что несколько обитающих в здешних квартирах собак устроили вселенское вопилово, собрание жильцов дома взяло с нас честное слово, что мы больше не будем давать ключи уборщицам, приходящим убирать лестничные клетки. Потому что уборщицы – создания эфемерные, сменяющиеся чаще времен года, пребывающие в собственном мире грез и фантазий и на досуге промышляющие наводческой деятельностью.

Мне, в принципе, все равно. То, что Швед вытворяет, когда кто-то подходит к двери, даже у меня самой иногда вызывает желание сделать вид, что это не мой дом и куда-нибудь срочно убежать. Но собаки есть все же не у всех, и вот эти не все – люди робкие, содрогающиеся перед опасностями мегаполиса, от которых их отделяет одна тонюсенькая стальная дверца.  Поэтому мы вздохнули и пообещали уборщицам ключи от подъезда не давать.

И, разумеется, они всегда звонят нам и только нам. Во-первых,  мы  -  самая первая квартира на домофоне. Во-вторых, у нас всегда хоть кто-то есть, поэтому мы всегда откроем. Мы вообще всем открываем. Интернетчикам, сантехникам, замерзшим бомжам и когда сами соседи теряют ключи – тоже.

Мы неоднократно уговаривали фей чистоты,  порядка и подезмытия ради развлечения один раз позвонить не в восемнадцатую квартиру. А например, в двадцать первую. Или девятнадцатую. Просто нужно же хоть иногда пытаться сделать что-то новое? Но традиция и обычай побеждают любые инновации, а феи  при подобных сложных переговорах заодно  еще  и полностью теряют дар русской речи, которой, признаться, и так владеют не то, чтобы в совершенстве.

Интересно, если я все же дам им ключи – сколько лет заключения и в каком круге ада мне будет полагаться за порушение обетов?

Почему люди просыпаются в 5 утра? Одних ждут боевые вахты по защите рубежей родины, другие спешат навести порядок на сонных городских улицах прежде, чем покажутся первые торопливые прохожие, третьих срывает с постели душащая петля томительного осеннего вдохновения - и они приникают к перу и бумаге, как странник в пустыне - к долгожданному источнику. 

- Это, блин, что еще такое?! - простонал Алеша.

- Не знаю. Пожарная сирена? Бомбят?

Звук был невероятно странный - это была нота,.. нет, Нота,  НОТИЩА, низкая, гудящая  и отчаяннная, иногда переходящая в мощный заливистый аккорд страдания. И тут мы увидели, как в туманном свете уличных фонарей, пробивающемся через отдернутую штору, по комнате танцует лехино компьютерное кресло. 

В медленном вальсе оно отъехало от стола, сделало  изящный разворот, домчавшись короткой разбежкой до нашей кровати, и опять легко заскользило по комнате.

-  Леха, включи,пожалуйста свет. Немедленно! 

- Да включаю уже...

- Немедленно!  Ты не представляешь, как я НЕНАВИЖУ все чудесное!!!

Теперь мы мысленно перенесемся на пять минут назад по шкале времени.  И увидим толстую, мохнатую и приземистую фигуру, рыжина которой скрыта ночным мраком. В спальне спят люди, мирно посапывая, Рыжая фигура сидит посреди комнаты, тупо пялясь в потолок, а потом ее посещает Мысль. И в решительном прыжке она запрыгивает на кресло, яростно вцепляется когтями в обивку сиденья, но толстая попа перевешивает и со стуком падает на пол. А когти - когти передних лап остаются запущенными в поролон обивки. Забирать их обратно наша интеллектуально богатая кошка не умеет. Некоторое время Апрель стоит неподвижно. Постепенно осознает весь ужас произошедшего. После чего запевает трагическую песнь и приглашает кресло на тур вальса....

Хотите про слом стереотипов? Я расскажу вам про слом стереотипов.

Неделю назад  у Гая поднялась температура, он покрылся сыпью и мудрая его мама вызвала неотложку.

