Сказали, что чересчур много интимного выставляется на публику.
Хм. Поддаться побуждению и сделать всё наоборот?

К примеру, о сексе. Или, точнее, о мужском теле, и вообще, о мужчинах.

Тонкая кожа. Чтобы при любых бытовых движениях играли мускульные волокна. Не надо выпуклостей; нужна сила и твёрдость. Любой человек, который спал с культуристом, знает, каково это — барахтаться в океане расслабленных мыщц. (особенно забавно дёргать за соски — прим. внутреннего голоса).

Лицо. Кому нужны развращённые, разнеженные, разъеденные кислотой-сигаретами-коньяком-ночноклубовым-пивом-и-разнузданным-сексом-в-пять-утра ряхи московских геев? Никому. Поэтому геевская Москва и жрёт приезжее твёрдожопое мясо за обе щеки, да ещё и добавки просит, но мы не будем вдаваться в социальные аспекты. Лицо должно быть лицом, а не изъезженной подъездной дорожкой к портативному туалету. Хотя, конечно, внешность обманчива, но в это, опять же, нет нужды вдаваться.

Одежда. А-а-а-а! Ненавижу обувь красного цвета. Почти всегда — или, точнее, всегда — готов убить. Обладателям красной обуви просьба сразу пойти нахуй, потому что я вас ненавижу. Когда-нибудь я стану маньяком, выслеживающим краснообувных геев и убивающим их в особо... не будем вдаваться в это.

Ну, до кучи, смешны всякие там скейтбордисты, бейсбольбные кепки, и прочие увлечения молодёжи. (блять, я старик — прим. внутреннего голоса). Наверное, они сексуально непривлекательны потому что кому-то привлекательны в профессиональном смысле. Типа, всяким другим скейтбордерам. Кто куда выше прыгнет и кто где сломал лодыжку. Свет и любофь.

* * *

Мужское тело, да. Такое непостижимое сплетенье жил и мускулов. Эти таинственные соски. Горяченький животик, если погладить, едва касаясь ладонью. Чудесные бицепсы-трицепсы, которые напрягаются, если попросить и сказать "пожалуйста". Это же так интересно. Почти как пускать кораблики в ванне. Непостижимая подростковая неотвратимость. Переменчивость плоти. В каждой клеточке кожи заложен восход-расцвет-закат. Подростки вообще самые интересные люди в мире, но только если их рассматривать издалека, созерцательно. У них же свой мир, куда нельзя попасть. А вот взрослые, они тусклые, как позапрошлогодние огуречные банки — ну, мускулы, ну, красивые глаза, но все равно неинтересно. Пнуть в глаз, плюнуть в пах, и всё. Быть взрослым вообще неинтересно. В это тоже не надо вдаваться.

Та самая Даша, которую всем лиру едва не спасли в 2003 году, однажды убила меня на месте, рассказав, что она любит своего мужа, потому что можно "ему уткнуться носом в потную подмышку", причём, это, кажется, была цитата из шолоховского "Тихого Дона". Сжечь бы эту книшшку. Любимому парню я буду выносить судно, но утыкаться в подмышку, извините, — но, с другой стороны — ... (молчу) — хотя, впрочем, как знать, что лучше — замужество за вечно пьяным мужским телом, которое бьёт собственных младенцев об стену, когда они мешают пить пиво, как имеет место быть в упомянутом случае, или одиночество на четвёртом десятке лет, без детей, и когда сдохнешь скоро — в это тоже лучше не вдаваться.

Всё хочется удариться в поэтическое описание восхитительности мужского тела, но никак не удаётся. Может, и не надо. Натуралы разберутся между собой, а геи сами друг другу вообще в хуй не впились.

Но как же хороша шероховатая кожа под ладонью, как чудесны верёвочные мускулы, и простой жар, как от печки, от каждой клеточки кожи ног, и это неповторимое сочетание костлявости и расхлябанности. Дыхание диафрагмы. Подрагивание пальцев ног. Твёрдость сосков, ibid. Изящество изгибов ключиц. Трогательные мурашки по молочно-белой шкуре (а какой ещё синоним слова "кожа"?). И невыразимые словом содрогания тела, когда нечто белое летит, чтобы шмякнуться в стену. Плюхнуться, клякнуться. Откуда слово "клякса". И стыдливые лизки. Или молчаливые глотанья. Какая разница, что делать с субстанцией (идеально подходит английское слово stuff).

Пока этого нет, можно всю жизнь отдать за обладание оным.
А после свершившегося факта обидно за наебательство.
Я же вовсе не этого хотел, а чего-то другого.

Найти бы кого, ради кого жить.

gobbledygook (1944) — официальный, бюрократический, корпоративный язык.
Выражение до сих пор широко используется в английском. Примеры:

It's all gobbledygook to me.
Then he got lost in verbiage and gobbledygook.

Интересно происхождение. Впервые в такой форме это слово появилось в 1944 году в речи некого Мори Маверика (Maury Maverick), директора американской компании с идиотским названием Корпорация Маленьких Военных Заводов* — что само по себе уже шикарный пример ужасного gobbledygook. Ранее было известно слэнговое выражение gobbledegoo, означавшее проститутку, специализирующуюся на оральном сексе, которое, в свою очередь, было примером лексикализации разговорного выражения to gobble the goo, а его можно примерно перевести на русский как "пожирать интимный орган".

Следует признать, что такая эволюция смыслов вполне оправдана, поскольку поток речи официальных лиц едва ли бывает более осмыслен, чем невнятное почавкиванье ртов, занятых оральных сексом. Чавк-чавк-чавк, а толку ноль.

________________________________________
* Smaller War Plants Corporation

(с) here.

Infobia — фобия недостатка информации, или, наоборот, избытка информации. При чрезмерном избытке оной переходит в knowledge pollution, "засорение знанием". Существует также noise pollution и light pollution, но это не имеет отношения к крупным корпорациям.

Недавно британский подросток выиграл дело против магазина запчастей, от которого было чересчур много света, что мешало подростку наблюдать звёзды в телескоп. Суд запретил магазину автозапчастей зажигать свою неоновую вывеску по ночам. Вот это и зовётся light pollution. Что касается noise pollution, то тогда пришлось бы уничтожить весь наш город.

