http://ziziboom.livejournal.com/186605.html?style=mine

Очередная подборка чудесных идиом, появившихся в английском языке в 1900-1930-х годах. Без особой системы, просто особо понравившиеся, на память.

The 1900-1920s.

Tin Pan Alley: (1910) — собирательное название деятелей танцевальной и музыкальной культуры, в буквальном переводе: "улица жестяных кастрюль". К сожалению, это выражение быстро отмерло. Пример: That was the place where all the Tin Pan Alley people gathered on week-ends.

trunk murder: (1900-1910) — разновидность убийства, при котором труп жертвы укладывался в сундук или ящик — trunk — и отправлялся по почте, к примеру, в Новую Зеландию. Самый известный "сундучный" убийца, Артур Деверё, (Arthur Devereux), был повешен в Англии в 1905 г.

strap-hanger: — офисный работник, который в час пик давится в поездах, омнибусах и т.д., strap — кожаная петля под потолком вагона или салона омнибуса, за которую цеплялись стоячие пассажиры. Сейчас это выражение не используется в связи с повсеместным распространением автомобиля. Пример: At 8 a.m., every morning, he got on the London train with a crowd of other strap-hangers.

lebensraum: (1900-1910) — жизненное пространство нации в ранних теориях германских милитаристов. До сих пор используется в газетах.

Band-Aid solution: скорее, современное выражение, означающее "временное, косметическое решение"; Band-Aid — распостранённая марка пластыря, использующегося при порезах и т.д. Услышано на CNN.

litter-lout / litter-bug: (1920) — человек, который сорит на улицах. Первый вариант более свойствен британскому английскому, второй — американскому.

socialite: (1920) — человек, ничем не примечательный, кроме постоянного вращения в модных, элитарных кругах общества. До сих пор широко используется.

squandermania: (1920) — страсть к разбрасыванию деньгами, к жизни на широкую ногу, особенно характерная для Европы после Первой мировой войны. Пример: He tried to check his son's squandermania, but failed.

to two-time smb.: (1920) — обмануть кого-либо, предать, сделав именно то, чего обещал не делать; нанести удар в спину. Пример: She two-timed him, and wouldn't hesitate to do so once again, if opportunity arose.

to double-cross smb.: (1920) — синоним to two-time smb. — предать, нанести удар в спину, вести с кем-либо двойную игру.

Гектор и Магда сидели на Тверском бульваре и пили пиво. Точнее, Гектор приканчивал уже пятый Гёссер, в то время как Магда едва отпила пару глотков от своего Будвайзера. Гектор постоянно плевался, и наплевал вокруг лавки уже целое созвездие влажных слюнявых пятнышек. Магда курила и изредка поглядывала на помятого, неприятного Гектора, который смотрел исключительно на дома за деревьями, и говорил в пространство, как будто общаясь с духами, а не с давней подругой.

— Меня всё бесит. Бесит, бесит, бесит. Автомобили, люди, слова, дома. Воздух. Вода. Ветер. Бесит. Мерзость, гадость. Огня.

Магда промолчала, коряво швырнула окурок в урну; не попала.

— Зачем ты так много пьёшь? Мне неприятно видеть тебя пьяным.
— Не знаю. Тянет. Хочу. Точнее, не хочу, но так есть хоть немного радости.
— А куда делась радость, которая была раньше? Что происходит-то?
— Чёрт его знает. Я зол на всех, и всё. Точка, речка, край, граница.

По бульвару проскакала аллюром всадница на лошади. Гектор и Магда проводили взглядом скачущий, как будто вырезанный из чёрной бумаги силуэт; Гектору вспомнился пластмассовый Чапаев из детства — правда, тот Чапаев был красного патриотического цвета, но потом быстро выцвел на дачном солнце и стал похабно-розового оттенка — от острия сабли до кончика лошадиного хвоста.

— Просто, наверное, I hate what I'm doing, and what I do. And what I've done. And what I've been doing. And what I've been. And what I'm going to do. And, and, and, all those fucking things.
— Я не совсем поняла. Говори по-русски.
— Я ненавижу всё то, что делаю. Что делал. Что буду делать. Русский язык очень беден категорией времён. Три времени вместо английских двенадцати. Но смысл от этого не меняется. Ненавижу прошлое и настоящее. И, скорее всего, буду ненавидеть будущее. Это очень тяжело осознавать. Recognise. Realise. Осознавать. Да.

Гектор громко икнул и подавился пивной пеной.

— Тогда объясни мне, Гек, в чём я неправа. Почему меня не бесит всё, и почему я не напиваюсь в брызги, и почему я работаю и зарабатываю деньги и трачу деньги и до кучи трачу на тебя своё время, хотя вполне могла бы за этот час приготовить обед или сделать себе клизму с настойкой ромашки или поменять летнюю резину на зимнюю. Со мной что-то не так, а, Гектор?

— Насчёт клизмы, ты это серьёзно? Какой кошмар. Принцесса Диана тоже увлекалась клизмами. В итоге плохо кончила, бедняжка.

— Не заговаривай мне зубы.

— Я не знаю, что тебе ответить, Магда. Наверное, это химический дисбаланс.

— Ага-ага. Я даже знаю, что этот твой химический дисбаланс продаётся в любой палатке по 30 рублей за бутылку зелёного стекла. С зелёной же этикеткой. Ненавижу зелёный цвет.

Гектор ничего не ответил; допил свой Гёссер; тут же открыл следующий.

— Ни черта ты не понимаешь, Магда, в стеклодувной промышленности. Пойдём, дойдём до Арбатской площади?

— В общем-то, можно. Но с тобою надо что-то делать.

— Не надо ничего со мною делать, Магда. Я сам с собою всё уже сделал.

— Ну, это мы ещё посмотрим.

Магда осмотрелась вокруг, чтобы не забыть сумку, пиво, сигареты, слишком тихо звонящий мобильник; с усилием поднялась, от души потянулась. Гектор перестал дёргать ногой, поднялся тяжело, вяло; потеребил полиэтиленовый пакет, где ещё полтора часа назад жило шесть Гёссеров; вздохнул, размялся.

— Так вот, Гек, когда я ещё жила в Свердловске...