Потому что мама разумом верит в медицину, хотя эмпирическим путем доказано: членам  нашего  семейства не надо совать пальчик в телефон и набирать ноль три. Разве что при  очень ЯВНЫХ неполадках. Например, если тебе оторвало голову.

Но ведь есть стереотип: если ребенок в пятнах и температуре, то приличные родители звонят врачам.

Ну, приехало два сонных врача. Полчаса сидели, стараясь не слишком часто падать с табуреток и задумчиво смотрели на Гая. Попросили градусник - их сломался. Потыкали Гая пальцем под ребро. Поглядели на сыпь и сказали "ай, какая!" Попросили телефон - их разрядился -  и начали звонить в свой центр, спрашивать, что им делать. Куда везти подростка на госпитализацию."

- Какая госпитализация? -спрашиваю.- Зачем?

- Ну... определить что с ним. Может, скарлатина

- "Бабочки" нет. Знаете, у носа такая... при скарлатине. И язык у него правильного цвета.

- Скарлатина сейчас мутирует, - сказали врачи и попытались заснуть, прислонившись головой к вешалке. Я разбудила их и сказала, что против госпитализации.

- А если корь?

- Прорвемся. Я и сама прекрасно смогу вылечить корь. И ветрянку тоже.

- Хорошо бы знать, что это именно корь, -сказали врачи.

Тут я с ними согласилась, Гай набил рюкзак булочками и фантастикой, после чего его красиво, с сиреной, повезли в Екатерининские холерные бараки или, как сейчас это принято называть – Вторую инфекционку.

Там его посадили в одиночный изолятор под замок. Еду передавали через двойное окно на лопате. Гай звонил мне и говорил всякие приятные, исполненные сыновнего чувства слова. Особенно он был озадачен тем, что окно в боксе открыть нельзя, дышать нечем в принципе, а из крана идет только кипяток.

- Ну тебя хоть лечат?

- Нет.

- Не может такого быть!

- Анализы будут только после выходных, а пока они не знаю, чем лечить и от чего.

- Что, вообще не лечат?!

- Ну, они провели пероральную дезинтоксикацию.

- Это как?

- Уголь дали. Четыре таблетки.

Я стала звонить врачу с требованиями вернуть мне чадо. Врач не хотела со мной разговаривать. Врач считала, что долг ответственных родителей - дождаться результатов анализов, а до тех пор не рыпаться.  

- Он заразен? Опасен для окружающих?

- Да нет.. это вряд ли…

- Что с ним вообще?

- Какая-то инфекция. ОРВИ. Откуда я знаю? Выглядит он здоровым. Только пятнистый. Такая здоровая пятнистость.

- Он аллергик, у него атопическая триада –астма, ринит  и контактный дерматит. Пятнистость случается. Давайте я его заберу.

- Не давайте. А если это вирус Коксаки?

- И что? Все равно его никто лечить не умеет.

На досуге я читала историю второй инфекционной больницы. Особенно вдохновил рассказ о том, как в тридцатые годы там сжигали умерших от чумы прямо в боксах.

На третий день мне удалось выскрести Гая из больницы. Сейчас мы занимаемся очень интересным делом – челночной дипломатией между школой, больницей и поликлиникой. Школа отказывается принимать его на уроках, пока не будет справки от районного инфекциониста из детской поликлиники. В поликлинике инфекциониста нет в принципе, а главврач отказывается подписывать справку, пока не придут анализы из больницы. А в больнице категорически отказываются пересылать эти бумажки в поликлинику, потому что потому, что кончается на «у»  (более внятных аргументов мне добиться не удалось.)

Гай счастлив и уже докачал панду-монаха до 90 левела.

В общем, я уже знаю, что никогда не надо звонить «ноль два», теперь  список запретных телефонов пополнился и «ноль три».