К вопросу о налогах и бессмысленности оных. Некоторое время назад в московском метро предприняли проект, "чтение стихов русских поэтов". Если верить газетам, чтение стихов Баратынского и Фета должно было "снизить уровень агрессии среди пассажиров, задать им заряд бодрости, оптимизма, и позитивного отношения к действительности".

Я пару раз слышал этот чудовищный кошмар — неплохие стихи, читаемые голосами дикторов советского телевидения образца 1975 года через металлические динамики, более приспособленные для скрипучих воплей дежурных по эскалатору, "мущщина, срочно снимите ребёнка с поручня!". Пыль, грязь, сальный синтепон, грязное стекло фонарей, мужики пьют пиво, и тут включается металлический голос, —

Мне не спалось. Томителен и жгуч
Был тёмный воздух, словно в устьях печки.
Но всё я думал: сколько хочешь мучь
Бессонница, а не зажгу я свечки.

Или что-то типа того.

Мужики продолжают пить пиво и ехать по эскалатору. Тупые девочки-подростки продолжают свиристеть про Диму Билана. Тучные бабки продолжают цепляться за свои тележки с огурцами и картошкой. Зато фонды освоены. Бабло осело. И можно написать в газетах про "заряд бодрости и оптимизма".

А эскалаторы длинные. Вроде и хочется заткнуть уши от Большого Брата, который спиратил Фета и Баратынского, и превратил их в металлические громыхания; и вроде бы неудобно на людях уши затыкать, и неизвестно, куда деваться от этой мерзости.

А как красиво, должно быть, всё это выглядело на официальной бумаге с двуглавыми орлами: "оздоровление, разрядка обстановки, поднятие настроения, улучшение самочувствия". И федеральные миллионы — жух, жух. Потому что красиво звучит.

— На что деньги потратили?
— На заряд оптимизма и терпимости для известных
своей раздражительностью пассажиров московского метро!

И никто не спрашивает, отчего же так грязны ступени, двери, платформы метро, панели эскалаторов, их ступени, да и весь этот прославленный гранит и мрамор.

Зато есть стихи, и статьи в газетах про то, как главу рекламной фирмы которая отвечала за рекламу в метро сволокли в прокуратуру, и грузовиками вывезли слитки золота с его рублёвской виллы, но потом газеты магически замолкают, и становится больше рекламы на сводах, и больше грязи на стекле, металле и мраморе. И стихи. Которые, впрочем, я уловил от силы раза два-три. Получается, по миллиону рублей за каждый раз, государственных денег, если рассчитывать получательскую стоимость. Как всё занимательно всё вместе получается, если посчитать.

А Гаев демонстративно отказывается переименовывать "Библиотеку имени Ленина" "Улицу Подбельского", и "Войковскую", на основаниях "исторической достоверности", притом даже, что никакой библиотеки имени Ленина уже и не существует давно. Библиотека Ленина — в Симбирске, в 1880 году, в деревянном домике, и едва ли могла претендовать на звание главной библиотеки России. Подшивки "Нивы", гы. "Как правильно скипятить молоко в Петербурге". Румянцев основал библиотеку, Румянцев, а не вонючая конская вожжа Ульянов.

to kick dead whales down the beach — буквальный перевод, "пинать мёртвых китов по пляжу"; значение: заниматься тяжёлым, отвратительным проектом, который, даже в случае успеха, оставит всех измазанными в грязи и дряни. Пример: advertising this thing in Europe felt reallу like kicking dead whales down the beach. Происхождение в объяснениях не нуждается.

Хм, предисловие: речь сотрудников больших корпораций порождает громадное множество идиом, фигур речи и слэнговых слов. Для сравнения: речь русских программистов, или менеджеров, типа "кирпичный завод" в значении "Кремль". Щас в Англии вышла антология корпоративных идиом и словечек. Ниже можно высказать мне всякое свое негативное отношение, а пока что нейтральный контент: застреливание щенков, пинки мёртвым китам и прочие реалии корпоративной (тьфу бля) жизни.

to shoot the puppy — буквальный перевод, "пристрелить щенятку"; значение: принять неожиданное, рискованное решение, о котором раньше и нельзя было подумать. Пример: We're screwed, but I'm not going to be the one to shoot the puppy. Другой: So, you either shoot the puppy, or the whole thing goes down the drain.

Любопытно происхождение. В 1980-х Чак Баррис, продюсер американского ТВ, любил порассуждать о будущем индустрии развлечений — как далеко смогут зайти телезрители в погоне за деньгами или славой. В итоге он придумал программу, где ребёнок будет держать за уши щенка, а зрителям будет предложено застрелить щенка за определённую сумму денег. С каждым выпуском программы сумма должна была понижаться, чтобы выяснить, найдётся ли в конечном итоге телезритель, готовый застрелить щенка забесплатно, просто ради того, чтобы на 15 секунд появиться на телеэкране.

К вопросу о введении очередного налога, на бездетность. Разумеется, это очередной сон разума нашего жырного тупого блядского правительства. Предлагаю такой способ восстановления справедливости: налог платить, но ежемесячно уничтожать государственной собственности именно такой стоимости, сколько взимается налога, с которым ты несогласен. Грубо, но справедливо.

Правда, выбор государственной собственности для заслуженного уничтожения непрост: если сжечь лифт или подстрелить троллейбус, то государству вреда не будет никакого, а вот жители 16-этажки проклянут твою душу так, что она ещё долго будёт тлеть после Судного дня. К тому же это не федеральная собственность, а городская. Или вообще муниципальная.

Тогда будет проще вообще не платить налогов. Вот мой отец никогда их не платил, с момента падения СССР (кстати, а в СССР были налоги?). Строил себе и строил, и всё наликом; нафига нам чужие? Я платил налоги, но только если их насильно забирала бухгалтерия. За переводы, уроки английского, или за время работы в посольстве я не заплатил тупым жырным ряхам в галстуках ни копейки.

