Я нихуя не интеллигент. И не юноша бледный. Да, я (почти) всегда вежлив. Я просто живу, так как считаю нужным, и если внешняя среда становится ядовитой, то в ответ идёт тоже яд, а не патока. Да, блять, я читаю "Макбета" перед сном, или просто готические романы, и знаю, кто такой Люциус Корнелиус Сулла, но это не значит, что я буду рыдать в голос над бездомным котёнком, или над грузинской бездомной семьёй.

Это ведь всё — колониализм, только наоборот. Все ужасно-страшно боятся показаться господами. И тогда, в свою очередь, становятся рабами, из излишнего рвения, самоопределения. А правильное отношение — "плевать!" Чтобы никто никому на спину не садился. Я не буду целовать сапоги грузину, только потому что он — грузин. Равно как и не ожидаю, что кто-то будет бросаться на мои ботинки, только потому что я осетино-цыгано-поволжско-немце-эстонско-русский.

И если грузины, таджики, или кто там ведут себя так, как мне не нравится, я имею право сказать своё мнение об их поведении, независимо от национальности, возраста, или что там ещё.

Или такого права нет? Или сразу в фашистскую корзинку?

.

моя мама — учитель по английскому языку высшей квалификации с огромным опытом — для собственных нужд написала довольно объемный труд "Лексико-грамматические задания для работы с книгой Дж. Вебстер "Daddy Long-Legs" в старших классах школы с углубленным изучением английского языка". Она использует его на своих уроках. (с) here.

Какой чудовищный кошмар.

У меня есть ученица из как раз такой школы с угулубл. изуч. англ. яз. — по-другому обозвать это извращение юных умов нельзя. Знаете, чем они там занимаются? Тыкают карандашиком в пробелы в предложениях, где нужно подставить, к примеру, данный глагол или в Past Simple, или Past Continuous. Типа угадайки с вероятностью 50%, и с очень-яркими-картинками. И так всю дорогу.

Родителям спокойно — учебники английские, яркие, дорогие, по 500 рублей штука, — типа, британский английский, напечатано в Лондоне, и всё круто. И дети довольны — тыкать карандашиком в пробелы в предложениях удобно и ненапряжно, и троек никому не ставят. А потом оказывается, что дитё английского ничертанезнает, и двух слов связать не может, и нанимают меня за 1.000 рублей в час.

Поначалу дети злятся, что их тыкают носиками в неприкрытый, живой английский, а потом ловят кайф от языка и сами спрашивают, а почему вот здесь написано так, а не иначе. А их школьные учебники — дерьмо и дрова для топки, хоть и по 500 рублей штука, и напечатано в Лондоне.

А ещё есть так называемое страноведение. Тринадцатилетним оболтусам рассказывать про Беовульфа на ломаном рязанском английском — нормально? Дети записывают, но тихо охуевают, и просят меня посмотреть, — что это было? Я смотрю и охуеваю уже в свою очередь, потому что за такое насилие над великим и могучим английским языком надо как минимум живьем вывешивать из окошек Тауэра вверх ногами на растерзание воронам.

Сегодня очень доверительно и вежливо спросили — "А ты правда гей, или это сценический образ?". Я был так озадачен, потому что совершенно не ожидал такого вопроса, что даже позабыл рассмеяться. Да, конечно, разумеется, я — гей.

Если женщины любят мягких, "безопасных" мужчин — свитерочек, джинсики, туфельки — то я люблю "опасных" мужчин. Правда, я не уверен, что умею с ними обращаться — vide мой бывший — но безопасные мужчины-парни мне как-то, хм, неинтересны.

В этом контексте можно признаться, что мой фетиш — тренировочные штаны с лампасами. Желательно чёрные. Можно синие. Лампасы — четыре полоски гуд, три — аксептабл, меньше — не цепляет.

Наверное, роль играет то, что в тренировочных штанах трудно скрыть минусы фигуры, зато плюсы выпирают сами собой — две арбузные половинки сзади, кукурузный початок спереди. Хм. Про початок я наверное преувеличил, но это воспоминание детства (как же оно надоело, детство, а?) — урок физкультуры, мы, четвероклашки в кедах, стоим в строю (это в СССР была такая мания — всех строить строем), а на другом конце спортивного зала старшеклассник-культурист стоя поднимает штангу. Я не шучу. Одно из трогательных воспоминаний детства — мощный потный семнадцатилетний торс, бицепсы, и кукурузный початок, пропирающий через тёмно-синий, ивановский, наверное, хлопок штанцов.

Помните, как в "Кошмаре на улице Вязов" Фредди Крюгер возникал под простынёй? Вот что-то наподобие того, только вместо кошмарного маньяка — вполне себе приличный русский белобрысый хуй (я потом в раздевалке видел. Краснел, как Ленин в октябре).