В рёве и грохоте вечернего Тверского бульвара, в прозрачной тьме среди редких фонарей ядовитого цвета, среди пьяных воплей и гогота московской полуночи, побрели неспешно, лениво загребая песок ногами, беспрестанно закуривая, отшвыривая недокуренное, рассматривая застройку, но не глядя в глаза друг другу, две смутные, как будто вырезанные из чёрной бумаги, фигуры — костлявая и коренастая; шатающаяся и напористая; независимые, но связанные, близкие — люди.

Таинственное, или, скорее даже, непознанное и недоступное для познания, ужасно привлекает. Из "Иудейской войны" узнал, что в храме Соломона лишь раз в год произносили истинное имя Бога, и тогда вся Иудея рушилась на колени в священном трепете. Разумеется, мне сразу же захотелось узнать это имя, пережевать его на языке, и со свойственным нашему времени цинизмом не найти в нём ничего особенного и выбросить из головы. Что ж поделать — культура потребления относится не только к супермаркетам и стиральным машинкам в кредит.

Сегодня дочитал довольно-таки тошнотворную книжку Стивена Кинга "Ярость" — про безумного подростка, который захватывает в заложники одноклассников, остальное можно себе вообразить без особого труда. Но когда в самом конце книги, когда подросток попадает в психбольницу, а единственный его друг пишет ему письмо, и всё самое интересное из него вырезано больничным цензором ("эта информация может расстроить пациента"), какая же меня взяла злость. Мог бы, так схватил бы Кинга за шкирку, и вытряс бы из него, что именно он имел в виду в вырезанных местах, хотя, скорее всего, ничего он в виду не имел и специально применил такой приём, чтобы распалить воображение читателя. Но всё равно — в конце книжки так делать — нечестно! Всё равно что выковырять все вишенки из торта. Сволочь такая, Стивен Кинг. Недаром его грузовиком чуть не задавило. Или автобусом, не помню.

Как бы ему отомстить. Вот возьму и перепишу его книгу как порнографический триллер. И пускай тогда в суд подаёт. Издеватель.

Меня снова полюбили — продавщица из круглосуточного магазина на Новослободской улице, этакая большая жизнерадостная улыбчивая тётя, до того весёлая, что я даже радуюсь, когда её вижу. Она всё про меня помнит, и с удовольствием рассказывает мне то, чего я сам не помню — к примеру, из того бешеного утра с аризонским байкером. Кажется, тогда-то я с нею и познакомился.

Сегодня ждал своей очереди, рассматривал помещение, и вдруг распознал печку — дом дореволюционный, и под потолком сохранились карнизы, и печка тоже, хоть и заштукатуренная и завешанная полками с водкой и чипсами. Однако, когда два тупых мудака с жырными жопами, с громадными пузами, с отвисшими сиськами, и выражением вечного русского "нажраться-поебаться-и-забыться" на расплывшихся, свинячьих мордах, наконец-то закончили закупаться водкой, чипсами, пивом, и всякими идиотскими сухариками-орешками-солёными-рыбками, от её жизнерадостности не осталось и следа. "Ну, здравствуй", сказала она, и устало посмотрела на меня. Отчего-то я забыл сказать ей про печку, по-быстрому расплатился за свои сигареты и сбежал на улицу.

Потом пришёл в сеть, а в дневнике какая-то ерунда понаписана.
Впрочем, новолуние, и я зол. Последнее время вообще зол.
Уже три недели не звонил на известный номер.
И известный номер тоже не звонил.
И не надо, не надо, не надо.

В колонках играет: Metallica — Die, Die, My Darling.

Я никогда не был лидером. Не потому что не мог увлечь — но потому что толпа всегда была отвратительна. На войне мог бы быть снайпером, разведчиком, но никогда — рядовым. Или командиром над ними. В революции, наверное, был бы коварным, прячущимся убийцей большевиков. До революции — возможно, провокатором царской охранки. Ещё раньше — спился бы с тоски, оттого что ничего не происходит.

До 1905, и после 1918 — мёртвая, выжженная пустыня. Либо нечем заняться, кроме как сочинять декадентские стишки, либо за портрет Сталина в сортире ссылают в Якутию. Неинтересно, чересчур однозначно. Да и сейчас — именно так. Скучно, предсказуемо. Нефтяной режим, диктатура бабла и телевидения.

До чего же смешно, когда в газетах пишут проникновенные некрологи по внезапно умершим актёрам вторых ролей в бесконечных идиотских сериалах. Понятно, что среда в СМИ едина, сплавлена, и все друг друга знают, и даже, наверное, кому-то чисто по-человечески больно оттого что умирает близко знакомый им человек. Но не надо навязывать своё личное отношение читателям газет с миллионными тиражами. Следует признать, что телевидение — искусство более развращённое, и более мимолётное, чем даже театр. Поток картинок, новые давят старых — и кому какая разница, кто снялся в сериале, который вышел в тираж два года назад, в давно забытом рекламном ролике, или в дебильном фильме, над которым поржали и забыли?

Не знаю, может, это простое столичное равнодушие, или презрение к масс-медиа как таковым, но, когда умирает очередной актёр, режиссёр, или иной, гы-гы, "инженер человеческих душ", есть только смутная досада, что газетная площадь тратится на бессмысленные скорбные излияния по человеку, который ничего особенного-то и не сделал — ни для страны, ни для нации, ни для кого — так, поработал лицом в похабщине типа "Особенностей национальной охоты", или пробубнил в НТВшный микрофон текущие новости из Лондона.

Видимо, редакторы газет считают, что если где-то засветился человек на ТВ-экране, так его смерть уже сразу автоматически национальное событие, и знавшие покойного сразу же расточают мирр по поводу обычного, в общем-то, события.

Стоит подождать смерти очередного рекламного героя, чтобы увидеть всю эту забавную, бессмысленную восклицательность вокруг кончины обычного, и ничем не примечательного, в общем-то, человека.

Потому-то и не стоит пытаться вырваться куда-то "вперёд" — потому что может ведь и получиться, и кто-то даже полюбит тебя, и даже возникнет слепая иллюзия собственной значимости — а по смерти, поквакают, и забудут, и никому не нужен будет твой немой трупик, и окажется, что ты всего лишь катался на гребне волны текущего момента, и даже мнил себя кем-то. Сладенький, бессмысленный обман, на который так удобно поддаваться. А на самом деле — прах и пепел. Вся эта медийная шумиха — прах и пепел, эгоистичный, продуманный пепел, где каждому нужен только он сам, но и они сгинут в пучине бессмысленности, переменчивости, иллюзорности.