Пусть они сначала научаться тратить деньги, а не разворовывать, бросать на ветер в виде бессмысленных "национальных проектов", или финансировать кадыровскую администрацию или оппозицию на Украине. Пусть перестанут наконец кормить бесчисленную армию министерств, комитетов, федеральных агентств, парламентских комиссий и зажравшихся силовых ведомств.

Римляне, конечно, брали налоги — они их едва ли и не изобрели — но зато взамен они строили дороги, мосты, бани, водопроводы. Где газопроводы в российских деревнях? Где дороги? Где мосты за пределами МКАД? Там же в каждой колдобине убиться можно. В страну валит потоп нефтяных денег; численность чиновников равняется всему населению Российской империи при Петре Первом, но в стране до сих пор жить невозможно.

Так как именно, каким способом нам уничтожать государственную собственность. Даже московское метро уже давно стало частным предприятием, ожиревшим на рекламных деньгах, при этом сохраняя статус стратегического объекта. Да и нужно ведь оно нам. Дьявольское какое-то государство — вроде бы оно вокруг и везде, но куда ни ткни пальцем — частная собственность, а государства вроде как и нету, кроме как по телевизору.

Хочу негатива. Положительные или нейтральные комменты будут удаляться. Кто-то сказал, что комплименты говорить куда легче, чем гадости. Если вам есть что сказать мне неприятного, осудительного, презрительного, неодобрительного, и вообще любую гадость — просьба наплевать на сомнения и красочно изложить оную искреннюю гадость в комментах.

Озарим пустыню ядовитыми всполохами.

Проще говоря, я ненавижу всех.
Кроме тех, кто.

А в остальном — резать когтями, раскраивать, разлиновывать ножами.
Плевать, разодрать, пнуть в печень, засунуть кулак в глотку, выдрать трахеи.

Я не очень добрый. Совсем не добрый. Я этого не делаю, но почти готов сделать.
Эта вечная, вечная грань, между "почти" и "уже". Но хотеть — в том тоже есть значенье. Но уже знакомо — если начал бить человека, то очень трудно остановиться. Не буду говорить про него, чтобы никто ничего не говорил. Между ним и собой, я не знаю, кого именно должен убить. Кто-то должен уйти, и кто же будет решать, кто именно уйдёт. По логике вещей, сдохнуть должен я, как более слабый, но отчего-то так не получается. Убийство по законам жанра не получается, и вся постановка летит к чёрту. Я не хочу его убивать, потому что я его люблю. Я не ухожу, и не сдаюсь. Рыдать в лесах, это не значит сдаваться. А ведь надо как-то решать. Но ведь и убить его я не могу. Что, потихоньку сдохнем в городских инсулах. В тараканьих квартирных коробочках. На крайняк, я могу убить себя по-скорому. А ты умрёшь по-королевски, долго впитывая масла и слёзы родственников в провосковлённый хлопок.

Давай откажемся друг от друга и в смерти, давай разъединимся, разорвёмся, расклеимся, и пусть у каждого смерть будет по-своему, спокойно, как положено, но я хотел бы родиться обратно, где есть ты, где живешь ты, чтобы жить рядом с тобой и быть ради тебя.

Кстати, вскоре и в ближайшем будущем
обещается быть очень много русского мата.

Трудно резать сырое мясо трубочками для коктейлей, да.

Любопытно отметить, что, когда я в шоке, я полностью игнорирую внешний мир со всеми его сооружениями и обитателями, и, даже если в терем Госдумы врежутся три самолёта, а на панели Новослободской улицы ко мне подползёт Фрадков с волокомыми по асфальту кишками, они оба получат дежурный пожим плечами и звонок на 02 и 03. С другой стороны, друзья всегда получат всё, что я могу отдать, и даже без волокущихся кишок и взрывающихся этажей. (Кстати, если Лужков сможет снести до кучи и Госплан-Думу, то его стоит увековечить в чём-нибудь.)

Не то что бы я стал пинать носком ботинка кишки гипотетического выпотрошенного Фрадкова, или медленно размазывать их по асфальту каблуком, как то стоило бы сделать, — мне будет просто всё равно. Блять, в равнодушии я страшен. Это вообще отдельная пропасть, равнодушие. И христианство нихуя не может замазать эту пропасть. То есть, кто-то всегда бросается залатывать кишки гипотетическому Фрадкову. А кто-то рядом ждёт троллейбуса, чтобы доехать до Савёловского вокзала. Впрочем, я уже признавался, что я меняю стороны достаточно часто, и сам хуею по этому поводу. Щас я точно бы ждал троллейбуса. И злился бы на вопли боли бывшего (или он ещё настоящий?) премьера, что он разрушает моё наслаждение вечером, любование звёздами и вообще радость от приятного вечера.

Впрочем, он аппаратчик. Вот бомж получил бы полное внимание (если бы от него не очень сильно воняло водкой). Антифашистам могу сразу сказать, что смерть от водки естественна, и нет смысла с нею бороться. Водка убивает быстро и качественно, и всегда видно, где она побывала. В чём разница между гипотетическими Фрадковыми и бомжами, я не могу сказать. Разве что последние менее отвратительны.

Далее будет больше мата, цинизма, зверизма, и наплевательства;
непонимания, метания, разметательства, и отчаянного живодёрства.

.

Лёгкий шок прошёл, истерика улеглась.
В ближайщее время — только английские идиомы,
и душераздирающие сцены жесткости из античного мира.

Приступы необоснованного страха вернулись обратно; хуже чем раньше.
Ничего личного, пожалуй, писать не стоит, да не о чём писать.

Emotional wasteland. Кажется, слово wasteland изобрёл
один американский поэт, но это слово отберу у него себе,
тем более что всё равно уже давно умер и ему всё равно.

Он всё равно всего лишь выдрал дефис между словами,
и, благодаря этому, его слово попало в словарь Уэбстера.

Wasteland, wasteland, wasteland. Emotional wasteland.
Остальные механизмы личности работают как всегда,
на механическом таком автопилоте.