Далее, тренировочные штаны ужасно увлекательны в плане секса, потому что снимаются легко и быстро, одним движением, в отличие от громоздких джинсов. И даже, не снимая их, можно всегда провести распознание. Классические брюки тоже снимаются легко, но они дороже джинсов, поэтому всегда приходится беспокоиться об их чистоте и непорванности в процессе страсти, особенно где-нибудь на чердаке или в полуразрушенном доме. В юности очень много секса происходило именно в таких местах. Старая, ушедшая Москва!

* * *

В колонках играет: Celine Dion — My Heart Will Go On.

LANGUEUR.
Paul Verlaine.

Je suis l’Empire à la fin de la décadence,
Qui regarde passer les grands Barbares blancs
En composant des acrostiches indolents
D’un style d’or où la langueur du soleil danse.

L’âme seulette a mal au cœur d’un ennui dense,
Là-bas on dit qu’il est de longs combats sanglants.
Ô n’y pouvoir, étant si faible aux vœux si lents,
Ô n’y vouloir fleurir un peu cette existence !

Ô n’y vouloir, ô n’y pouvoir mourir un peu !
Ah ! tout est bu ! Bathylle, as-tu fini de rire ?
Ah ! tout est bu, tout est mangé ! Plus rien à dire !

Seul, un poème un peu niais qu’on jette au feu,
Seul, un esclave un peu coureur qui vous néglige,
Seul, un ennui d’on ne sait quoi qui vous afflige !

* * *

Я — Рим в конце, на грани эры увяданья,
В невинных варваров уставив ленный взор,
Акростихи пишу... про что? — умершие желанья
В закатном золоте купая стиль и хор.

Душа, одна-однёшенька, в густой тоске томится,
А говорят, что на окраинах — давно кровавые бои,
О, немочь! любовной жажде не за что ведь биться,
О, немочь — оживить хоть чем-то дни свои.

Ни капли не хотеть, не мочь скончаться,
Всё выпито! Батилл, ты не устал смеяться?
Всё выпито, всё съедено, и больше нечего сказать.

Один! Мой глупый стих уже летит в огонь,
Один! — остался наглый раб, уже почти что беглый,
Один! тоской терзаем — но по чему? — жуткой, бледной...

* * *

Щас вот переводил, и изначальный вариант был —

Ни капли не хотеть, не мочь скончаться,
Всё выпито! Батилл, ты, гад, хорош смеяться, =)

Когда я приехал в Одессу, меня поразило обилие балконов. Балконы были на роскошных доходных домах, на средненьких, так себе, домишках, и даже на самых паршивеньких (и, тем не менее, очаровательных) домичках. Каменные, металлические, комбинированные; маленькие как подоконник-переросток, или просторные, как взлётная полоса аэропорта; крепенькие, или осыпавшиеся, как римские руины — поросшие вполне себе крепенькими деревцами, кустиками, травками, или обжитые, домашние, со скамеечками и цветочными горшками.

И только сейчас, спустя 17 лет, до меня дошло — город-то южный, жаркий. Как хорошо в закатный липкий вечер попить чайку на балконе. Маленькая усадебно-господская роскошь.

Балкон (от слова "балка", наверное, или наоборот) чем-то подобен блогу — можно переругиваться с балкона на балкон, стреляться из рогаток, оставаясь в безопасности, или наоборот, махать друг другу розочками-ромашками-модельками-пароходов. Вроде как как дома, но всё же на улице. Можно хулиганить, поплёвывая на real-life прохожих внизу, на мостовой. Можно просто сидеть, заложив ногу на ногу, курить, наслаждаясь небом и собой, и стряхивать пепел в горошок с геранью.

Или область. Хм, интересно, а когда станет модно разбирать удивительное по камешку и перевозить в Москву. Так, глядишь, и весь Санкт-Петербург можно будет сюда, к нам, домой, перевезти. Захотел — сел в метро, и приехал в Петербург. Или в Венецию. Или в Миннеаполис. (Какого чёрта Миннеаполис? — прим. внутр. голоса).


Полная версия — here.



view

Взять и мне, что ли, новую фамилию.
Давно полюбилась фамилия Метценгерштейн.
Звучит — как будто рядом товарняк проехал.

Гы, а может, и правда? Кто-нибудь менял фамилии?

Относительно растерзывания префекта.
Я наконец-то дождался коммента, которого ждал аж три года —

"Не, ну это уже слишком!!!"

На сегодня планировалось растерзывание
министра обороны Сергея Иванова, но оно пока что отменяется.

Сегодня я недостаточно зол.