Нечасто мне, конечно, удается вот такие штуки писать. Для MAXIM это, к сожалению, совсем уж неформат.
Зато "Сноб" любезно согласился предоставить свои страницы под мои искусствоведческие метания
http://www.snob.ru/magazine/entry/54651

А вообще тема объединения печати с сортиром близка мне неимоверно.

Взять например, наш журнал, MAXIM. В письмах в редакцию каждый третий уважаемый читатель считает своим долгом сообщить, что журнал наш  такой классный, интересный, веселый и познавательный, что  он без него уже долгие годы в туалет вообще не заходит. И спасибо нам огромное за вклад, который мы внесли в его мировоззрение и жизненные принципы. 

Вот бывало, напишу я что-нибудь остроумное и прекрасное, обрадуюсь, подскачу пару раз на кресле с беззвучным воплем "Ай-да Пушкин, ай-да сукин сын!" А потом перед моим мысленным взором возникает двухмиллионная аудитория журнала. И вся она сидит и того.... сосредоточенно изучает написанное...

Как-то, знаете ли, не по себе становится.

В пионерском лагере "Восход" , расположенном в здании старого санатория, на стене девочковой уборной висела забранная в пожелтевший пластик большая строгая табличка.

ПОМНИТЕ!

ГАЗЕТЫ ВРЕДЯТ ВАШЕМУ ЗДОРОВЬЮ!

Мне было лет девять, я совсем не разбиралась в тонкостях политической обстановки вокруг себя, но даже мне тогда чудился в этом обращении ясный диссидентский призыв, хотя и слов-то таких я еще не знала. 

Потому что иначе вообще не было понятно - о чем идет речь. Мысль о том, что газетами нельзя пользоваться при совершении стандартных туалетных процедур, вообще не могла прийти в голову.

Ведь ими пользовались все. Интеллигенты и аккуратисты резали их квадратиками, старорежимные навеки напуганные граждане осторожно вырезали предварительно с их страниц портреты видных деятелей КПСС, в свободомыслящих и люмпенских семьях их просто запихивали, свернув в трубку, в туалетный  ящик для газет, чтобы каждый рвал, сколько ему надо.

Туалетная бумага - серенькая и прозрачненькая - часто имелась в школах и прочих учреждениях - но для домашних нужд раздобыча этой дефицитной прелести была затруднительна. Моя бабушка, например,  вешала свежий рулончик только к приезду гостей или по праздникам. А была она при этом, на минуточку, коммерческим директором градообразующего предприятия.

Сейчас, думаю, этот важнейший для выживания нации навык - умение заменять газетами вообще все на свете: скатерти, доски для нарезки, туалетную бумагу, стельки, панамки, гладильные принадлежности, упаковку и обои - утрачен вообще. Не выживем мы в случае глобального катаклизма...

Это я к тому, что я тут прочитала пару статей в принесенных кем-то "Аргументах и Фактах" - и прямо испытала страшную скорбь от того, что туалетная бумага нынче не в дефиците.

Вернувшись домой, я привычно разула правую ногу и, поджав ее, проскакала одноногим натоптанным путем к батарее в кабинете, на которой и повис уже второй за сегодня мокрый носок имени товарища Собянина.

Это потому что у меня толчковая- левая, а Собянин - бяка. Как и все присные его. 

Когда десять лет назад мы переезжали со Страстного на Ордынку, вопрос лужи перед новым домом очень волновал наше воображение. Это была матерая, бывалая лужища. Привольно разлиться за узостью тротуара у нее не получалось, так она набирала глубиной - и вся эта двадцатисантиметровая глубина плескалась  непосредственно перед  дверью нашего подъезда - в уютной асфальтовой впадине.  В луже лежали кирпичи и досочка - для любителей уличной эквилибристики.

Какое-то время мы подождали милостей от природы, а потом к нам на первый этаж приехал ресторан Лос Бандидос, и я договорилась с его владельцами о совместном ремонте. Не тревожа других соседей,  мы убрали асфальт, выровняли уклон и заложили тротуар перед входом дорогущей итальянской гранитной плиткой со столетней гарантией. Луже настал конец. 