* * *

Как же мне нравятся латунные "телеграфы" старых пароходов — разумеется, я ни одного из них не видел в реальной жизни — циферблаты белейшей эмали, красивые викторианские цифры, буквы; выпуклые стёкла; ручки переключения с рукоятками тикового дерева; и вокруг — латунь, латунь. Кто когда-нибудь оттирал ювелирным порошком редкую советскую монету, знают, что такое латунь. Царская медь — безобразно красного цвета. Серебро — надменно-прохладное. А латунь, золотистая, тёплая латунь. Раньше, когда сотни тысяч чумазых шахтёров довольствовались жалованьем в пару шиллингов в месяц, латуни было море. Гы, опять море. И шахтёры. Не берите серьёзно. Просто подсознательные попытки оторваться от wasteland. Любыми средствами.

От этого человека у меня навсегда останется дыра. Я теперь человек с дырой. Чёрной, непрозрачной дырой где-то между узлом галстука и пряжкой ремня. Хотя, вру — галстуков уже год не ношу. ОК, между воображаемым узлом галстука и пряжкой ремня. Ремни пока ношу. Зато дыра реальная.

Какое же всё это дерьмо, всё это словоблядие, вся эта красивость, вся эта прорисовка воображаемых образов. А в реале — полный проигрыш. Потеря. Распад. Пиздец. Какая, нахуй, духовность. Голый щербатый асфальт, и драные сиденья заблёванных автобусов — вот и вся духовность. Вонючие многоэтажки. Вопли пьяных подростков у метро. Тупой гогот раззявленых блядей. Неторопливая расчётливость жирных, вальяжных домохозяек. Омерзительные лампасы на тренировочных штанах рыночных карманников. Блять, ненавижу.

Основать культ нелюбви и безразличия?
Если бы можно было топить печки тоской.
Соплями смазывать маховики и коленчатые валы.
Слёзы жечь в двигателях внутреннего сгорания.

Что бы ещё разрушить.
Но чтобы потом было нежалко.
А то потом обычно жалко.

Впрочем, именно если потом жалко,
то только тогда интересно разрушать.

* * *

Или провоцировать. Да, я трепло, но и провокатор тоже. Если можно спровоцировать конфликт, я его спровоцирую. Чтобы не было недосказанностей, или вежливого молчания. Разумеется, только если конфликт интересен — нет нужды провоцировать ненужного тебе человека. Вот если человек тебе важен, то тогда нельзя оставлять недосказанностей. Видишь брешь — бей. Я сегодня и ударил. И, наверное, правильно сделал. Чем барахтаться в самообмане.

* * *

По крайней мере, если бьешь в бреши, провоцируешь — показываешь, что ты не наивная дурочка в розовых кружавчиках, которая принимает вещи за их номинальную стоимость. Для одного конкретного человека я никогда не буду приятным спутником в кино, или милым собеседником в уютном кафе, или доверительной жилеткой, в которую можно поплакаться и забыть до следующей депрессии. Не надо лжи и приятных видимостей. Наверное, даже это и к лучшему. Два-три хлёстких слова в слабую щель, и дело сделано, и правда явлена на свет фонарей Пятницкой улицы.

Потому что не надо мне врать.
Приятно жрать ложь, как сахарную вату,
но у меня несколько иные представления об этом.

"Один" также значит и "свободен".

* * *

Но память — блять, что делать с памятью-то?

Плевать я хотел на империи, нации, войны, терроризм, геноцид, подростковую преступность, красное вино и преступления режима, если вместо кишок — морозильная камера. Теперь один, совсем один. Я не люблю своих родителей, а они не любят меня. Странные люди; да я и сам странный. Нет ничего родного. Осталась мясная тушка в голубых джинсах с чужого плеча (бедра?), в синей китайской майке (умрите, дизайнеры, умрите), в потрёпанной английской кожаной куртке (наверняка изначально тоже китайской — вот же носило её по всему миру).

Мне нравится много людей. С некоторыми я дружу. Но в любой дружбе наступает момент, когда становится скучно. Когда под благовидным предлогом выруливаешь задним ходом обратно на просторы городского одиночества. Только с одним человеком я бы и правда пошёл в разведку, на диверсию, на всё, что угодно, но он закрывается, как двери вагона метро, и не остаётся ничего, кроме как в ярости пнуть ботинком твёрдый крашеный металл. Уже сколько бил, ломал, резал, отрывал — остаётся он, остаётся, и уговоры на предмет "нахуй он тебе сдался" имеют такой же эффект воздействия, как приказ древнего царя высечь море.

Блять, я же выбрасываю на ветер свою жизнь — но ведь это от меня не зависит. Нельзя же приказать себе любить одного человека, и не любить другого. Это какое-то ёбаное японское проклятье. Да, если матом, то, значит, зло берёт, но зло — на себя, а что я могу сделать с собой, кроме как вышибить мозги нахуй и стать кучкой пепла в Митинском крематории? Ответ: ничего.

От пустоты и прёт агрессия, снобизм, алкоголизм и разнузданность. Я мщу сам себе за собою же проёбанную жизнь. Как бы ни было хорошо в будущем (а, разумеется, в реальности будет хуже некуда), всё равно эта штука на всю жизнь. Я в ёбаном плену толпы безразличных призраков, занятых своими делами.

Самое обидное, что это не я себя таким сделал. Это как-то само собою получается. А я ещё, из вредности, или просто по привычке, провоцирую. А впрочем, правильно провоцирую. От провокаций становится видна правда — именно за то провокаторов и не любят. Есть сомнения, есть слабая, неуверенная точка? Надави, и посмотри. Это лучше, чем замалчивать и притворяться, что всё ОК.

Вот, вроде потерялся в потоке речи, а как поставил точку, пустота и мерзость нелюбви сразу же залепили оплеуху тишиной. Пока колотишь пальцами по клавишам, вроде бы незаметно. А как откинешься на спинку стула, действительность обратно берёт свои права.

Разрублю мобильник напополам. Топором.
Маникюрными ножницами перережу городской.
СИМ-карта — самая большая ошибка.
Красивость цифр. В помойку.

