В рамках поддержания дожливого осеннего настроения, проснумшись, сразу как встал, прочувственно сыграл на барабане и спел 17 пиес Антонио нашего Вивальди. Ну то есть, пизжу, как всегда. Я столька песен Вивальди на барабане не умею играть. В голове не укладываются. Клинит меня на Stabat Mater Dolorosa, а дальше фа-минора (бух-бам-бум-бах) ни в какую, хоть голос сорви. Все одно у нас не получается так заебато как у Андреаса Шолля стоя на сцене перед почтенной публикой правой рукой дрыгать.

 

Пока гремел и пел, смотрю - дождь закончился, солнце торкнуло в окна, и я чот психанул, хоть и не псих. Ведь все психи одинаковые, не то что наша дорогая редакция. Им нравится, когда им противоречат. А нам, наоборот, нравится, когда с нами соглашаются. Такшьт не псих, чтобы там некоторые про нас не писали в многочисленных исследованиях.

 

Вощем психанул, хоть и не. И на нервах сразу подумал, что если идет дождь, то дождь идет. Если дует ветер, то ветер дует. Кто знает, хорошо это или плохо? И, подумав, сказал себе: - Что ты ценишь, а что нет, не имеет ни малейшего значения.Предметы такие, какие они есть. Нет места для предпочтений. Сорняки не думают, они просто так растут. А если твоя повседневная жизнь состоит в том, чтобы очковать, то ты найдешь свое спокойствие ума посреди этих ажитаций.

 

И для того, чтобы найти свое спокойствие в безбрежном океане кипеша, включил на классово чюждом ютьюбе композицию Мехоила Круга с Викой Цыгановой "Приходите в мой дом". И вот уже смотрю - стою и неустанно подпеваю им на все четыре голоса. И не потому, что эта адова хуета нам эстетически небезразлична, а потому, что мы думаем, - дело музыки есть выражение чужой, разнообразной жизни, а не одной своей, - своей личной нам мало, личное тело слишком узко для помещения в нем предмета, представляющего вечный и всеобщий интерес. А не вечно жить - не надо. Минимум до 150.

 

Всвези с этим закономерный вопрос. Уж не истерия ли это сокровенного человека, осознавшего свою неспособность к вокальному искусству и потому разыгравшего перед самим собой столь жалкое представление? Прискорбно, что наше верное караоке поломалос. Прям как серпом по робкому цветку моего неумолимо раскрывающегося беспощаднова певческого таланта.

 

И вообще все становится более утонченным, элегантным и аристократичным, если ты делаешь это в постели. Даже чистка картофеля и мытье посуды, не говоря уж про пение арий.

 

Миру мурр.

 

 

Меж тем в горах между Феодосией и Коктебелем в лесу и на склонах под землей живыми соками наливаются степные шампиньоны и вкусные как птичье молоко однобочки.

 

Толстеют, здоровеют, пухнут, растят пузо, наедают морды, пробивают круглыми бошками почву и кричат мне: 

"Авель Германович!!! Авель Германович!!! Мы же тут все давно под соснами и в траве зеваем, песни поём, хороводы водим, входим в тело. Иди к нам скорее, режь нас под корень, глотай живьем! Мы ж с тобой одно целое, одни книги читаем, на одну букву начинаемся, одних телок целуем! Мы давно ведаем, что только такой чел как ты, вспомнив случайно днём, среди обычных своих дел, что на ночном столике, в полной сохранности, ждёт книга, - чувствует прилив счастья. Да и не все ли равно, откуда приходит тебе нежный толчок, от которого торкается и катится душа, обреченная теперь никогда не прекращать движения. Такшьт не засиживайся допоздна, не ленись попусту, не филонь, не шалопайничай, не сиди сложа руки - точи ножи!"

 

Мои дорогие сильно пьющие леди и джентльмены, бабы и деды, прекрасные девы и нетрезвые пацаны, а также друзья и друзяки, докладываю!   

 

Хороша то как и беспокойна октябрьская крымская ночь. Даже гопак не танцуется.

С середины неба вниз падает крупный дождь, с юга на север дует богатырский ветер. Необъятный небесный свод раздался, раздвинулся еще необъятнее. Горит и дышит он. Земля вся мокрая как собака; и чудный воздух и прохладно-острый, и полон неги, и движет океан воспоминания. Божественная ночь! Очаровательная ночь! 

 

Утихли за горизонтом пво "Панцырь", допели в холодном летнем душе соседи, последние алкаши докричались до кого хотели и обо всем договорились, небесные мопеды и беспилотные фиксации угомонились, стихли взрывы, догорели трансформаторы и нефтебазы. Недвижно, вдохновенно стали в озаренной самородным небесным светом склоны горы Тэпэ-Оба, полные мрака, и кинули огромную тень от себя.

 

Черное море уснуло. Весь ландшафт спит. А вверху, где особенно мокро и сыро, все дышит, все дивно, все торжественно. И у нас на душе все тоже необъятно, и чудно, и толпы серебряных видений после литра-виски-на-двоих стройно возникают в ночной глубине. Божественная ночь! Очаровательная ночь! 

 

Проходите дорогие гости, располагайтесь где кому удобно, сымайте трусы с головы, наливайте, присаживайтесь, мы сейчас опять напишем что-нибудь. Про  осень, к примеру.