Вот, к примеру, сдохни сегодня Ксения Собчак — кто её вспомнит через полгода? Гы-гы, в том то и дело, что никто. Или там, Митрофанов. Да кто угодно. Мясные марионетки.

Осаждённых косила смерть. Вскоре долины Кидрон и Хинном заполнились трупами. Один из перебежчиков рассказал Титу, что общее количество умерших было около 116.000; отчаявшиеся пытались покинуть Иерусалим. Если им удавалось пройти мимо иудейской стражи и избежать гибели от рук римских патрулей, они сдавались в плен — как пленникам, им полагалось хоть немного хлеба. Некоторые ели так много, что что их кишки не выдерживали, и они умирали на месте. Тогда их распухшие тела разрезали сирийские и арабские стражники, потому что ходили слухи, что беженцы из Иерусалима проглатывали монеты, прежде чем бежать. Тит отказался от мысли наказывать таких стражников, потому что их оказалось слишком много. Одним из перебежчиков оказался известный учёный Иоанн бен Заккаи, который выбрался из осаждённого города в гробу, притворившись мёртвым. Он спас свою жизнь, предсказав Титу, что и он тоже станет императором Рима.

(Это уже не из Фейхтвангера, если что).

Здесь щас будет очень сильно матерный пост.
Про то, как кто меня заебал уже совсем.

Beannshie — заебала тем, что пишет много и красиво, но нихуя непонятно. чувствую себя щеночком перед Мона Лизой.

Claudia_Caniggia — заебала пить пиво, Читать далее

Если ещё хоть раз увижу/услышу/прочитаю выражение "но это уже совсем другая история", я лично, своими руками удавлю полдюжины красивых щенят и ещё до кучи полдюжины очаровательных котят. Пожалейте бедных зверьков / русский язык / меня, и никогда, никогда, никогда не употребляйте это омерзительное, как засаленный валенок, клише, которому место — исключительно в школьных сочинениях на тему "как я провёл лето". Да, да, рядом с "ребята вернулись домой усталые, но довольные", и "ласточка с весною в гости к нам летит".

Под клавиатурой давно неработающего компьютера обнаружился банкнот в 1.000 рублей. Если бы не искал паспорт, так и не нашёл бы этот ценный голубенький фантик. Паспорт тоже нашёлся, но отчего-то заляпанный белой краской. Не спрашивайте, зачем я прячу паспорта и банкноты под бесполезные клавиатуры — всё равно не отвечу =) Хотя с банкнотами проще — я вечно их прячу, и, как белка, и постоянно забываю где именно, и поэтому время от времени они оказываются в самых неожиданных местах.

Один раз я спрятал царский сторублёвый банкнот, когда ещё увлекался коллекционированием, и не мог найти его целых три года, так что пришлось пойти на Измайловский вернисаж и купить новую 100-рублёвку образца 1910 года — тот самый банкнот, где полураздетый мальчик атлетического телосложения стоит в умоляющей позе слева от портрета Екатерины II. Позднее, в 1993 году, я подарил всю коллекцию банкнотов Российской империи одному датчанину.

А вот в ожидаемых местах банкнотов, как правило, не оказывается — ни имперских, ни федеральных — что во многом способствует вялотекущей депрессии и общему недовольству текущим положением вещей.

В ЖЖ обнаружился красивый пост на тему "у кого чему я научился". Попытался написать аналогично — и не получилось. Скорее всего, я учусь у других бессознательно, и считаю результаты собственной заслугой. Неблагодарная этакая свинья, нажравшаяся чужих желудей, но приписывающая итоговую сытость исключительно собственной прозорливости.

Хотя есть множество людей, у которых я научился, как не надо поступать; впрочем, с другой стороны, если я сам решил, что именно так поступать нельзя и неправильно, то заслуга, опять же, получается, моя, а вовсе не этих неправильно-действующих людей.

И всё-таки, желание научиться — заслуга только того, кто хочет научиться, а если человек не хочет учиться, то и сто тысяч самых гениальных эстетов, филологов и бихейвиористов ничего с ним не сделают. Если человек захочет учиться, то он научится хоть у фонарного столба, хоть у мостового булыжника, хоть у трактирной вывески.

Или я снова выбираю самый лёгкий путь мышления, сваливая всю ответственность на других, и приписывая себе исключительно лавры и литавры. Тогда можно заявить следующее: всякие гениальные педагоги, которые вписывают трудных детей в рамки общества, суть манипуляторы волей, вкрадчивые диктаторы, и проводники кандальной моралитэ.

Мда. Так можно до много додуматься. Впрочем, главное — как только я ощущаю над собой контроль, направляющую руку, я сразу бунтую и впадаю в ненависть. Это не осознанное решение, а безусловный рефлекс. Значит, я таким родился, такой характер дал мне Адонаи, и не надо пытаться с этим спорить. Бешеное свободолюбие, пока не явилась окончательно подавляющая сила. Впрочем, пару раз в своей жизни я испытывал такую силу, и почти сразу же терял свою личность — хоть и не волю к сопротивлению — бешеную волю к сопротивлению.

В этом контексте интересно понятие "секретная свобода". Я этого понятия не пониманию — нельзя быть свободным в замаскированной скорлупке, как Смит в "1984". Конечно, секретная свобода — лучше, чем тотальное подчинение, но как же она, эта секретная свобода, унизительна. Так ведь можно и умереть, оставив в реальности своё живое, вполне себе функционирующее тело. И потому каждое мгновение свободы — сладко, весомо, ощутимо, как свинцовый грузик, как тяжёлая прохладная капля — пока они капают, падают в твою ладонь, ты знаешь, что жив, что ещё не пришёл палач с наручниками, с наглазными повязками, с ушными затычками.

Не надо всем у нас есть контроль — но, пока есть хоть немного свободы, остаётся счастье бытия, где не нужно прятаться, остерегаться, оглядываться. Конечно, могут и убить — но, скорее, из-за бумажника или мобильника, чем из-за того, что ты сказал или подумал. И в этом — счастье, счастье. Быть самим собой. Презирать, щелчками пальцев отшвыривать наставников с моральными кандалами, с безудержной жаждой контроля, власти, управления твоей душой и мыслями. Конечно, скверно видеть, как эти уроды крадут мозги окружающего населения, но пока что только от тебя зависит — не дать им воли, не пустить в свой мозг, как не прошедших фейс- and брэйн-контроль, отбросить их, как мерзких шавок, с всеми их миллиардами, телеканалами, законопроектами, газетами. Пусть они и не заметят, что ты им плюнул в морду — зато это заметил ты.

