Брунгильде не спалось. Душно. Воздуха! Воздуха! Тяжёлые сны обволакивали её то гнусным запахом погонь, то тяжёлой пылью обрушившихся сводов родительского шале. Потрескивал фитиль свечи в медном шандале; в предрассветные часы древний замок поскрипывал стоптанными половицами, журчал неисправной канализацией, шептал тысячей едва слышных голосов. Снова и снова Брунгильда мяла потную пуховую подушку, металась под тяжёлым стёганым одеялом, стенала от бесконечных кошмаров, и вдруг резко проснулась, как от удара кнутом: в полумраке к ней кто-то шёл. Она села в постели, суетливо перекрестилась слева направо, с ужасом вглядываясь в дальний угол спальни, едва различая контуры старинного платья с кринолином, старомодный чепчик, лохмотья лионских кружев, но вместо лица — мрак, чернота, тусклый свет свечи не позволяет разглядеть... Тем временем силуэт неизвестной женщины неторопливо приближался, шурша складками роскошного наряда, изящно двигаясь в изысканной манере, принятой при дворе Людовика XIV. Брунгильда в ужасе сжалась в комочек, подтянув край одеяла до самого подбородка, впившись в мягкую ткань так что побелели ногти, боясь увидеть то, что не дозволено видеть, и одновременно желая узнать, распознать, объяснить себе, что это всего лишь очередной кошмарный сон в жаркую июльскую ночь; и вот женщина прошла уже полпути по громадной комнате, слабый свет свечи пал на её лицо: прогнившие щёки, оскаленные зубы, мёртвые глаза, в которых копошатся жирные бледные черви; куски гнилой зловонной плоти грозят отвалиться со лба и костлявых пальцев, придерживающих громоздкий кринолин, и в мёртвой тишине слышен только скрип половиц с каким-то омерзительным прихлюпом-всхлипом при каждом шаге этого инфернального кадавра... Брунгильда усилием воли набрала в лёгкие как можно больше воздуха, переборола комок в горле, и отчаянно, дико, затравленно, с невообразимым облегчением, завизжала.
* * *
Сбежались слуги; престарелый отец семейства, превозмогая подагру, тоже спустился из своей спальни. Брунгильду била крупная дрожь, она даже не могла отпить воды из стакана, услужливо принесённого её любимой горничной, и расплескала почти всю воду на постель. Её спрашивали, что случилось, но она не могла ответить, только показывала пальцем в угол комнаты, где стоял старинный резной шкаф, и бормотала, "Ы... Ыыы...". Юный Готтфрид, несмотря на поздний час, безупречно одетый в дорогой двубортный костюм и крахмальную сорочку с галстуком (он всё это время играл в карты в библиотеке с заезжим баронетом, у которого накануне сломался автомобиль) приказал послать за доктором для сестры; Брунгильда металась, стонала, но не могла вымолвить ни слова; её бешеные глаза и мертвенный цвет лица вселяли леденящий кровь ужас в сердца домочадцев. Её пытались усмирить, обнять, успокоить, но она вырывалась, по-звериному скалилась, пыталась замотаться в одеяло, как в кокон, а когда её пытались размотать, огрызалась и кусалась, как волк, и вопила нечеловеческим голосом.
* * *
Доктор, благодушный розовощёкий толстяк с бакенбардами, протянул руку к Брунгильде, и она его тут же отчаянно укусила за пухлую ладонь. Доктор ойкнул, но тут же попытался погладить Брунгильду по плечу, за что она ему чуть не откусила мизинец. "Что ж, господа,", стараясь не показать боли, сказал доктор, "с прискорбием вынужден констатировать, что Брунгильда в силу неведомых современной науке причин лишилась ума. Придётся послать в Зальцбург за санитарами из местной психиатрической лечебницы". Людвиг, отец семейства, побагровел и заревел, "Да вы в своём уме, доктор Шварценберг? Мою дочь, и в больницу? Да я вас... Не знаю, что сделаю! В рудники сошлю! На галеры! Продам в рабство в Южную Америку!" От этих яростных слов одна из горнишных упала в обморок, и её пришлось унести в людскую и отпаивать шнапсом.