Префект ЦАО беспомощной тушкой лежал носом в куче отбросов — селёдочных хребтов, макдональдсовских обёрток, ростиксовых куриных костей. Я нещадно бил префекта ботинками под рёбра; префект кричал и звал на помощь милицию, отчего я только сильнее бил его по бокам, прыгал на спине, и вытирал подошвы ботинок об его ватное лицо, которое, тем не менее, продолжало разевать губы и молить о пощаде. У префекта были предательски-злые глаза, отчего хотелось вбить носком ботинка в глазницу, чтобы глазки брызнули непонятной белковой струёй, но это было слишком — что-то наподобие сталинских дам-с, следователей-с, которые нежно наступали носочками туфлей змеиной кожи на яйца подследственных, ласково убеждая их подписать, что предлагалось подписать).

(Префекту в ухо каблуком зимнего ботинка)

— Пиши, дрянь воровская, сволочная, безуважительная, трусливая, краснопогонная, вонючая, презрительная.

Берётся префект Центрального округа. Не помню его фамилию. Смотрите на гугле. Редкостная харя. Похищается из казённого BMW с Тверской улицы, и отвозится в один из Кузминских парков, где, для начала, его дружно насилует вся беспризорная малолетняя шпана со всех московских вокзалов — им сначала обещали пиво, но, узнав, кого предстоит тюрить, сами вызвались бесплатно. Затем я очень больно бью префекта сначала в лоб, а потом спрашиваю, задрав его ряху к небу за редеющие волосы, — "Скажите, пожалуйста, господин префект, сколько мне нужно денег, чтобы открыть очень-очень маленький магазин колониальных товаров на Малой Дмитровке?" — "я всё сделаю! бесплатно!" — хрипит префект, и стыдливо пытается прикрыть шлицами английского пиджака свои сурово и безжалостно разъёбанные ляжки.

Я тебе не верю, господин префект. Я беру тебя за жиденькие, насаженные Real-Trans-Hair волосики на твоём кроманьонском лбу, и сладостно тычу в московскую соляно-натриевую грязь. Носиком. Ротиком. Глазками. Чавк-чавк. Кушайте, господин префект, московскую глину с собачьими какашками.

— Лижи.
— Я же умру!
— Ты и так умрёшь.

Пинок в ухо ботинком — Иди, сволочь. Ползи. Царапай асфальт ногтями, или ползи. Царапай мостовую ноготками и носочками ботинок. — Не смей затихать и сваливаться, как труп — в тебе жира на три Освенцима. Можно я тебе сделаю фистинг с мобильником? Ой, вы ожили, господин префект! Это асфальт, который ты положил, так радуйся хоть ему, чушка. Тебе каблуком в жопу дать? Извини, скорая приедет нескоро, застряла на Садовом, вы уж извините — пробки. Ты ползи, ползи по асфальту, внезапно поддатливая чушка префект.

Почемы на "вы", или на "ты"? Давайте договоримся, что когда я говорю вам "вы", я бью вам по яйцам, а каждый раз, когда говорю "ты" — снимаю 50.000 евро с вашего (ой, извините) швейцарского аккаунта. Вы, никак, плачете, господин префект? Просто ты редкостное дерьмо, господин префект Центрального округа, жирная тупая чушка, и вообще, непонятно, где ты родился, иногородняя галстучная сволочь, непонятно-откуда-взявшееся-гуано.

А я не могу быть ответствен, что тебя изнасиловали 115 беспризорников. (А ещё ведь есть Батурина)...

К вопросу о растерзывании.

В конце 1990-х в Москве был ночной клуб "Хамелеон", в просторечии — "Хам". На верхнем этаже (на уровне поверхности земли) был обычный бардак, где офисно-опрятно одетые девушки срывались с барных табуретов и бросались на любого нового мужчину в белой сорочке и галстуке (или в другом аутфите) со скромным вопросом, (и со вполне себе московским выговором) — "Мущщина, у вас не найдётся десять рублей?", со понятным контекстом, а на втором, тьфу, то есть, подвальном этаже, размещался разнузданнейший гей-притон — собственно, "Хам".

Нет нужды утомлять описаниями интерьера. Садишься у бара, или идёшь в порно-зальчик, или просто в другой зальчик (постыдимся именовать), и — где что склеится, чтобы сбегать в кабинки и поиметь что удастся поиметь. Из света — пара телевизоров с порно нон-стоп, на голову сыплется штукатурка и капает вода (скверно, скверно строили в ранне-сталинском СССР), и в дальнем коридорчике есть комплект кабинок, наподобие туалетных, но вместо унитазов — удобная скамеечка.

Сейчас уже не помню, были скамеечки дощатые, как в пригородных поездах, или чем-то обитые, но, в общем, на такой скамеечке сидя помещались два человека. Или не сидя, а как природа подскажет, лишь бы от секса никто лбом в стенку не бился.