Свобода, свобода. Дай Бог умереть в свободе.

Древние обычаи, ритуалы, церемонии, символы, знамения — насколько же это увлекательнее тупых, примитивных зрелищ двадцатого века. Новый год — жратва, пьянка, президентская морда по телевидению, затем — вакханалия разнузданных шутов и фигляров; (кстати, эта дьявольская катавасия уже совсем скоро, ожидаю с ужасом); похороны вождей — насупленно, серьёзно, как будто и правда, мир вот-вот рухнет без дорогого Леонида Ильича или Джозефа Виссарионовича; первомайские и победные демонстрации — без запала, без радости, бессмысленное исполнение прописанного бездарного сценария; всюду тупость, надутая формальность, удушливый официоз.

То ли дело в древние времена — про один только погребальный костёр Александра Македонского можно написать отдельную книгу; в Риме предателей государства стаскивали в Тибр по Гемонийским ступеням — крюком, продетым в горло; кровосмесителей сбрасывали с Тарпейской скалы — совсем рядом с городом, примерно как у нас Воробьёвы горы; а уж как скорбели греки под стенами Трои по своим убитым героям! Римкие, опять же, триумфы — все эти парады Победы — просто тупая шагистика по сравнению с античными процессиями.

А ещё египтяне, а празднование Нового года в Вавилоне, это же сказка, песня; вот где зрелище, вот где размах, роскошь, величие. А сейчас скучно, грустно, и только криминальная хроника немного развлекает кровожадное подсознание: трупы целой семьи пролежали пять лет в московской квартире; обезумевшая мать утопила младенца в ванне; пенсионер сжёг себя на Красной площади. Да, конечно, есть отголоски древнегреческих трагедий, но всё равно — мелко, мелко, господа.

В начале лета, совершенно неожиданно и очень молодой, умерла императрица Поппея. Она всегда желала умереть молодой, в расцвете сил, она часто говорила о смерти, и вот её желание исполнилось. Даже после смерти подтвердила она ещё раз свою любовь к Востоку, ибо в завещании указала, чтобы её тело было не сожжено, а набальзамировано по восточному обычаю.

Из своей печали и своей любви император сделал пышное зрелище. Бесконечная траурная процессия двигалась по городским улицам: оркестры, плакальщицы, хоры декламаторов. Затем вереница предков, в ряду которых последней теперь стала императрица. Для этого шествия были извлечены из священных шкафов восковые маски предков. Их надели актеры, облаченные в пышные должностные одежды покойных консулов, президентов, министров; при каждом из покойников были свои ликторы, шедшие впереди со своими топориками и связками прутьев. Затем процессия мертвецов повторялась: её повторяли, но уже как гротеск, танцоры и актеры, пародировавшие тех, кто шёл впереди.

Среди них была и умершая императрица.

Актёр Деметриус Либаниус настоял на том, чтобы оказать своей покровительнице этот последний тягостный акт дружеского расположения, и иудеи, когда мимо них проходило подпрыгивавшее, порхавшее, мучительно смешное подобие их могущественной защитницы, выли от смеха и горя. Затем следовали слуги умершей — бесконечная вереница её чиновников, рабов, вольноотпущенников; за ними — офицеры лейб-гвардии, и, наконец, сама покойница; её несли четыре сенатора; она сидела в кресле, как любила сидеть при жизни, одетая в одну из тех строгих, но нечестивых прозрачных одежд, которые так любила носить — искусно набальзамированная иудейскими врачами, окружённая облаком благовоний и ароматных воскурений. За нею — император с покрытой головой, в простой чёрной одежде, без знаков своего сана. А за ним — сенат и народ Рима.

На Форуме, перед ораторской трибуной, шествие остановилось. Предки сошли со своих колесниц и расселись в креслах из слоновой кости, а император произнес надгробную речь. Иосиф видел Поппею — она сидела в кресле так же, как сидела тогда перед ним — блондинка, с янтарно-жёлтыми волосами, чуть насмешливая. Император закончил речь, и Рим в последний раз приветствовал свою императрицу.

Десятки тысяч людей стояли, подняв руку с вытянутой ладонью; предки тоже встали со своих мест и подняли руки в римском приветствии; так все простояли целую минуту, приветствуя её, — и только умершая сидела.

(с) Лион Фейхтвангер.

* * *

Предполагается, что Поппея Сабина умерла от побоев,
которые нанёс ей муж, император Нерон, когда она была беременна.

Умри, умри, мой любимый.
Я тебя буду любить всегда,
так тем более, умри, умри.

Я буду рыдать над твоим трупом,
но я никогда не позвоню тебе живому.
Ты тоже никогда признаешься мне,
Ты предпочитаешь novelty value,
Ты купаешься в анонимности.

Умри, умри, мой любимый,
Узнай тогда, кто чего стоил,
Кто чего хотел, кто что сделал,
Узнай тогда, кто был сильнее,

Плачь, плачь любимый,
Умри, умри от слёз,
Ведь я всегда, всегда
любил тебя, и только тебя.

Умри, умри, любимый,
ведь всем будет легче,
и тебе, и мне; я бы умер
за тебя, но ты слишком жесток;
Я не могу себе позволить умереть
раньше тебя, так будет неправильно.

Умри, умри, любимый, и пусть
твоя семья рыдает в голос, я буду молчать,
потому что я знал тебя лучше, чем твоя мать;
ты никогда не признаешь, но ты приезжал ко мне,
когда асфальт становился чересчур горяч под ногами;
Я любил тебя, я люблю тебя тебя. и буду любить,

И потому,

Умри, умри, мой любимый,
твоя семья будет рыдать,
но я буду помнить тебя вечно.
Ведь я знаю тебя лучше, чем мать,
Я знаю каждое движение твоих бровей,
каждый, самый мелкий изгиб твоих губ.

Я никогда не позвоню тебе.
Если ты позвонишь, я буду сух,
как саранча, как дно Аральского моря.