Доктор с достоинством выдержал яростный напор старого графа, и благочинно ответил, "Что ж, можете её запереть на чердаке, как Джейн Эйр из того английского романа, или кого там держали на чердаке, точно не помню... но тогда учтите — рано или поздно она спалит ваш замок — мерзейшее местечко, кстати — ко всем чертям. Честь имею". Засим он откланялся с таким ледяным равнодушием, что ещё одна горничная лишилась чувств; её тоже унесли отпаивать шнапсом — и только старая Клотильда, выняньчившая три поколения графов фон Гольц, печально качала головой, сидя на грубой деревянной лавке, и приговаривала вполголоса, "Нехорошие вещи творятся в замке, нехорошие. Надо бы послать за пастором, пока не поздно."
* * *
Тем временем Вольфганг, щуплый мальчик десяти лет от роду, одетый всего лишь в лёгкую ночную сорочку, в ужасе бежал по полночному лесу. Вдалеке выли волки. Среди макушек мрачных сосен бледнела луна. Хрустели под босыми ногами сухие ветки, шелестела старая хвоя, и впивалась тысячами игл в нежные истерзанные ступни ног. Хриплое дыхание, удушливый страх, холодные пальцы щекочут спину. Он бежал и бежал, спотыкаясь, падая, хрипя, оглядываясь, не зная, кто он, где он, как он тут оказался, и только одна мысль в голове: "Прочь, прочь, прочь отсюда!". Выбежав на опушку этого кошмарного леса, он увидел вдалеке огни: замок. Мимо, по дороге, пропыхтел автомобиль с откидным верхом: мелькнуло добродушное лицо с бакенбардами, искажённое судорогой боли: человек перематывал окровавленную руку носовым платком. Вольфганг хотел крикнуть, "Помогите!", но автомобиль уже скрылся вдалеке, издевательски глядя назад красными, как глаза вервольфа, огоньками на задней части лакированного кузова. Вольфганг посмотрел вслед, всхлипнул, и что есть сил, со страхом оглядываясь на ужасный лес, побежал к замку.
* * *
Вольфганг принялся что есть силы колотить в дубовые ворота замка — кулаками, израненными пятками, даже головой — и вопить, "Хильфе! Хильфе!". Старая Клотильда с трудом отодвинула массивный кованый засов, и с недоверием посмотрела на мальчика. "Хильфе!" — просипел он. "Ах ты, деточка, что же случилось с тобой?", жалостливо пробормотала Клотильда, вышла за порог, и взяла Вольфганга на руки, как младенца; "Ганс! закрой ворота!", неожиданно громко рявкнула она на молодого придурковатого конюха, который слонялся по двору замка, поднятый всеобщим переполохом, но так и не сообразивший, чем он может помочь господам.
"Хильфе..." пробормотал Вольфганг, очутившись в тёплых дряблых объятиях старой Клотильды, уже скорее по инерции, чем из смысла, и инстинктивно уткнулся носом в вялую сиську старой няньки.
* * *
Старая Клотильда решила не докладывать господам о странном мальчике, потому что они и так были перепуганы внезапным сумасшествием молодой Брунгильды — кто бы мог подумать, такая милая молодая девушка, любимица и родителей, и челяди, вдруг сошла с ума! — вместо того чтобы доложить о безвестном мальчике в ночной сорочке, Клотильда отнесла его в свою каморку в подвале, и уложила на свой соломенный тюфяк, прикрыла тряпками, поцеловала в щёку, и он тут же засопел сном невинного младенца. "Бедняжечка, был бы он мой сын!", с тоской подумала Клотильда, перекрестила спящего Вольфганга, и поднялась наверх, в господские покои, чтобы посмотреть, как обстоят дела с несчастной Брунгильдой и старым графом Людвигом фон Гольц. Брунгильда уже немного успокоилась, и заикаясь, и поминутно срываясь в отчаянные рыданья, пыталась рассказать про женщину эпохи Людовика XIV, а старый граф скептически качал головой, и категорически отказывался верить в весь этот "болезненный бред", как он изволил выразиться, отчего Брунгильда снова впала в истерику, и кричала, что её никто не любит и все её ненавидят и хотят её смерти, и в итоге расплакалась. Старый граф принялся, скрепя сердце, её утешать, за что она незамедлительно укусила его за мизинец, снова замоталась в одеяло и выразила желание умереть сейчас же потому что её никто не понимает. Граф Людвиг фон Гольц окончательно рассвирепел, приказал всем выйти вон, нарошно равнодушно пожелал Брунгильде спокойной ночи, вышел из спальни, и своим ключом запер её снаружи.