В простенках были дырки, куда некоторые любители иногда просовывали свои достоинства. Признаться, несколько раз я не отказал себе в удовольствии дать лёгкого щелбана по анонимному хую, — типа, "а ну брысь!", потому что так всегда неинтересно, — интересно ведь, как раз, с человеком, хоть и на 10 минут.

Так вот, однажды у барной стойки познакомился с азиатом, китайским студентом, со вполне приличным русским языком, и после пары пива мы с ним отправились именно туда. Уселись на скамеечку, заперлись на шпингалет, и китаец стал принимающей в голову стороной, что меня вполне устраивало. Не сказать, что запомнилось, но было, кажется, хорошо. Память подводит, — если нет в сексе слова на букву Л. Но неприятно точно не было. А потом возник конфликт.

Потому что — когда с моей стороны всё кончилось — (извините) — китаец улыбнулся обезоруживающей улыбкой, и расстегнул свои портки. И получил взгляд а-ля "солдат на вошь" сначала на содержимое портков, а потом в свои миндалевидные глаза.

— Цы не хоцесь зделаць ето для меня?
— Нет, конечно.
— Но поцему?
— Не хочу, full stop.
— Нипонятно, что цы сказал!
— Пошёл-нахуй-сейчас-же-и-незамедлительно.
— Цто? Нахуй? А я думал, цы меня любись!

Тут на меня напал приступ неконтролируемого хохота.

Признаться, до сих пор хохочу, когда вспоминаю.
Дать в рот — как базис вечной любви. Гы =))))
И страдальческое лицо азиатского студента.
Обипженное, почти плачущее — "как же так?"
Вечная любовь в "Хаме"... Пиздец... =)

* * *

Меня тоже растерзывали, так что не надо ужасаться. Не в "Хаме", разумеется — там я был всего дюжину раз, — но в реальной, наземной жизни. В сексе, в работе, в досуге — везде. Всегда можно выждать того самого момента — наподобие окончания проекта или минета — и влепить нежный оплеух в гипоталмус. Влепить, вдавить, впечатать.

Жаль ль мне того китайского студента? Нет, конечно. Я его понимаю, но ведь это всё — игра. Хотение любви — самая глоточно-перерезочная игра. Может, он после этого пошёл и повесился, нежная поднебесная душа. Каждое мгновенье разное. За само инопланетное желание любви в помойной яме типа "Хама" любого стоит закопать и никогда не откопать.

На всякий случай — это не тот китайский студент,
у которого я жил в Беляево летом прошлого года.
Тот был тоже гей, но у него были свои русские,
чтобы растерзывать квартиру и банковский счёт,
и я не знаю, чем там в итоге закончилось.

* * *

Кажется, в газетах это зовут "бесчувственностью", "равнодушием" и прочими душераздирающими эпитетами, на которые у журналистов хватает воображения. Наверное, у них есть свой секретный тезаурус. Гы.

И, главное — не надо усматривать национального вопроса в изложенном.

Просто пример растерзывания в реальной жизни,
хоть и немного специфической, кхм.

.

* * *

Не знаю, что за пароход, но, судя по очертаниям, принадлежал он компании Canadian Pacific. Может, даже, Empress of Russia. А компания Canadian Pacific недавно продалась кому-то — то ли шведам, которых имеют корейцы, то ли что-то в таком роде.


RMS Empress of Russia. Manila, The Philippines, 10th December 1930.

За второе фото спасибо Slavetz.

Don't forget that you were mine.
Роскошная фраза — пощёчина и плач.

Это абсолютно безотносительно последних дней и людей.

Это о прошлом, о бывшем, как всегда, когда пьян.
Как господин Мармеладов в пивной, но только без Сони.

К счастью, с бывшим мы не успели завести детей.
Гы, смешно было бы, какие бы у нас были дети.

В Париже продаются майки для собак со слоганом: I FUCKED LASSIE.
А я снова высадил три пачки сигарет, смешал четыре сорта пива,
говорил на трёх языках, ёжился при плюс-четырёх-Цельсия.
Скромные числа, простые действия, сложные последствия.

А что бы нужно для счастья. Щаzz — Петербург.

Я люблю Америку, но не люблю American Bar & Grill на Маяковской. Сказали там сегодня, что я всё-таки свалился с верхней полки в поезде. И рассказали в красках, как я на неё залезал в 6 утра, после того дела с официантом в вагоне-ресторане. Я не верил, но потом пощупал себя и обнаружил, что действительно, правый бок и право плечо болят. Точнее, не болят, а побаливают, если пощупать и сравнить ощущения с левым боком и плечом. Хромаю на левую ногу, подбит правый бок. Тошнит вот часто. Это же терроризм какой-то.

И от американского стейка до сих пор подташнивает. Калибан, скорми, пожалуйста, оставшийся стейк Фаньке, а салат отдай кому-нибудь, кто тебе не нравится (это всё несъеденное мной — а порции там громаднейшие, фактически тазики — завернули в коробочку, положили в пакетик, и дали с собой, как почётную медаль в дорогу).