Потому что,

Умри, умри мой дорогой, мой любимый.
Я никогда не подчинюсь, не паду ниц, не отдамся,
потому что ты — это ты, а я — это я; нашла коса на камень.

Ты знаешь, что кроме меня, у тебя никого нет; я знаю, что без тебя эта земля пуста; так давай же сократим сказку — умри, умри, мой любимый, и я умру с тобой, и никто посторонний не пострадает, если ты этого не захочешь.

Умри, умри, со мной, или без меня, умри, любимый.

В колонках играет: Metallica — Die, Die, My Darling.

На ЖЖ попалась замечательная фраза — "ласковая смерть". Ласковая смерть — это, наверное, смерть естественная, ожидаемая, предвкушаемая. Типа как Свидригайлов, застреляющийся у полицейского участка, где туркестанский чурка в александровском римском шлеме говорит ему, "эй, барин, тут с пистолетом не положено!"

Или от таблеток, в пушных перинах, в мягких подушках, нежно засыпать, и натягивать одеяло на подбородок, сладко потягиваясь руками, ногами, поясницей, а потом вата, мякоть, смерть, рыдающая домохозяйка, испуганный квартальный.

Ласковая, ласковая смерть, какая ты? В снегу, в безлюдных дворах, среди глухих кирпичных стен. Как ямщик, но среди троллейбусных линий, под рёв бензинового транспорта, под дальнее улюлюканье полифонии мобильников спешащих домой столичных барышень.

Ласка, холод, небытие... Обязательно ночью. Днём неинтересно — днём не бывает ласки. И чтобы прохладно. Какая же ласковая смерть, если весь покрыт липким июльским потом? Нехорошо умирать в пропитанных потом шортах-майках. Надо бы потерпеть до осени, до зимы. Чтобы приличные брюки, куртки, можно галстух. Чтобы не подобрали, важно залезть в закоулки, а то очнёшься от ласковой смерти в больничном сортире, мучительно блюя реланиумом под чутким руководством хамоватого санитара.

Чтобы смерть была ласковой с тобой, надо быть ласковым с нею. Конечно, не факт, что она поверит. Из чистой вредности она может настичь на автобусной остановке в час пик, на грязной, крысиной мостовой, где соберутся десятки тупых и жадных до смерти зевак — от этого нельзя застраховаться — и будет лежать твой труп на заплёванном асфальте, а толпы любопытных зевак будут штурмовать переднюю дверь автобуса, и потом пересказывать твою неласковую смерть своим тупым домашним человеческим животным — я не знаю, как это предотвратить. Я не знаю, как сделать смерть ласковой.

Но я обязательно постараюсь выяснить.

Кто-то давно спрашивал — отчего мне так интересно, что происходило когда-то в Европе, в Америке, в Африке, и Океании? А неинтересно, что в России? Ответ: то, что происходило в России, неизменно вгоняет меня в жесточайшую депрессию, будь то монополизация водочной торговли Алексеем Тишайшим, положившая начало спаиванию русского народа, или гибель дворянства в середине 19-го века, или уничтожение национального генофонда большевиками в 1917-1985 гг.

А всякие ужасы, приключившиеся с другими народами на протяжении тысячелетий, от гибели римлян и до уничтожения цивилизаций Латинской Америки испанскими католиками — производит менее угнетающее впечатление, потому что это было где-то далеко, и давно, — и не имеет отношения, к примеру, к тому, что в подмосковном городе Дмитрове подростки любят выкалывать глаза тем, кто им не нравится, а статистика убийств в подмосковных пригородных поездах давно перехлестнула аналогичные данные по гетто американских городов.

Мне просто приятнее думать о человеческих жертвоприношениях у инков, чем о выколотых глазах в подмосковном городе Дмитрове. Потому что инки были давно и далеко, а подмосковный город Дмитров — рядом и сейчас. А если не думать об опасности, то её как бы нет вовсе. Очертить внутренний оборонительный вал, ров и частокол от современности. А внутри можно баловать воображение картинками из книжек, игнорируя реальность. А что ещё поделать с такой реальностью, кроме как игнорировать? Россия давно мертва, я это говорил и раньше.

Дочитал "Иудейскую войну" Фейхтвангера. Точнее, дочитал настолько, насколько хватило страниц, потому что последних листов в книге 1937 года издания не хватает. Кто читал, скажите, чем там кончилось? Мой текст обрывается на триумфе Тита в Риме, где Иосиф Флавий сидит на трибуне ипподрома и смотрит на сокровища Иудеи и пленных иудеев, волокомых вслед за колесницей сына императора.

Общее впечатление несколько отвратительное. Впрочем, так всегда происходит, когда идеализируешь эпоху, а тебя вдруг тыкают носом в кровь и грязь тех лет. Но относительно конфликта Иудеи и Рима, я всё-таки, скорее, на стороне Рима. То, что затеяла Иудея, а точнее, "мстители Израилевы" — это было чистой воды самоубийство. На что нарывались, то и получили.

А что касается жертв мирного населения — как сказано у Фейхтванегра, "камень падает на кувшин, кувшин разбивается; кувшин падает на камень, кувшин разбивается; всё равно кувшину быть разбитым". Сколько таких кувшинов побито за историю человечества, не сосчитать, и как это можно предотвратить?

А в итоге всё равно победили иудеи — оставили себе академию в городе Ябна; выжило учение, выжил дух — в отличие от римлян, которых самый святый дух пронять и изменить не мог.

В итоге, хоть и разрушив храм, римляне потерпели поражение, а мои симпатии часто на стороне побеждённых. К тому же, у них была красивее архитектура — примечание инфантильного внутреннего голоса.

Иудеи мне сильно не понравились своими предрассудками — хуже, чем католический Рим с войной против презервативов. Нельзя вот изображать животных и людей. С какого-то перепугу тут приплетён Яхве. Запреты на приготовление пищи, тщательно проработанные ритуалы, от которых отступление является преступлением — это всё смахивает на какие-то пионерские игры, Тимур и его команда. Недаром в романе выведены иудейские праведники, которые, по освобождении из римского плена, оказываются сварливыми стариканами, которым всё не по нраву, и которые готовы предать отлучению от церкви за самое малейшее отступление от правил; при этом они бесконечно цапаются между собой из-за толкования Писания.