* * *
Время было уже позднее. Брунгильда судорожно замоталась в одеяло, окончательно убедившись, что всё и вся против неё. В один момент привычный и уютный мир рассыпался в прах; никому больше нельзя верить... Инстинкт самосохранения подсказывал ей, что нужно бежать, спасаться, избегнуть этого ужаса, спастись от дьявольского наваждения. Пока не показался силуэт гниющей женщины — а в том, что он вскоре покажется, Брунгильда не сомневалась — надо сбежать! Жить в хижине, доить коз, варить сыр, сажать картофель — и то лучше, чем жить в этом мрачном замке-склепе, где на пуховых перинах спится хуже, чем на соломенной подстилке, где вокруг одни враги, равнодушные и жестокие родители, бесстрастная челядь, сырые своды, старая мебель, призраки, вурдалаки... Прочь! Прочь!
Судорожно Брунгильда рвёт на полоски простыни, связывает их вместе, распахивает окно. В комнату сырым приливом врывается ночной воздух. Стрекочут цикады. Из старинного резного шкафа в углу комнаты слышится скрип: отворяется дверца. Брунгильда, дрожа, стараясь держать себя в руках, привязывает конец импровизированной верёвки к оконной раме, и перебрасывает простынные полоски наружу, на свободу. Дверца шкафа уже совсем раскрылась; виден край кринолина. Брунгильда сдавленно пищит, перемётывается через подоконник, судорожно перебирает простынные полоски, не справляется, и падает в куст крыжовника. Сверху, из освещенного окна, на неё смотрит силуэт придворной дамы эпохи Людовика XIV, и зловредно скалит в лунном свете прогнившие зубы. Вдалеке воют волки.
* * *
Разражаясь проклятьями, ничуть не подходящими красивой молодой девушке в ночной сорочке посреди ночи, Брунгильда выпуталась из куста крыжовника, посмотрела снова в проём окна своей комнаты, но гнилой дамы в кринолине там уже не было. Брунгильда снова нецензурно выругалась, на себя в том числе, что позволила так легко себя испугать — подумаешь, какая-то гнилая старая перечница! Фу! Научилась бы нормально одеваться, для начала! Дура набитая! Червяками своими хотела меня напугать! А папа-то хорош — запер меня, и хоть бы хны ему. Вот нашли бы меня поутру мёртвой, небось, все глаза выплакал бы. То же мне, папахен. Запер меня. Гад. Ну ничего, я вам всем покажу!" — примерно так размышляла Брунгильда, пробираясь через грядки и кусты, пока не наткнулась на Ганса, который страдал от нервного перевозбуждения, и тоже не мог никак успокоиться. Брунгильда не знала его по имени, и поэтому привычно властно рявкнула на него: "Конюх! Где моя няня, старая Клотильда? Изволь незамедлительно отвечать!". Ганс пришёл в ужас, окончательно перевозбудился от такого нежданного явления Брунгильды, и не нашёл ничего лучшего, как выстроиться во фрунт. Он отдал Брунгильде честь, как его учили в лейб-гвардии императора Вильгельма, и щёлкнул каблуками, но, за неимением каблуков на тапочках, произвёл только негромкий "шшух", отчего ещё более сконфузился. "Да ты дурак!", с презрением произнесла Брунгильда, внутренне ощущая, всё-таки, некоторое облегчение от того что снова оказалась в обществе живых людей.
* * *
"Слушай, ты, насекомое," — обратилась к Гансу Брунгильда, — "Я хочу знать, где моя старая добрая няня Клотильда, и если ты сейчас же незамедлительно не ответишь, я скормлю твои кишки папенькиным гончим собакам, а скелет продам в Гейдельбергский университет, на потеху пьяным студентам", и для убедительности топнула ножкой, забыв, впрочем, что она была боса, и грязная жижа ещё больше запачкала её батистовую ночную сорочку. Ганс ответил, "Ы-ы-ы", и смущённо показал рукой на вход в людскую, в подвале замка. "Идиот!" — отблагодарила его Брунгильда, и направилась в людскую, решительно распахнула дверь, и встала на пороге. Вся прислуга при виде израненной колючками, заляпанной грязью, с бешеными глазами и в ночной сорочке Брунгильды, дружно решила сделать вид, что их там никого нет: замолчали, отставили пивные кружки, отложили свиные ножки, и скромно потупили глаза в посыпанный опилками пол.
— Где старая Клотильда? — ледяным голосом спросила Брунгильда.