У моих друзей есть отдельная необходимость — рассказывать мне, что я наделал. Вот уж не думал, что эта почётная функция достанется подданному британской короны. Иногда ещё отвечать на телефонные звонки — "а что я там понаписал вчера в сети? ничего ужасного?". Сам не помню — память милосердна. Добрая, добрая подружка память — гадкого не помнит. Иногда даже прошу не рассказывать. Берегу нервы. Думать о хорошем, только о хорошем.

Зато хорошее — помню.

Но. Катастрофически ненавижу поезда.
Как символ тотальной несвободы. Это всё поезда виноваты, поезда.

Город сладкий, как лёгкая боль. Как чуть-чуть шатающийся зуб. Вчера пару часов ездили на автомобиле по центру — на Английской набережной аж мурашки по спине побежали. Попросил остановить у сфинксов, выбежал посмотреть на них. Спешно выкурил сигарету, промочил ноги. Я раньше, оказывается, вообще не жил. Небо, вода, камень, Петербург. О, Петербург!

Как зажглись огни, и до отправки поезда сидели в Ориент-Экспресс на улице Марата; обменивались с Полом историями из жизни своих семей — я про деда из НКВД, у которого вся семья погибла в Нарве, он — про то, что у него была бы сестра, если бы при авианалёте Люфтваффе на Лондон сквозь крышу не свалилась бы печная труба — отчего у его матери случился выкидыш и она больше не могла иметь детей. Тихая музыка, кожаные диваны, кончается сказка, кончается. Несколько раз пришлось напрягать всю силу воли, чтобы не расплакаться, как в детстве от незаслуженной двойки, что надо — уезжать.

В поезде нажрался в сопельки; в вагоне-ресторане в 4 утра видел, как мускулистый просто-русский официант переодевался из малиновой униформы в тренировочные штаны и майку (кажется, я смерил его взглядом и сказал "Ого!"), после чего мы с ним на пару накидались остававшимся в баре пивком. Когда я узнал, сколько ему платят, выгреб все свои деньги и отдал ему. После чего я только помню, что меня дёргают за ногу, и говорят, "Москау! Москау!".

Потом такси по утренней Москве, и бешеное ощущение силы — от земли, от разнобойных зданий за окном, от каждого неправильного изгиба улиц, от каждого подъёма-спуска-моста-тоннеля; моя разнузданная, жадная, наглая, щербатая, пухлая баба Москва снова со мною; аж разболелись зубы от любви к ней; каждый кирпич, каждая выщербина — Родина, Родина. Москва — Родина. Родина — Москва.

Спал до 9 вечера.

В колонках играет: Rammstein — Moskau.

Окаянная,
родная.

Дома.

Последняя ночь в Петербурге.
Последняя ночь в Петербурге.
Последняя ночь в Петербурге.

Не могу в это поверить.
Не хочу в это верить.

Как в детстве закатывал истерики,
что не хочу обратно в Подмосковье,
а хочу оставаться в великой Москве.

Когда насильно одевали — в так называемые колготки, вся эта инфернальная советская портновская машинерия — чтобы ноги не мёрзли в русской зиме — я закатывал истерики на полу московской квартиры, бил колготочными пятками по паркету, и злобно орал: я не хочу туда, за город — говорили, "ну как же так, это же для твоего здоровья" — назло один раз сожрал упаковку таблеток, которые оказались от печени. Стыдно вспоминать, да. Но ощущение прежнее. Не хочу уезжать из СПБ. Когда поезд поедет, километры будут отматываться из моих кишок. Надо будет запастись booze. Опять, наверное, ночь в тамбуре, хоть и Кр. Стрелы. На четвёртом десятке лет — истерика. Идиотизм, детство. Но — так.

Последняя ночь в Петербурге.
Последняя ночь в Петербурге.
Последняя ночь в Петербурге.

Не советовали шастать по Лиговке и Разъезжей ночью. Не обнаружив деятельности на месте сноса на Восстания, поразмызслив, отправился именно на Лиговку, чтобы разыскать именно Разъезжую.

На Лиговке обратился кавказского вида человек, ростом на голову ниже меня, лет 50, с искромсанной рожей (лицом), и сказал что он народный артист России, и что его только что избили. Мял в руках окровавленный носовой платок. За спиной у него и правда была гитара в чехле. Он просил помощи. Я дал ему 50 рублей, глядя на расквашенный нос. Он возмутился и выглядел очень смущённым. Я предложил вызвать ментов, на что он ответил, что менты всё равно не приедут. Смысл был в том, чтобы я взял его домой, но это было невозможно. Увязнув в разговоре, как в клею, плюнул и пошёл дальше, искать Разъёзжую.