Тысячи, миллионы путей и способов, чтобы веру и закон превратить в инструмент личного престижа, самомнения, вражды с другими, — приватизация канонов, приватизация веры. Вожди иудейского восстания отказываются от переговоров с римлянами, даже на самых выгодных для Иудеи условиях — чтобы самим, лично стать мучениками, и плевать они хотели на жителей Иерусалима, которые погибнут вместе с ними. Чудовищный, святошеский, ханжески-набожный эгоизм. Даже досадно, что двоим из этих вождей римляне даруют жизнь — хоть и на рудниках.

Ничего не меняется с тех пор — и христиане тоже уподобились и иудеям, и римлянам в последующие века, и никакой Бог, никакой Яхве, Адонаи или Христос не в силах изменить эгоистичную, лживую, лицемерную, убийственную природу человечества — в любой вере, в любой религии фанатик готов пожертвовать своими согражданами, лишь бы доказать свою святость.

У римлян хотя бы было честнее — veni, vidi, vici. Они открыто признавали свои звериные чувства, а не прятали их под масками богобоязненности и благочестивости. Римляне вообще плевать хотели на религии покорённых народов — поклоняйтесь кому угодно, только платите налоги. Честно и без претензий на святость и богоизбранность. Когда апостол Павел путешествовал по Римской империи, распространяя христианство, иудеи частенько приволакивали его пред очи того или иного римского губернатора — "покарай святотатника!" — но римляне только морщили носы и советовали иудеям самим разбираться со своими сектами, отказываясь карать или судить тех, в чьей вере они ничего не понимали.

"Иудейская война" показывает всех зверями — и римлян, и радикальных иудеев, и даже главный герой, Иосиф Флавий, не может не вызывать омерзения — он человечен в худшем смысле этого слова. Веспасиан и Тит тоже отвратительны, равно как и все римские легионы, и израильские зелоты, и фанатики всех мастей и расцветок, упёртые антисемиты в Риме и одержимые жрецы соломонова храма; во всём романе единственный положительный персонаж — рабыня Мара, изнасилованная Веспасианом, и насильно навязанная в жёны Иосифу — разумеется, похотливо-благочестивый Иосиф отказывается от неё, когда она рождает ему сына — чтобы жениться на египтянке, которая становится ему так же отвратительна, как Мара, едва он познаёт её тело. Люди, как монеты, разменивают друг друга на сдачу, на медяки, на призрачные идеалы чистоты — но оттого становятся только грязнее, омерзительнее, предательнее, и всё величественнее Рим, построенный на крови, презрении, унижении, насилии.

Но и Иудея не лучше — четыре года бушует гражданская война, пока Рим собирается с силами, чтобы раздавить Иерусалим, как гнойного таракана — иудеи убивают друг друга во имя чистоты веры в Яхве, во имя освобождения от Рима — как в СССР уничтожали командование Красной армии, пока Гитлер подтягивал танки к польской границе — безумие правит бал по все стороны границ античных провинций, независимо от национальной и гражданственной принадлежности — и в этой среде живут и правят миром развращённые, отупевшие в себялюбии мерзавцы в римских тогах, в голубых поясах иудейских священников, в простонародных робах "мстителей Израиля", и каждый думает только о своём величии — в глазах Рима, в глазах Яхве, во мнении народа Галилеи. Все говорят красивые слова, делают красивые жесты, но внутренне любуются только собой, и первый среди этих мерзавцев — Иосиф Флавий, который хуже всякой портовой шлюхи, хоть и историк.

Пьяный водкой преподаватель одного из столичных ВУЗов сидел на кухне, и вёл высокодуховные беседы про тонкости преподавания философии и иностранных языков. В какой-то момент было даже интересно. Затем последовало предложение отправиться в постель, адресованное моей спине, потому что я в этот момент мыл посуду, что есть одно из моих любимых занятий. Предложение было повторено несколько раз, в разных вариациях фраз. Я почти что исчерпал запас вежливых отказов, намыливая тарелки и полируя ножи:

— Благодарю Вас, но это совершенно излишне.
— К сожалению, это не представляется возможным.
— Боюсь, я сегодня несколько к этому не расположен.

Далее, со стороны соблазнителя последовал несколько похабный монолог с использованием грубых слов, относительно возможностей совокупления, возбуждения мужских органов и осеннего холода. Пришлось объяснить принципы функционирования собственных интимных органов, а точнее, причины, в силу которых они предпочитают функционировать в одиночестве. Объяснение было встречено искренним непониманием.

— Если я сказал "нет", это значит "нет".

Даже противно, что с людьми делает водка.

Quelque fois... Кирпичные умирающие дома, и лёгкий дождь, и скользкие сумерки, и с кем-то по старым тротуарам; беспечная болтовня, промокшие ноги; пару пива в Проекте ОГИ, наплевать на поздний час; горячиться, спорить, примиряться; обменяться телефонами, разъехаться в разные стороны; разумеется, никогда не позвонить, хоть и хранить номер; только помнить мокрый сумеречный асфальт, и глупые, глупые слова, и беззаботность, которую можно себе позволить на пару часов в выходной день, и капельки, капельки, и холодный мокрый ветер, и чужую обаятельную улыбку, million miles away, aeons ago, in some other, alien universe, bearing the same old name.

Pas de raison pour s'aimer; tous cela, ce n'est que des rêves inutiles, (et bien tendres); on peut en rêver, mais jamais espérer d'y vivre. Tout simplement je ne le veux plus, j'en ai eu assez, et c'est seulement des jeux amoureux qu'on puisse hazarder, sans espoir et sans regret.

Влажный старый кирпич, слезливые желоба, блестящий асфальт, глаза, улыбки, слова, зонтики, промокшие ноги, обаятельные недосказанности, прифальшивленные интересности, и рвы, стены, противотанковые ежи. Зачем engage in close-range combat, когда можно смешливо постреливать в чернильные небеса, отхлёбывая из запотевшей кружки, и глядя в глаза, которые никогда не будут твоими.

Rain, rain, please, let it rain.