Несколько жирных от свинины пальцев одновременно указали на дверь в дальнем углу людской.
* * *
Брунгильда решительно распахнула дощатую дверь. В полумраке было видно скромное ложе в нише каменной стены, жалкие тряпки, и мальчик лет десяти, бледный и истощённый. Рядом, на колченогом табурете, сидела старая Клотильда, и с укоризной смотрела на бешеную Брунгильду. Наступила тишина. Слуги в людской боялись пошевелиться. Клотильда смело смотрела в глаза своей бывшей подопечной. Брунгильда захлопнула за собой дверь и прислонилась к неё спиной. Из-за двери стал слышен переполох: слуги спешно спасались кто куда; послышался грубоватый недоуменный голос Ганса; на него шикнули; всё стихло.
— Я хочу всё знать, — сказала Брунгильда.
* * *
Старый граф Людвиг фон Гольц тем временем давно уже улёгся в постель под просторным балдахином резного красного дерева, и пытался уснуть, но всё ему мерещился то гадкий доктор Шварценберг, то давно покойная графиня фон Гольц, то дочка, Брунгильда, которая лежала в колыбельке и разевала ротик, "уа! уа!". За окнами в свинцовом переплёте завывал ветер; вдруг послышался сдавленный вопль, и почти совсем отчётливо, "Идиот!".
"Вот ведь чёрт, поспать не дадут!" — прорычал старый граф — "Небось, опять слуги балуются. Или это подонок Готтфрид. Вот ведь, родил себе на горе мерзавца. Знала бы покойная графиня... Удушила бы собственными руками, а я помог бы..." — граф протяжно зевнул. И тут же, как будто в рифму, послышался долгий скрип деревянной дверцы шкафа. Граф вздрогнул, наспех перекрестился слева направо. Запахло гнилью, могилой, тленом. "Господи Иисусе, что же это делается?" — проговорил граф вслух дрожащим голосом. "Отче наш, иже еси на небесех..."
Рука в старомодном платье с прогнившими лионскими кружевами на манжетах неспешно отвела занавесь полога кровати графа, ненавязчиво теряя кусочки плоти, обнажая белые костяные фаланги пальцев.
* * *
— Видишь ли, — начала старая Клотильда, по привычке обращаясь к Брунгильде на ты, как к ребёнку — у старого графа раньше была другая жена. Она ему родила наследника, но при родах умерла. Неизвестно почему, но граф мальчика невзлюбил, и отправил на воспитание к иезуитам. Умершую жену он приказал замуровать в стену замка, а чтобы не было видно свежей штукатурки, приказал загородить это место платьяным шкафом.
— Она носила платье с кринолином, и с манжетами лионских кружев. — почти утвердительно сказала Брунгильда.
— Да, деточка... Да. Она обожала бордовый бархат, и лионские кружева. Старый граф платил за них золотом, ничего для неё не жалел. А когда она умерла, уж так на неё обозлился, что она осмелилась его покинуть, "Как она смела умереть, как она смела?" — повторял он, и бегал из угла в угол, и без повода бил слуг, и вообще был сам не свой. И нарочно, в отместку, отказал ей в христианском погребении, а замуровал в стену, и заставил платьяным шкафом, чтобы её душа мучилась за то, что недостаточно его любила. С тех пор Катарина, бедняжка, по ночам ходит по замку... Слава Богу, что к нам, в людскую, не заходит. Тех слуг, что тогда были, граф насильно выслал в Лотарингию, чтобы не могли ничего рассказать, только меня, старуху, пожалел, оставил, но взял с меня клятву, что буду молчать. Но я ведь вижу, что Катарина опять вырвалась, а тебя она ненавидит, ты ведь дочка от второй жены, графини Иоганны... Беги отсюда, деточка, беги, послушай старую няньку, беги скорее!
Тут обе вздрогнули: вдалеке послышался душераздирающий вопль, исполненный отчаянного ужаса.