Если человек реально избит, он не ходит с оцарапанным носом и трагическим видом на лице, к тому же с целёхонькой гитарой за плечами. Когда меня избили в центре Москвы в 2002, то так хотели отобрать 10 американских рублей, что выбили зубы и вырвали карман брюк с мясом. А тут гитара за плечами. Впрочем ладно, не буду судить.

На Разъезжей никого не было. Только тусовался парень у подворотни, и спросил закурить. Я остановился, распечатал пачку Уинстона, и протянул; он взял сигарету; я пошёл дальше. Потом вспомнил важную вещь и вернулся. Спросил, — а далеко ли до улицы Марата? — А вот где светофор, и что именно тебе надо на Марата? — Свечный переулок, — ответил я, на всякий случай отчеканив петербургское Ч в слове "свечной" — хотя, конечно, это противоестественно, произносить Ч перед Н. — А, ну это, первый поворот направо, — ответил парень. Гы.

Добредя до любимого кибер-кафе на Марата, обнаружил, что там нет мест. Oh-oh. Спросил у зловещего вида парня в кожаной куртке на тротуаре снаружи — а где ещё есть кибер-кафэ? — На Достоевского, это туда налево и ещё раз налево.

Поблагодарил, пошёл, прошлёпал Достоевского, попал на Большую Московскую (гы, смешно), и посредством расспросов разного рода люда, описав большой вопросительный знак по улицам, благополучно оказался тут вот.

Култырей по дороге не видел. Только байкеров, рокеров, гопников, и избитых народных аристов. Хм.

Только тут бар не работает. И магазина рядом нету. В Москве-то проще. Если в баре ничего нету, то охрана спокойно смотрит, как я бегаю за пивком в магазин через улицу (тот, что с печкой). Пару раз пытались протестовать, но я на них носом шмыг-шмыг. Пусть идут, в суд подают. А здесь, в СПБ, говорят — бар больше не работает, то есть, пить нечего, но с собой нельзя. И даже не охрана, а какой-то длинноволосый штырь в бейсболке.

Вот переселюсь сюда, научу их правильному порядку.

* * *

А к Петербургу я уже привык, что, типа, так и должно быть. Километры дореволюционных фасадов, дворов, подворотен. Иногда что-то царапает — типа этого штыря без понятия о кибер-справедливости, но в остальном... Петербург почти что Москва, только непознанн(ый/ая). Хочется плакать, что надо уезжать, но выбрал — напиться. Нажраться в сопельки. Квартирная хозяйка будет очень, очень недовольна. Но ведь мне почти что жалко, что я не здесь родился.

Всё, я окончательно убежал смотреть снос дома на Восстания.
Если снос не будет иметь места, убегу в боковые улицы.
Рассматривать кариатиды и Ковенский переулок.
Смешно — города давно нет, а переулок есть.

Ковно — это Каунас до революции.

Юзеру Пош, который забыл нажать кнопку "выход" в киберкафе,
и в чей дневник я совершенно случайно попал, приношу извинения.
Я не смотрел его личку, и только остаётся посоветовать —
жмите кнопку "выход" в незнакомых интернет-местах.

Что именно я сейчас и проделаю =)

* * *

Но всё равно из Петербурга никуда не хочется ехать. Хм.

Никто не хочет гулять в Петербурге, на улице Марата. В Москве с этим проще. Нет такой маниакальной зависимости от метро. Тем более в субботу. Ладно, пойду сейчас, наверное, смотреть, как железные зубья дотерзывают остатки громадного-роскошного-дореволюционного-доходного дома на Восстания (улице). Заодно и поболтаю со строителями (точнее, разрушителями), которые стоят на тротуаре и смотрят, чтобы никого куском столетней стены не зашибило. Хоть какое-то, но общество. Точнее, общение. Интересные вещи рассказывают, хоть и грустные.

Всего один раз довелось услышать питерское слово "точка",
в смысле, "одноподъездный дом", то есть, по-московски, "башня".
В комментариях объявилось клёвое слово "култырь" — гопник с пивом.

Это ерунда, это все и так знают.

Сегодня Пол и я имели ужин (опять из меня английский лезет) с одной гей-парой из Петербурга (автомеханик и рекламщик, кажется). Вот где сокровища таились.

То что в Москве называется "речка-вонючка", в Петербурге зовётся "речка-говнотечка" (гы!). А вот на вопрос — Как дела? — отвечают "ровно", или "ёлочкой", в смысле "хорошо". Про "ровно" понятно, а вот "ёлочка" озадачила. Она же ведь колючая, и чего в этом хорошего?