Как всегда, под утро, — о своём. Нет любви, ушла она. Может, прогнал её, может, и не было её in the first place, но результат один — апатичная пневмония мозга. Вроде бы хочется дензнаков, вроде бы хочется работать, вроде бы хочется чего-нибудь такого сделать... Всё в липкой сахарной вате, в густом медовом тумане, просто хочется лечь и читать книги и ничего не делать, и ни о чём не думать. Иногда подрывает на какую-нибудь разрушительную деятельность, но более ни на что нет мотивации, нет ярости, нет злобы... Дрёма в окопе, голова лежит на прикладе, и в ней сонно роятся мутные мечтанья и мелкие кусачие страхи... комариные страшочки. Страшунчики. Даже демоны угомонились и перестали каркать над головой. Сонное вооружённое царство; phoney war; impotent peace; useless, rotten truce. Побольше дождей, да слякоти, да туманов, и картинка была бы идеальной. Смысл выветрился, как пузырики из вчерашнего шампанского.

Девушку зовут Юлия. Отчего-то обязательно — Юлия. Каштановые волосы, спортивная фигура, средненькое образование. В Москве недавно. Снимает огромную пустую однокомнатную квартиру на последнем этаже громадного нового дома в промышленном подбрюшье города; из окон видны угольные терриконы Южного Порта и марсианские элеваторы; отсутствие мебели радует её простором и свежей, приятной для сердца гулкостью пустых пространств.

Юлия весела и жестока одновременно; любит неожиданно бить поддых крепким, действительно беспощадным, метким словом, и редко может удержаться, когда для этого есть возможность. Поэтому у неё нет друзей и подруг — она уверена, что они ей не нужны. Спит она на надувном матрасе на полу, и обычно просыпается от рассвета. Больше всего Юлии нравится голубой цвет — в квартире голубые обои, оконные рамы покрашены в бледно-голубой цвет, и когда за стёклами сияет голубое небо, Юлия окончательно счастлива.

Юлия очень себя любит, и даже звук собственных шагов в пустой квартире воспринимает с удовольствием, как ещё одно свидетельство собственной материальности. Самый страшный кошмар, который снится ей примерно раз в две недели — она видит, как испаряется, как её тело превращается в туманный призрак, несуществующий, невидимый, невесомый. После очередного кошмара о собственной нематериальности Юлия обычно с особенной злостью цокает каблуками по лестницам, асфальту, офисному ламинату, как будто вколачивая факт своей реальности в подножный мир.

Юлия плохо переносит зиму, когда в оконные щели задувает морозный воздух, а небо обретает цвет плесневелого молока. Тогда Юлия как можно дольше задерживается на работе, потягивая кофе и болтая по аське с абсолютно безразличными ей людьми, пока охрана не начинает активно намекать, что здание закрывается. Юлия с презрением относится к собственному достаточно бесцветному прошлому, и никогда не задумывается о будущем. Слишком много сил в мускулистых стройных икрах, в тяжёлых, но на удивление красивых грудях, и глаза иногда горят неподдельным огнём юности. Пока что Юлия ценит две вещи: одиночество и деньги; и пока ей хватает и того, и другого, она счастлива; она никому не позволит у себя это отнять.

Трудно сказать, когда же рухнет её столь уютный, устоявшийся мир, но можно быть уверенным, что когда это произойдёт, пострадают люди, потому что Юлия не привыкла попадать в беду одна. Впрочем, крушение привычного образа жизни Юлии ожидается ещё нескоро.

Где жы теперь, воля вольная,
С кем же ты сейчас
Ласковый рассвет встречаешь?

Хорошо с тобой, да плохо без тебя...

Чур, чур. Не надо. Пулемётов.
(уставшим голосом) пулемётов...

Внутри — я головорез. Всегда — пулемёты, гаубицы.
Круговая оборона, безжалостный огонь на поражение.
А как ещё защититься? Мысленно живу как коммандос.

Мягкую любовь к себе воспринимаю как слабость;
сильную любовь — как угрозу национальной безопасности.
Да, остаёшься в одиночестве. Зато тем яростнее жмёшь на курки.

* * *

А самая лучшая оборона — равнодушие.
Скользкая броня; пули проскальзывают,
и, бесполезные, сваливаются в слякоть.

* * *

Знаете, идёт человек — куртка, джинсы, ботинки.
А рядом с ним его невидимый, мысленный двойник.
Так вот, мой двойник — вооружён до зубов.
И стреляет без промедления и раздумья.

Только если хоть намёк на опасность.

Конечно, иногда и партизан плачет, —
в перемирие, или если совесть покусывает,
но после плаканья он становится ещё жесточее.

Такая вот внутренняя жизнь на осадном положении.

Если брать тему комнат, откуда смертельно хочется бежать, то мне вспоминается квартира на Сиреневом бульваре в Щёлково, точнее, на Щёлковской, это в Москве.

Квартира — музей СССР образца 1975 года. Чем больше было узнавания стандартных советских чашек, стульев, тарелок, репродукций картин — тем тошнее становилось на душе — и, разумеется, имелся ковёр над раскладным диваном (ненавижу ковры), и пластиковая кухня, и даже печенье Юбилейное, и чай со слоником. Каждое узнавание советского предмета — они ж все тогда были одинаковые, от телевизоров до чайных ложечек — ощущалось, как прикосновение мерзкой холодной улитки. Как тухлая селёдка в тарелке. Как... как не знаю что. Как нашествие вещественных вампиров.

Я оттуда бежал очень быстро, чуть не бросился под колёса первой попавшейся машины — отвезите меня обратно в город, только скорее, скорее! — по дороге срочно накидался пивом, и до сих пор вспоминаю то место с ужасом.

Хотя, если бы выбросить советский хлам на помойку, сделать скромненький ремонт, квартира легко стоила бы тысяч этак 250 американских рублей, и там даже можно было бы жить.

Двухэтажный деревянный дом у железной дороги. Вокруг пустырь, битое стекло, крапива в человеческий рост. Половина дома отселена. Проводка на фарфоровых роликах, причудливые коленчатые коридоры без света, крутые скрипучие лестницы. Рассохшиеся филёнчатые двери.

Комната. Старый буфет с гранёными стёклами в дверцах. Щелястый дощатый пол; из щелей тянет подвальной гнилью. Бежево-розовые обои в цветочек съёживаются барашками на дранчатых стенах. Два больших окна выходят на зады гаражей, буйные заросли полыни и репейника. Гаражи крашены зелёной краской, сквозь которую всё сильнее пробирается ржа.