Меня ловят на противоречии — мне всё равно.
Меня упрекают в снисхoдительности — мне всё равно.
У меня обнаруживают ужасные пороки — мне всё равно.
Из меня делают жупел фашиствующей империи — мне всё равно.
Гений, дурак, талант, алкoголик, извращенец — всё равно.

Сегодня я сломал невидимую печать на своём мобильном
и позвонил по известному номеру; разумеется, всё сразу
пошло не так, неправильно, по-дурацки; вот какого хуя
я сейчас сижу в идиотском кафемаксе, а он сидит рядом?
Вот это мне не всё равно. Очень давно — не всё равно.

В этом контексте ожидается очередная громкая и некрасивая истерика сегодня ночью, хотя, если я её пообещал устроить, то, скорее всего, на самом деле её не будет — согласно извращённым закономерностям моей дурацкой и бессмысленной жизни, всё всегда получается наоборот, навыворот, наизнанку, и к тому же вверх тормашками. И, до кучи — в зеркальном отражении. Корень из минус единицы, поделённый на ноль.

От боли, страха и отвращения начало тошнить.
Кишки — моё слабое звено. Только это неизменно.
Пойду проблююсь в вонючий и похабный максовский унитаз.

Какой вкусный, свежий воздух, хрусткий, как накрахмаленные простыни; какое ласковое солнце — нежаркое, ненавязчивое, неяркое; воскресная расслабленность в городе — распахнуты окна, и у кого-то играет музыка, кто-то всей семьёй ужинает, звеня вилками и ножами о фарфор; все звуки дома разливаются во двор, совсем как летом.

Только вот тревожная она, эта осенняя свежесть. Обе мировые войны начались в конце лета. Обманчивая она, хрусткость воздуха — как рассвет в Ковентри за полчаса до того как немецкие бомбы смели город с лица земли; как ленивый полдень в Риме, когда остготы уже жгут хлебные амбары в Остии; как толстовская ночь перед боем, когда Петя предлагает солдатам изюму — "вкусный изюм, сладкий, берите!" — обманчивая свежесть, а крахмальные простыни сгодятся и на саван.

Не доверяю я осенней обманчивой мирности, благостности природы, дружелюбию ветров. Дожди, снега и слякоть — так честнее.

Что, хочется искреннего? Честного, настоящего? Гы. К примеру, моя бабушка судилась с отцом, пытаясь отсудить кусок дачи. Когда суд вынес очередное решение не в её пользу, бабушка перебила всю посуду в этой пресловутой даче. Был пасмурный летний день. Она бегала с веранды на улицу, и била сахарницы, блюдца, чашки, заварочные чайники, что-там-ещё-бывает-в-идиотских-сервизах, о чугунную бочку для дождевой воды. Она бегала взад-вперёд, как заводной механизм, и била, била, била посуду об эту несчастную бочку. Она сейчас мертва, бабушка, так что всё написанное — правда. Я потом нашёл в песке фаянсовый ободочек от сахарницы, и какое-то время с ним носился, как с любимым осколком давно исчезнувшего.

Я до сих пор люблю, чтобы посуда была строго функциональна, строго по назначению. Если посуда не отвечает своему назначению, то она должна быть уничтожена. Пара недель, и гжельский мерзкий чайник будет уничтожен. Он обязательно будет уничтожен, а не отдан, не выпущен в мир; потом что он мерзок, туп, и должен быть разбит. Я с радостью расколочу его молотком.

Я даже отчасти отлагаю это удовольствие, расколотить его молотком. Я, даже, наверное, буду выбирать молоток, чтобы уничтожить эту маленькую фаянсовую мерзость. Как на время откладываемый, зачем-то задержанный, оргазм. Иногда Гжель бывает на удивление отвратительна. С другой стороны, мне очень нравится изрядно побитый фарфор от второй, эстонской жены моего деда. Скромные фарфоровые тарелки, но я до сих люблю с них есть бутерброды и гречневые омлеты. Осталось только три круглые тарелки, одна овальная, и одна глубокая, но как же радуют розовенькие маленькие розочки, золотистые края. Даже думаю украсть их, если сбегу из дома, а сбегу я обязательно.

Здравствуйте, меня зовут ГУВХ.
Я переводчик и алкоголик.

Последнее состояние было только что усугублено сидениям на берегу пруда и употреблением сами знаете чего. Кстати, у Лужкова, оказывается, есть медаль "За развитие пивоваренной промышленности". Кто бы мог подумать. Спасибо КП за инфо, хотя отвратная газета, конечно. Кто бы мог подумать — Лужков. Пчёлы, пластмассовые тазики — и, глядите-ка, пивасик. Сам, небось, ни глоточка, но медаль имеется. Здоровье бережёт, Юрий Михайлович. Ополчиться на него, что ли?

В общем, не об ополчении речь, а про пруд. В него регулярно что-то сваливалось. Сквозь ветки ив — бжух-бжух, плюх. Самолёты вроде сверху не летали. Рыба тоже плескалась — но скромно так, буль-буль, и всё. То есть, сквозь ветки ив рыба совершенно точно не падала. Сия загадка природы осталась неразгаданной. Может, метеориты.

Едва ли кто станет отрицать, что потребность осознавать себя "хорошим человеком" куда сильнее потребности в еде, сексе, курении, или там, власти. За подростковым "меня никто не любит" обычно кроется само-обвинительное "я плохой, плохой". Вот интересно, а кто-нибудь может реально выйти вперёд и признаться, — "Я плохой, я скверный, я гадкий"? Не как средство саморекламы, а искренне, из глубины души, куда дотянуться только скребком с очень длинной ручкой, или даже ещё глубже, пробив жестяное ложное дно?

Сдаётся мне, никто не сможет прожить и 10 минут с осознанием собственного убожества. Куда как легче представлять себя борцом за то-то и то-то, но, по сути, это всего лишь для отчёта перед внутренним подслеповатым судиёй. Иногда этот судия вдруг прозревает и требует подтверждения бумажным словам — тогда происходят убийства, избиения, и прочие прелести самоутверждения в этом, хм, бренном мире.