 

Ведь мир прекрасен и удивителен, если антидепрессанты и алкоголь подобраны правильно и все в этом мире  возможно, пока деревья в саду, обнажаясь, как дева перед юношей,  лепечут желтеющими листьями, будто сердясь и негодуя, когда прекрасный южный ветреник - ночной ветер, подкравшись мгновенно, целует их лоно. 

 

И нет бы нам на этом пункте перестать мечтать и размышлять о главном, повернуться на правый бок и тихо погрузится в бездонный океан очень даже переносимой лёгкости бытия. Но не случилось. В мозг ужом подло заползла  мерзкая мыслишка о том, что раз уж нихуя не спим, то можно встать, дойти до стола, зажечь свечу, плеснуть себе в бокал остатки ячменной и, одновременно, (у нас так всегда) - еще одна, покрупнее и поядовитей, о том, что вская метафора содержит в себе росток спекулятивной метафизики, которая в свою очередь хранит внутри зерно тоски, именуемой народом вельтшмерцем [вселенской печалью (нем.)]. 

 

Исходя из вышеизложенного и вышенаписанного, надеюсь вы узнали, усвоили и поняли, что наша прекрасная, умная голова на ощупь очень мягкая - и потому её и гладить и держать в руках удобно. На пару с такой головой можно передумать все мысли, которые посещали людей за время их жизни, вспомнить всё нами забытое, пережить всё неизвестное в течение своей пустой дороги экзистенции, - движение ног, дождь, ветер и солнце всегда настраивают сознание в податливой, нежной ленивофилософской незаселённости и развивают силу в полном любви и всепрощения сердце. Такшьт чтоб вы там не думали и не говорили, а красота - она страшная сила.

 

Всем миру мурр. Один индийский принц увидел одного старика и одного мертвеца и понял ВСЁ. Мы то же самое видим каждый день и ничего не понимаем. Поэтому не заморачивайтесь.

1.

Мои дорогие сильно пьющие джентльмены, леди и прекрасные девы! Не знаю, кто вас научил плеваться и что вы там себе думаете, но бонжюр [здравствуйте (фр.)], однако.

 

Скажите нам, вы считаете это прекрасной идеей - разрушить горы, построить дома; останками гор засыпать море - и опять понастроить дома, попутно поубивав людишек, которые там жили до начала дегораризации... Большинство наших знакомых из самых обычных, согласно опросам Левада-ада до сих пор думают, что это хорошо.

2.

Хочу заметить, что по Декарту - французскому философу нового времени, думать вообще пздец как трудно. И мы согласны. Ведь в мысли нужно за что-то держаться, чтобы не упасть. Всё как в движущемся вагоне метро, ибо мысль есть непрерывное движение и нет никакой гарантии, что из одной нашей мысли может последовать следующая в силу необходимости, в силу какого-то рассудочного акта или умственной связи. 

 

Не каждый знает, но все существующее должно непрерывно превосходить себя, чтобы оставаться собой в следующий момент времени.

При этом то, что мы есть сейчас, не вытекает из того, чем мы были перед этим. А то, чем мы будем завтра или в следующий момент, не вытекает из того, что мы есть сейчас. Значит, и мысль, которая возникает в следующий момент времени, там не потому, что начало ее или кусочек есть у нас в голове сейчас. Она там, потому, что наша мысль желает быть там а не где-то здесь. Она словно камень Шопенгауэра, который падает вниз, потому что так хочется камню.

 

Замечу также карандашом на полях, что наша ленивофилософская голова - очень странная штука. С виду небольшая, красивая, идеальной формы, волосатая, а внутри похожа на огромный встроенный шкаф с ящиками, ящичками, и полочками, забитый чем попало. Лишние знания, сухие катышки идей, бесполезная информация, бредовые образы, мудрые мысли, ироничные метафоры, саркастичные апокрифы забивают эту конструкцию сверху донизу. А чего-то действительно важного, необходимого не раскопать, хоть тресни.

 

Вот к примеру сегодня сидим мы утром на кухне, смотрим в окно на осень, грустно пьем коктебельской Бастардо и считаем глотки, мысленно уговаривая себя:

- За маму

- За папу

- За традиционные ценности

- За прекрасных дев, что любили нас

- За  гномиков

- За муррр во всём мире  ...         ...

 

И тут Бастардо заканчивается. И это, короче, забивает ключевой несущий гвоздь в наш небогатый, я бы чесно сказал - нищебродский гроб. И мы всей нашей дорогой редакцией, всем нашим духовно фильдеперстовым кагалом вдруг отчетливо так понимаем, что наша жизнь никогда теперь не станет прежней.

 

У нас просто от подобных дум язык отнялся. 

Иногда, кто помнит, бывает так, что не знаешь, чего соврать. Ну вот, например, папа вдруг спросит вас: "Почему руки в крови, где брат твой?".

 

Или, допустим в университете, на экзамене по истории КПСС. Язык вроде не отнялся, а мозг уже да. Вот и начинаешь языком наяривать, а уши в это время охуевают от сказанного.  А чтоб язык, как севодня случилось, отнялся - только один раз было. Почти как секс.

 

Пардонес муа [простите (фр.)], если для кого это удар выше пояса или дешевые понты, уводящие всех нас в пучину безудержного умственного разврата и расходящегося во все стороны косоглазия. Хорошо, хоть в пучину тупоумия не сведут, поскоку большенство наших добрых сограждан в ней уже и так навеки поселилась..

 

Как говорит старая народная мудрость: Всякому псу выпадает свой день, а псу-молодцу даже два. Если кто не понел, то пес-молодец - это наша дорогая редакция.