Я молодец?  Да нет, я дура. 

В прошлом году московская мэрия, как вы помните, взяла на себя повышенные обязательства по благоустройству нашего родного города. . И к нам под окна приехали люди с ломами, которые и расхреначили всю плитку. А взамен - ну да. положили кривой асфальт. С выемочкой аккурат под нашей дверью - повинуясь естественному рельефу. Меня в ту ночь не было дома, а застав всю эту красоту,  я кинулась в ресторан.

- Как вы допустили?!

- А как мы могли этого не допустить? Мы пытались объяснить, что эти пятнадцать метров трогать не надо, но нам сказали, что есть распоряжение сверху  провести работы на данной улице. И что мы вообще должны быть благодарны за то, что нам не выписали огромные штрафы за самоуправство на дороге федерального значения... 

И вот что делать в такой ситуации? Кидать еще мешок денег в лужу, чтобы следующим летом все повторилось заново?  Мочить носки дальше? А ведь уже очень-очень-очень хочется носочками-то не ограничиваться.

О каких вообще попытках самим как-то улучшать свою жизнь, махнув рукой на этих вредителей, может идти речь, если владельцы города - они, и все, что ты попытаешься улучшить -  может быть в любую секунду вот так изгажено, и спасибо, если без штрафов и иных взысканий? 

Ходила сегодня на Лубянку, в Политехнический музей - верифицироваться. Там был один из участков выборов в координационный совет оппозиции - в книжном магазинчике, в котором по такому поводу собралось примерно миллион людей, так что я верифицировалась, как могла, а потом пошла домой - голосовать с компьютера.

По дороге еще пирожков с мясом купили в монастырской лавке и изволили полюбоваться на поздние хризантемы в тамошнем палисаднике.

Возвращаюсь домой, сажусь оформлять свое волеизъявление, а из списка кандидатов на меня смотрит Олег Лурье.

Мамочки....

Вот он, цвет  этого, как его,  гражданского духа...

Я, надо признаться, Олега Лурье несколько потеряла из виду после того, как он сел на несколько лет за то, что пытался сенатору Слуцкеру впарить компромат на сентора Слуцкера. Это было совершенно в духе Лурье и совершенно в духе Слуцкера,  и могло бы быть великолепной иллюстрацией к детскому рассказу "Про то, как один глупый кальмар попытался откусить кусочек акулы". 

Отказывается, вновь обретя свободу, Олег Лурье стал видным оппозиционером. Причем настолько принципиальным, что, оказывается,  из кандидатов в Координационный Совет в последний момент решил выйти, опубликовав заодно обличительное послание о нечистоплотности организаторов выборов.

Хотя я бы на месте Лурье постеснялась обучать чистоплотности даже обитателей свинофермы. 

Вот, например, у меня дома, в стопке макулатуры лежит журнал "ВВП" за 2004 год. В нем - внутри и снаружи - около тыщи портретов Путина, а также много статей о том, каким уверенным шагом наша православная великая держава идет к сияющими высотам бытия под надежным и мудрым руководством ВВП.  Статьи с названиями типа "Алгоритмы стабильности", "Генеральная прокуратура сообщает", "История завода Кристалл" и "Преображение Господне!"

И письмо главного редактор Олега Лурье, посвященное тому, как правильно сделал Путин, что разбомбил школу в Беслане, а все, кто смеют быть по этому поводу недовольными  - те "псевдодемократы с сытыми лоснящимися ряшками".

"Себя они гордо называют "правозащитниками". Но,  простите, мне они больше напоминают мелкую фарцу, бегающую между клиентами и пытающуюся нажить копейку-другую". "Вдумайтесь в само словосочетние "борцы за права человека"! - пишет Лурье. "К "борцам"и "правозащитникам" обращаются только те, от кого с брезгливостью отказываются даже самые квалифицированные адвокаты".

А теперь мы, стало быть, стали  отважными борцами за гражданские права... ну надо же.