Меня удивляет ярость нападок в моменты, когда у меня прорывается какая-то, достаточно умеренная, ксенофобия. Прямо-таки растерзать готовы ("урыть", по терминологии одной девушки). Если поглядеть в себя, то видно желание не быть ксенофобом. Если посмотреть внутрь других, то становится видно, что кто-то себя определяет как "борца за толерантность", но прикол в том, что такие борцы ничего не делают в реале, но зато вербально готовы "огнём и мечом".

А я пока что ни одноми иноверцу, инородцу, или любого рода чужаку, ещё не сделал ничего плохого, если не считать какую-то чувашскую морду, которая вечно спрашивает меня "ехать надо?" крайне хамским голосом, когда я прохожу по Новослободской улице. Оно прекрасно знает, что я там прохожу в одно и то же время и никогда никуда не еду, но всё равно каждый раз вопрошает, с интонацией визиря, спрашивающего евнуха — "ехать надо?". Разумеется, я его полностью, нагло и демонстративно, игнорирую. Может, оттого оно каждый раз всё громче и настойчивее спрашивает. Вот и весь вред от меня иноземцам.

Но зато "борцы" не жалеют времени, абзацев и умственных усилий, чтобы меня прищучить, прижучить, изобличить и пригвоздить. Или просто выразить своё "фе". И почему-то полностью игнорируют сотни фашистских и прото-фашистских сообществ в ЖЖ и здесь — видимо, жалеют своё время и силы.

Вот примерное оправдание, почему я вовсе не плохой, потому что иначе невозможно было бы жить. Ну, заодно, конечно, и встречный выпад — как же без хоть маленького нападения, когда речь идёт об обороне.

А ещё я всегда до конца раскрываюсь, о чём бы ни шла речь, а обвинители и прокуроры вечно рисуют себе гламурненько-либераторские маски, боятся показаться гаденькими. Я не боюсь. Если закрываю записи — то из несогласия с самим собой, а не чтобы спрятать, "как будто этого и не было". Но ведь всё равно всё расходится по почте; поэтому всё по-честному. Честнее, чем у тех, у кого каждая запись продумана, вписана в имидж, в картинку, в воображаемое представление о себе.

Уф, кажется, я доказал себе, что я не такое уж и окончательное дерьмо, хотя подозрения, конечно, остаются. Наверное, тем и привлекательна идея Страшного Суда, что все предстанут такими, какие они есть, без прикрашенных деепричастных оборотов и тщательного подбора эпитетов. И без продуманного выбора удобных врагов. Без всей этой словесно-имиджевой шелухи, и лазерной препарации личности в комментах. Это же всё слова, слова.

Слова, слова. Кусочки головоломок — таких разрезанных на тысячи кусочков картинок на картонных листах — которые каждый по-своему складывает. А приходит кто-то и смотрит из-за плеча, и высказывает мнение. Что, мол, ацтой и ерунда. Или на грушу похоже. Или на Микки-Мауса в деревенском сортире. Или на упавший в яму троллейбус. И по тому составляют суждения. Хм.

Грустно и смешно и отчасти отвратительно.

Года два назад я написал про "цирк в Малороссии", который тогда уже, на оранжевой стадии, надоел чрезвычайно. Комментаторы много и многословно обвиняли меня в "имперском мышлении", пытались заставить задуматься "о природе независимости", и вообще всячески протестовали против такой постановки вопроса.

Ну вот, прошло два года. Оранжевые и голубые перемешались в скотоложеском экстазе, сынка Ющенко подловили в очень дорогом BMW, Тимошенко разве что в неглижэ на руках не прошлась по Крещатику, и в итоге все власть предержащие устаканились в благоприятнейшем единении. Помнится, году в 2004 кто-то рвался в Киев "участвовать в революции". И что в итоге? Примиренческое болотце, где все наконец договорились, как делить дензнаки, и тут же сразу помирились, барвинки такие; пушыстые мурзилки, прямо-таки.

Как тогда на меня орали: великороссийский шовинизм! презрительный национализм! А в итоге — скушали, и всё молчок. Вот и вся цена малороссийской независимости. Вот и весь оранжевый майдан. Палатки, хых =)

Скушали свою революцию обратно, как мышка — свою блевотину, но не перед львом, а перед американским долларом. И все молчат; типа, так и надо. И нет никаких воплей про самостийность и зверскую руку Кремля. Воевали за? Ну, кушайте свою коалицию. Особенно интересно было бы услышать мнение тех, кто в ющенковских палатках на майдане "за свободу" боролся. Где свобода-то? То-то.

Окончательно хочется выразить презрение к институту еды. Странный порядок слов, ну да ладно, пусть остаётся. Люди, устраивающие шаманские пляски вокруг еды, вызывают такое же отвращение, как корпоративные рабчики в белых воротничочках, устраивающие барбекью (тьфу) по поводу очередной 50-баксовой прибавки к своему salary. Кстати, к вопросу о языке: в английском очень хорошо разграничиваются wages — заработок промышленного рабочего; salary — заработок корпоративного перекладывателя бумажек; fees — гонорары фрилансера, адвоката или доктора.

Еда это еда; её надо есть. Как бензин для автомобиля, как картридж для принтера, как электричество для троллейбуса. Не то что бы мне противны гурманы, отличающие вкус мяса дикого северного оленя от домашнего, но, разумеется, они вызывают такое же раздражение, как престарелые люди, с радостью рассказывающие тебе особенности своего утреннего стула. Вроде и оборвать неприлично, и слушать невыносимо.

Одна из причин, почему мать выгнала меня из дома полтора (или уже два?) года назад, была именно еда. Она бесконечно говорила про еду, что есть то-то и то-то, а вот ещё то-то и то-то, моё терпение лопалось и я просил прекратить эти шаманские пляские вокруг еды; она почему-то воспринимала это как личное оскорбление.

В союзники рекрутирую христианство: чревоугодие — смертный грех. Не то что бы я ощущал его именно грехом — просто противно обсуждение еды, вкуса, цвета, запаха... Тьфу. Понюхал — тухлое или нет; посмотрел — есть плесень или нет; если случайно сожрал бяку — проблевался. И все дела.