* * *
Старый граф фон Гольц бежал по тёмному сырому коридору замка, не разбирая дороги, и только кричал, А-А-А-ААА!!! Он спотыкался о пороги, бился головой о косяки, и кричал, кричал, кричал. На лестнице споткнулся, кубарем свалился, но не переставал кричать, и пытался бежать, идти, ползти, хоть как-то спастись от кошмара Катарины фон Гольц, с которой он так бесчеловечно обошёлся, и чем дальше он бежал, тем ближе была она, когда-то красивая, говорившая по-французски и по-польски, изысканная, развратная, она доставляла ему самые разнузданные удовольствия, но сейчас она, сгнившая, протухшая, омерзительная, вырвалась из цементного плена, и жаждала его, Людвига фон Гольца, незамедлительной смерти. С прихлюпами, с какими-то непристойными присосываниями, она неторопливо шагала вслед за ним, и шептала сгнившими червивыми губами, "О, Людвиг! Куда же ты, Людвиг? Ихь либе дихь, Людвиг. Комм цу мир, майн шатце!", а граф бежал, спотыкался, падал, вставал, и снова бежал, и седел на глазах.
* * *
— Ганс, седлай лошадь, сейчас же!
— Чиво?
— На галеры захотел, мерзавец?
— Да ладно, барыня, не извольте беспокоиться, щас всё сделаем.
Ганс, протирая глаза, поплёлся седлать лошадь. Брунгильда в самом лучшем своем платье, со всем золотом, которое смогла наспех найти, в кошельке, с ужасом поглядывала на замок. Там, а главном зале, у подножия парадной лестницы лежал без чувств старый граф фон Гольц, совсем седой, неестественно вывернув шею, а наверху стояла сгнившая, отвратительная и яростная Катарина фон Гольц, неописуемая в своём мертвяческом гневе, а внизу стояла бесстрашная старая Клотильда. "Графиня, я за вас молилась каждый Божий день. Пожалейте нас. Пожалейте себя. Не надо больше смерти, госпожа. Я смиренно прошу вас об этом". Водянистые глаза старой Клотильды наполнились слезами. "Катарина, я ведь всегда любила вас, вы же знаете. Не надо больше зла".
* * *
— Жив ли мой мальчик? — замогильным голосом спросила Катарина.
— Да, жив, Ваше Сиятельство — спокойно ответила Клотильда.
— Где он?
— У меня в каморке. Сильно измучен, Ваше Сиятельство. Я не знаю, что его привело в замок именно в этот день. Точнее, ночь. Я очень хотела позвать пастора, но кто я такая, чтобы приказывать.
— Вот и правильно, добрая моя Клотильда. Не надо пастора. Я всегда ненавидела этих дурноумных святош. Покажи мне мальчика, Клотильда, и я смогу навсегда упокоиться в мире; в том мире, что лучше этого.
Катарина спустилась по лестнице, переступила через труп графа фон Гольц, и сказала Клотильде, "Веди."
* * *
Без смущения и страха старая Клотильда повела гниющую зловонную Катарину фон Гольц через парадный вход, через внутренний двор, в людскую, откуда вся прислуга давно разбежалась по углам и закоулочкам; потом дальше, в свою каморку, где мирно посапывал на грязных тряпках Вольфганг — бледный, измученный, израненный.
— Сыночек... — совсем по-человечески произнёс кадавр Катарины фон Гольц, и гнилостные пальцы нежно поправили разметавшиеся по подушке кудри спящего мальчика, — сыночек... Клотильда, я тебе верю. Ты должна сделать так, чтобы именно он стал следующим графом фон Гольц, раз уж я убила своего мужа. Я уже вижу его в том мире, и сладко там ему не будет, это совершенно точно. Клотильда, я могу рассчитывать на тебя? Я даже готова пожать тебе руку, но не уверена, что это будет тебе приятно.
— Как будет угодно Вашему Сиятельству — смиренно ответила старая Клотильда.
— Я верю тебе, моя старая, добрая, честная, искренняя Клотильда! — сказала Катарина фон Гольц, ещё раз погладила сына по голове, и вдруг начала растворяться, таять, рассыпаться, и только успела ещё раз сказать, "Я верю тебе, Клотильда! Не забудь!", и совсем распалась, распылилась, превратилась в шипящую булькающую лужицу рядом с бедняцкой кроватью.
Мальчик внезапно очнулся, и ясным голосом спросил: "Где я? Где моя мама?" Клотильда встрепенулась, обняла мальчика, сказала ему, "Вы в безопасности, граф фон Гольц. Вы в полной безопасности. Ваша матушка только что поручила мне заботиться о Вас. Ваша сестра тоже в безопасности, она сейчас по дороге в Берлин. Ей так лучше. Придёт время, и Вы с нею познакомитесь".
— У меня есть сестра? — с удивлением спросил мальчик.
— Да, есть. Удивительная барышня. А пока что спите, граф.
КОНЕЦ.