* * *

Так, похоже, и не доведётся попасть на Шпалерную, на Итальянскую, и в Летний сад. Русский музей и Эрмитаж тоже пролетели со свистом — завтра вечером поезд (о, Боже мой, нет! нет! ааа!!!). Петергоф, Стрельна, Кронштадт, Выборг, Шлиссельбург даже не имели шансов. Смольный и Таврический тоже тихо плачут в уголочке, неувиденные мною. А сколько ещё чудесных переулочков, закоулочков, дворов! Названья улиц — музыка. Чем Покровка лучше Шпалерной? Или наоборот?

Я просто обязан ниумереть и сюда вернуться.

Случайно услышанная фраза из телевизора,
перевод какого-то американского детектива:

— Вы арестовывались раньше?

Не сказать, чтобы пиво веером изо рта,
но было вполне близко именно к этому.

— Да, конечно, я арестовываюсь время от времени.
От скуки и общей усталости от этой тупой жизни. Гы.

Я охромел. Вот. Вчера. После прогулок. Вот ведь засада. В Москве-то проще — метро-автобус-автобус-метро, а здесь хочется всё рассмотреть, а автобус (и, тем более, метро) для этого не годится. Ещё Пол протащил меня по всему Невскому и обратно, с отвлечением на Владимирский и обратно, после чего я охромел окончательно, и дал себе твёрдое обещание никуда больше сегодня не ходить.

Ага, щазз.

23-00, Суворовский-Лиговский-Греческий (это проспекты), Восстания-Некрасова-Радищева-Кирочная (это улицы), и всё это в приятнейшей компании юзера Slavetz и его друга. С забегами в переулочки, в боковые улицы, где всё ужасно интересно, и в дворы-колодцы, от которых невозможно оторваться. До Таврической, правда, идти отказался, а то в итоге пришлось бы провести остаток жизни в инвалидной коляске на колёсиках.

Легендарных питерских помоек так нигде и не нашлось.

Зато на Восстания (улице), совсем рядом с метро, ночью продолжили сносить громадный роскошный великолепный доходный дом начала века. В Москве таких не было и нет. Разве что серая махина на Солянке, но в плане украшений и благородства пропорций, она — просто хижина дяди Тома. Короче, выехала жуткая железная рука на гусеницах, с зубьями на концах, и принялась грызть метровой толщины стены, бодать и сваливать простенки между по-имперски благородными окнами. Один раз этот железный зуб смог задеть угол стены и наклонить его — примерно как если держать перед собой билет на метро, и чуть-чуть загнуть один угол назад, изогнув ткань билета по диагонали — но стена всё равно отказывалась падать. Уж грыз-грыз, бодал-бодал железный зуб. Стена всё не падала. А когда упала, я почувствовал, как дрогнул асфальт под ногами.

Конечно, летела пыль — было видно ещё с Лиговского, как лучи прожекторов подсветки стали конусами света в пыльном облаке. Вся площадь у Московсеого вокзала была как в тумане. "Мы сейчас дышым пылью столетий", сказал парень, с которым я гулял, и ведь правда. Когда железный зуб свалил очередной простенок, осколки камешков отлетели и упали как раз под ноги.

На тротуаре рядом стояли двое парней в касках — смотрели, чтоб никто не попал под очередной кусок кирпичной кладки — к ним постоянно приставали прохожие — а что сносят? а что будет на этом месте? Пристал и я, с вопросом — "А не жалко такую красоту?" — "Это наша работа. Если Матвиенко подписала, значит, надо". (Да, я теперь знаю, что мэр — Матвиенко). Сносильщик — мужик лет 35, постоянно кашлял. На куртке, на спине, написано: "ООО Терминатор". В итоге я вымучил из него признание, что стены-то крепче некуда, но если Матвиенко приказала, то это просто работа. Пока разговор, железный зуб вгрызался в кирпич, и летела красная кирпичная крошка, как брызги крови. Всё-таки страшное зрелище — снос дома. Именно дома, а не пятиэтажки. Как будто железные челюсти жрут труп.

Правда, квартирная хозяйка немного возражает
против возвращения домой в 5 утра.

В остальном пока счастлив.

Schlafen zugegen.
Auf Marat strasse. Щасже!
Обидно. Только ведь разошёлся.

Каждый день в Петербурге отдаю в прошлое со слезами, воплями, и невероятной болью. Ногтями цепляюсь за минуты. Глазами — за карнизы. Нарочно не буду спускаться в метро, не буду ездить в спальные районы. Пусть останется сказкой. Неправильная влюблённость. Но только неправильные влюблённости искренние. Ниотдам. Уже заранее хочу обратно.

Наверное, всё это сто тысяч раз раньше говорили. Я понял, в чем разница между Петербургом — самая главная разница, а не номера домов и не дурацкий "поребрик".

Разница в том, что если Москва живёт скоро, быстро, сломя голову — like there's no tomorrow — то в Петербурге чувствуется достоинство. Ключевое слово — достоинство. Собственное достоинство, если угодно.