В судный день никому не зачтётся, что кто-то умел готовить фазана с флорентийскими устрицами — или что там бывает в рецептах — равно как и пристрастность в одежде, в косметике. Всё это — всего лишь потребности тела. А тело смертно. Смешно лелеять штуку, подверженную быстрому и необратимому распаду.

Разумно питать тело тем, что ему нужно, и всё. Устраивать культ из угля, который швыряют в топку — смешно и глупо. Свежий хлеб, сыр, масло, грудинка; кефир, чай, рыба, мясо — хорошо. Что делает промышленность — сосиски, пельмени, кетчупы, всякую такую переработанную дрянь, типа крабовых палочек — плохо.

И плевать на оленей, закормленных пивом гусей, японское мраморное мясо, и хуже всего, всякие суши, роллы, сашими. Аж пальцам противно печатать. Once again: еда — всего лишь топливо, дрова, электричество. Если кто из этого делает культ, так значит, ничем другим заняться нечем.

Только что впервые в жизни держал в руках
настоящий фальшивый тысячерублёвый банкнот —
к счастью, чужой, но всё равно — удивительно.

Чем чаще упоминают некий фильм на ленте,
тем больше шансов, что фильм полное дерьмо.

Люди сначала создают себе образ автора,
а потом подгоняют тексты под этот образ;
конечно, так удобнее — леность воображения;
или комплекс неполноценности на почве национальности,
религии, эстетики, места рождения, или ещё чего.

Нервные, непонятые люди; их смешно злить, но тяжело потом успокаивать,
что, мол, незачем так нервничать, успокойся, выпей новопасситу,
а если всё ещё мерещатся враги, то креститься надо.

Конечно, мне не должно издеваться, теперь когда
я высыпаюсь вволю, часов по 12-16, в то время как
кто-то потеет в утреннем метро, тщится успеть в дедлайн,
трепещет перед начальством, или мается безуспешным любовью;

* * *

Вот, снова получилась провокация.
"Как же не повезло яблоку, как повезло мне, любимому."

* * *

Впрочем, я зол. Чертовски зол. Я уже говорил.

Сегодня я наконец рассказал любящей меня продавщице круглосуточного магазина на Новослободской улице, что в магазине есть скрытая прилавками дореволюционная печка. Оказалось, что она про неё давно знает, правда, её подозрения более падали на камин. Пришлось её разуверить, что в магазинах не было каминов, только печки. Вопрос, разумеется, всё равно академический — никто ведь не позволит выбросить в помойку дурацкую водку и раскрыть обратно дореволюционную печку. Да и жильцы верхних этажей могут начать возражать. Как и везде в центре, на верхних этажах живут обуржуазвленные (есть такое слово?) потомки рабочего класса, которые предпочитают прикупить за пол-десятка тысяч американских рублей пластмассовое подобие камина, чем размуровать глазурованную печку времён Николая II.

А как было бы клёво заходить в магазин, где топится настоящая печка, и продавщица говорит тебе, "щас, секунду, только дровишек подброшу, а то прогорают, гадёныши, быстро; снова привезли осину вместо берёзы".

Шкуратов В.А. — "Искусство экономной смерти, Сотворение видеомира".
Ростов-на-Дону, издательство "Наррадигма", 2006, (с) izdato.

Книга о телеэкранном насилии и как оно преобразует мир в начале XXI в. Атака террористов на Нью-Йорк и Вашингтон 11 сентября 2001 г., военные кампании США в Афганистане и Ираке, трагедии Норд-Оста и Беслана, так называемые цветные революции и некоторые другие события описаны как эфирные трансляции. Анализируя материал с позиций исторической психологии, автор приходит к довольно непривычным для социальной науки и политической аналитики выводам. Он считает, что повсеместный показ военных действий, крупных террористических актов, катастроф есть проявление новой мировой тенденции, названной в книге гипер-гуманизмом. Автор разделяет мнение М. Фуко о гуманизме как идеологии эффективного административно-полицейского порядка Нового времени. Поправка к идее французского мыслителя состоит в утверждении, что складывающаяся глобальная власть заинтересована не столько в мускульной силе человека и его интеллекте, сколько в суггестивной образности, быстро передаваемой масс-медиа на громадные расстоянии.

Книга состоит из теоретического введения, шести глав и эпилога. Во введении даётся ряд понятий, приспособленных или специально созданных автором для анализа экстренного вещания (медиа-ментальность, медиа-социальность, гипер-событие, видеодигма, визуальные инстанции медиа-ментальности).

Какой восхитительный, упоительный в своём идиотизме бред варится в провинциях Российской Федерации. Причём не только варится, но и издаётся, и какие-то Богом в мозг убитые люди будут это читать, или даже (с ума сойти) обсуждать. Это же кошмар. Что такое "историческая психология"? Что такое "политическая аналитика"? Что такое, блятть, "суггестивная образность?" Из какого, нахуй, словаря русского языка взялось слово "телеэкранное"?

У кого-то — кажется, у Чехова? — был рассказ "Демухизация". Тупой студент-двоешник кормит сокурсников мамиными арбузами, и пока они задумчиво жрут, развивает им идеи дератизации, демухизации и деслоновизации России. Дожрав арбузы, студенты тут же уходят, а бедный умственный инвалид остаётся наедине со своими идеями.

Оказывается, такие не только чеховские студенты есть, но и профессора Ростовских Государственных Университетов, заведующие "лабораториями исторической психологии". Господа, это пиздец. Если взрослые люди с семьями, с твидовыми пиджаками и красными корочками в карманах начинают нести столь откровенный бред — и даже найдутся уродцы, которые будут читать эту словесную блевотину — этой стране заслуженные кранты. Уж сколь достойна презрения советская интеллигенция-тире-образованщина, но вот это — хуже всего. Это уже полномасштабный сон разума.

UPD: Ну разумеется, не Чехов, а Тэффи. Вот полный текст рассказа про демухизацию:

Тэффи.
"Де".

Гимназисту Щупаку прислали с родных бахчей арбузов и дынь.
Пронюхавшие об этом событии приятели не замедлили завернуть вечером на огонёк.

Собралось всех, кроме хозяина, трое, и все люди будущего: будущий философ, будущая акушерка, будущий дантист, и только сам Щупак, бородатый и тусклый гимназист, был без всякого будущего. Его только что выгнали из гимназии без права поступления, и он ждал приезда матери, которая должна была у кого-то "вываляться", чтобы Щупак мог дальше и без конца быть гимназистом.

Сидели у стола и долго молча чавкали. Читать далее

Now, the 1930s.

nitwit, (1922), twit (1934): — дурак. Коротко и ясно.

to unwind: (1938) — расслабиться; по аналогии с to wind — заводить часы, нагнетать пружину, и т.д. Пример: In the evening she could finally unwind with a glass of sherry in her favourite armchair.

wide boy, spiv: (1937) — хорошо одевающийся, приятный молодой человек, живущий не регулярным заработком, а своим умом, зачастую не на совсем законных основаниях; spiv — постарше, мужчина, как правило, делец чёрного рынка.

flak: (1938) — огонь зениток, в выражениях типа to get the flak, to come under flak; слово flak — аббревиатура с немецкого fliegerabwehrkanone, что в переводе означает "защитное орудие лётчика". В то время как слэнг военных времён исчез сразу после войны, это выражение с 1968 года широко используется в смысле "попасть под огонь критики". Пример: The government took much flak for its latest proposal.

go-slow (policy): (1930) — способ протеста промышленных рабочих, которые, вместо объявления забастовки, сговаривались двигаться очень, очень медленно. Сейчас выражение не используется; осталась только модификация относительно акций протеста работников Макдональдсов, которые иногда устраивают move-slow-as-fuck day.

peanuts: (1934) — мелкие, незначительные деньги; используется до сих пор. Примеры: Twenty dollars a day? You're working for peanuts! Forty thousand pounds is no peanuts, you know.

pizzazz: (1937) — искусственно образованное слово, означающее живость, динамизм, стильность, яркость. Существует несколько вариантов написания, но в британской прессе в основном используется приведённый вариант. Другие написания: bizzazz, pezzazz. Примеры: The play is vibrant and full of pizzazz. The movie is slow and inarticulate, and totally lacking any kind of pizzazz.

jingle: (1930) — назойливая музыка или стишок из рекламного клипа по ТВ или радио; авторы словаря усматривают в самом звучании слова раздражение к рекламным мотивчикам. Пример: Those jingles are driving me mad!

Muzak: (1938) — синтетическая, упрощённая музыка для супермаркетов, торговых центров, макдональдсов и пр., изначально зарегистрировано в 1938 как торговая марка, позднее это слово стало нарицательным для любой пронзительной, примитивной музыки — полифонии в мобильных телефонах и т.д. Пример: What is the point of reducing great works of genius to shrill, loathsome muzak of modern ring-tones?

like nobody's business: (1931) — бешено, очень сильно, изо всех сил; пример: The desease was spreading like nobody's business. I love you so, it's nobody's business.

bum-freezer: (1932) — короткая куртка, не прикрывающая ягодицы. Используется до сих пор.

cafe society: (1937) — светская тусовка, просиживающая штаны в кафе и ресторанах. Пример: Ah, she's taken to the cafe society, you know.

crooner: (1930) — певец, поющий медленные, сентиментальные песни, прижимая микрофон к губам.

crumpet: (1936) — женщина (позднее, и мужчина), который в силу своей деятельности становится секс-символом для противоположного пола, прямой предшественник слов sex-bomb, sex-symbol.

to doodle: (1937) — бессознательно рисовать в то время как ум занят чем-то другим — размышлениями, телефонным разговором, и пр. Пример: I ain't crazy, it's just doodling! Everybody doodles while talking over the telephone!

fifth column: (1936) — пятая колонна, свои сторонники в тылу врага; впервые сказано генералом Мола, который осаждал Мадрид во время Гражданской войны в Испании, и утверждал, что помимо четырёх колонн его войск вокруг города, в самом Мадриде была "пятая колонна" его сторонников; по-испански quinta columna. Производное существительное fifth columnist появилось в 1940 г.

rat-race: (1939) — изначально в значении "борьба за выживание", поздне приобрело значение "гонка за материальными благами, деньгами, карьерой", и в этом смысле до сих пор широко используется. Пример: Throw away your mobile, move to the country, quit the rat-race! More and more Britons quit the rat race.

snazzy: (1932) — яркий, броский, роскошный, стильный. Появилось в США, вероятно, как сплав слов snappy и jazzy. Пример: I really love this snazzy outfit of yours.

Как любезно сообщает словарь "Twentieth Century Words", азиаты терпеть не могут, когда их по-английски называют "asiatic/asiatics", предпочитая термин "Asian".

Азиатов называли asiatics на всём протяжении XVIII-XIX веков, но в 1930-е годы образованные классы Индокитая возмутились против такого наименования и потребовали, чтобы их именовали Asian, по аналогии с European, American, Australian.

До сих пор в Англии встречаются презрительные, расистские граффити, называющие выходцев из Азии — Asiatics; это слово стоит в одном ряду с такими презрительными эпитетами, как Paki, nigger, etc.

* * *

В 1953 году The Times Literary Supplement писала: "После 68 лет успешного существования, известное ежеквартальное издание The Asiatic Review слегка изменило своё название, став The Asian Review. Причина такой вроде бы незначительной, но достаточной важной перемены кроется в том, что название Asiatic оскорбляет чувства высших классов азиатского общества, которые с неприязнью относятся к этому слову, рассматривая его как унизительное, и считают себя вправе называться Asian, по аналогии с European, American, Australian".

* * *

Гы, это же надо было придраться — даже не к слову, а к суффиксу. Полная аналогия с идиотскими требованиями бывших союзных республик называться по-новому в нашем, русском языке — Таллинн, Молдова, чудовищный для русского уха Кыргызстан. Вот бы потребовать от кыргызов, молдован и вообще всех "азиатиков" вызубрить название русского города Выдропужск, и при малейшей фонетической ошибке отказывать в гражданстве, виде на жительство и разрешении на работу.

Если равноправие, так равноправие, правильно?