Никакой "провинциальности" здесь нет — на провинциальность у меня аллергия, как на цветочную пыльцу. Достаточно крошечного количества, чтобы я расчихался. Сегодня убил ноги, гуляя по центру с живописным басовитым парнем из Питера, и полностью пересмотрел своё мнение насчёт предъявленных ранее претензий (разве что Спас на Крови так же ужасен вблизи, как и издалека — по этому поводу мнения не пересмотрю ни за что!).

Просто в Москве вырастаешь среди сталинских высоток, шестнадцатиэтажек и блестящих нержавеющих обелисков — таких как памятник Гагарину, и памятник покорителям космоса на ВДНХ — или как там эта штука называется, не помню. По сравнению с ними действительно, Адмиралтейство и ЗД — игрушки. Но, куда как более красивые игрушки, по ближайшему рассмотрению.

* * *

К вопросу о достоинстве, пример. После вчерашнего у меня страшно болела голова. Пришлось бежать в аптеку за таблетками (обычно обхожусь чаем). Вбегаю в аптеку на Литейном проспекте, и прошу — дайте мне самый-самый сильный анальгетик! Ожидаю, что продадут что-то заграничное, ужасно дорогое, нервно комкаю пальцами 1000-рублёвый банкнот. Жизнь-то дороже денег, особенно каждая минута такого счастья, как здесь и сейчас, в Петербурге.

Девушка-апткарь уходит, возвращается, кладёт на прилавок очень маленькую планшетку с таблетками, говорит, — 14 рублей 70 копеек. Я вытаращиваю глаза и переспрашиваю. 14 рублей. Это точно самое сильное болеутоляющее? — в глубоком сомнении переспрашиваю. Да, да, точно! — отвечает она.

Через пять минут я был в порядке. Боль прошла.

То есть, хотя в том состоянии мне можно было продать что угодно в пределах тысячи рублей, но она не стала преследовать корыстную цель, а просто продала недорогие, но сверхэффективные таблетки (российского, кстати, производства) за 14 рублей. Работая на аптеку, она, тем не менее, думает не о пользе заведения, а о нужде покупателя. Вот это — один из случаев собственного достоинства.

* * *

Кстати, я практически влюбился в перекрёсток Невского и Литейного. Никогда такого не видел. Перекрёсток двух идеальных улиц. В Москве нет улиц со столь изысканными пропорциями. Я начинаю любить петербургские "линейки".

Тут, наверное, и кроется конфликт — горбатая, яркая, броская, бешеная Москва, и плоский, выверенный, упорядоченный Петербург. Саша, Петербуржец, сегодня говорил, "А как же Ленинский проспект? А Кутузовский?" — когда я поражался линейности проспектов — но это ведь — вообще ничего общего. Московские проспекты приземисты и широки, и застройка вразнобой. Хоть одним архитектором, хоть и в одном стиле — всё равно вразнобой. Да и стиль... Не знаю, как описать.

Я дорвался до петербургской архитектуры, как узник Освенцима до свадебного торта.

Разумеется, только царский. Этакий громадный погибший корабль. Сегодня в Ёлках-палках (вот ведь идиотское названье, да?) не мог поверить, что выйдешь наружу — и Невский. Не на Кузнецкий Мост и не Неглинная. И даже не Ленинградка, а на самом деле — колыбелька революций.

Или какой-то другой проспект. Не помню, какой, но только там было много людей. Если в Москве хочется знать каждый вонючий тупичок, то в Петербурге хочется намеренно игнорировать проспекты. Просто не хочу знать. Оставаться сторонним, не очень трезвым наблюдателем за теченьем трамвайных рельсов. Какая чушь! (upd)

Не верится, что сейчас отсюда выйду на улицу Марата, а не на старую добрую Новослободскую. Что в СПБ — до сих пор не отложилось на подкорке. Может, стоит поспать немного, а то уже 32 часа без сна. Про ужасный и кошмарный поезд потом расскажу.

А пока что — Невский, Невский, Невский, как изысканное пирожное.

Конечно, Москва лучше — Тверская красивее и дороже и на ней веселее — но на Невском, на Невском... Не знаю, что на Невском. Просто постоянно возникает чувство, что дома, и ищешь глазами Дом Актёра, как пеленг. Я даже сейчас почти верю, что снаружи окажется не Марата, — идиотское названье улицы — а родная, кровянокостная Тверская. Как всегда, прогонишь очередную белую шестёру из серии "дети гор в Москве", нахамишь очередному водиле таксомоторного парка (а то он нахамит тебе), помнёшь дензнаки в кармане, да и спустишься в метро.

В петербургск. метро ещё не спускался — хва и московск. Оставим сей экспириенс на 40-летие.