Пахнет креозотом и отсыревшим деревом; под потолком — тусклая лампочка в разлохмаченном матерчатом абажуре. Широкая просторная кровать, но в ней тоже сыро. В комнате живёт подросток; мать давно умерла, отец инвалид в Уссурийске. Парень одинок и нелюдим. Вечерами делает домашние задания, старательно, прикусив язык, но всё равно получает тройки. Спит на самом краешке старой родительской кровати. По ночам ему постоянно снятся кошмары: то зелёные трупы лезут с крапивного пустыря в окно, то волки бегают по тёмным коридорам полупустого старого дома.

По утрам парень делает себе яишницу на коммунальной кухне, нехотя чистит щёткой советскую школьную форму, и идёт на занятия, где смертельно скучает и смотрит в окно, как проносятся бесконечные поезда, товарняки, пригородные электрички. Днём возвращается домой, к скачущим в солнечном свете пылинкам, к мутным гранёным стёклам буфета, к громадной негостеприимной кровати. Обычно читает, иногда сам пишет в клеёнчатую тетрадь, но никогда никому не показывает. Он не курит и никогда не заглядывает в почтовый ящик. Он чего-то ждёт, но сам не знает чего. Хочется куда-то, но нельзя, — пока нельзя.

Когда-нибудь он будет вспоминать эту комнату с видом на полынь как самое счастливое время своей жизни.

Как же хочется напиться в дрожки, чтобы гремела music, чтобы в голове пустенько, как в медном котле, и только руки-ноги на автопилоте наливают-доливают-опрокидывают-разливают-снова-доливают... чтобы кто-то за ноги затаскивал в такси, чтобы спать тревожным сном сутки, размётывая простыни, завязывая их в узлы, тыкаясь носом в прохладные углы постели, потом со стонами, долго, мучительно просыпаться, и сначала мучительно пытаться вспомнить, что же вчера натворил, потом плюнуть и отшвырнуть память, как надоевший Тетрис; жадно пить сок, чай, снова сок, мучаться животом, спешно мчаться к унитазу, извергнуть чай-сок-чай в фаянсовое округлище, скрипеть кислотой желудочного сока на зубах, курить, снова врубить music, тут же вырубить обратно, снова сделать чай, пить осторожно, мелкими глоточками, курить, курить, смотреть на застарелые сумерки за окошком, постанывать, и часто-часто дышать.

Как же сильно хочется напиться;
Как же надоело держать себя в руках.

К вопросу о детских травмах, вспомнилось вот что. В 1986 году грохнулся Чернобыль, и у же в мае к нам в подмосковный посёлок привезли — как их назвать — беженцев? переселенцев? скажем, временно перемещённых лиц с семьями, и распределили на проживание среди дачных участков. Не знаю, как это организовывалось административно — может, денег платили хозяевам, или просто приказал участковый — в общем, появилось вдруг много украинских семей в тихом подмосковном посёлке. Дяденьки, тётеньки, и дети со смешным выговором.

Тёти как тёти, дети как дети, мы все подружились и было клёво. И в доме напротив жила девочка, кажется, Юля. И как-то мы с нею сидели на лавке у дома, и вдруг я понял, что от Юли воняет. Очень сильно воняет застарелой мочой. Именно из того места. А Юля счастливая такая, щебечет, я что-то её подщебечиваю, и понимаю, что меня сейчас уже стошнит от стойких волн перепревшей мочи пополам с другими, совсем непонятными, но ещё более мерзкими запахами.

Разумеется, я ничего не мог ей сказать, потому что это было бы неприлично, да и её вины не было в том, что родители не следили за дочерней гигиеной, но с тех пор у меня укоренилось смутное представление, что у женщин между ног живёт какое-то ужасное чудовище, от одного запаха которого можно умереть.

Тогда я сбежал под благовидным предлогом и старался с Юлей больше не встречаться, а когда встречаться приходилось, опасливо принюхивался — живо ли ещё чудовище у неё между ног? В поздней жизни подобное явление встречалось только у одного парня — студента, а потом и выпускника физтеха, причём спортсмена и вообще всего такого из себя парня. Но, как правило, завидев его части тела, обычно пребывающие в трусах, я давал щелчка его члену и орал, "в ванную, мыться, живо!". Разумеется, мы никогда друг друга не любили.

Правда, наверное, я сам не без греха. Однажды молй первый любимый парень (их всего было два) расхулиганился на лестничной площадке, куда мы ходили курить. Я, типа, кайфую, всё так клёво, а потом гляжу вниз, и вижу, что парень делает мне, хм, минет, зажав нос пальцами. Признаться, смешное зрелище — парень сосёт член, зажав нос двумя пальцами (и, наверное, отставив мизинчик, но это, скорее всего, уже моё воображение). Я возмутился, тут же отобрал у него свой член, и спросил, "что тут вообще, собственно, происходит?" — на что он ответил, "Ну, если зажать нос, то тогда совсем нормально".

Странный он был парень, да.

Смотрю на себя и недоумеваю. Змеиный клубок противоречий. Иногда напишешь что-то, а потом почитаешь, и думаешь — что это? Страданье от одиночества моментально сменяется тошнотой от толпы. Выпасть из дискуссии, не договорив слова — самое милое дело.

— А потому что стало неинтересно.

Интересы — скользкие такие пиявки. То интересно, то вдруг больше нет. То опять обратно интересно. Отрицание так же произвольно, как полёт шарика рулетки — сегодня ненавидим поезда, завтра Льва Толстого, послезавтра — полукопчёную колбасу. Сколько раз ловил себя на том, что вдруг, на пустом месте, начинал рьяно ненавидеть что-нибудь безразличное, неважное, но зато так сильно ненавидеть, до скрежета зубовного, до дыма из ушей.
Или наоборот, любить до поросячьего визга.

Может, в том жизнь и состоит, чтобы постоянно менять свои мнения, предпочтения, бросать обсуждения на полуслове, то пренебрегать чужим мнением, то возводить его в ранг непреложных истин, то венчать, то развенчивать, то протестовать, то поддерживать.

Кажется, начинаю улавливать — тот волшебный момент перемены точек зрения, когда сам для себя с удивлением открываешь, что то, что раньше презирал, оказывается, не так уж плохо, а то, что раньше любил — любви, в общем-то, и недостойно вовсе. Такое сладкое чувство новизны, прохладное дыханье перемен, грохот ниспровергаемых убеждений, треск разрываемых отношений и верований, как треск рвущейся ветоши, как хруст сминаемой бумаги, как глухой стук вышвырнутых на помойку книг. Щекочущее такое чувство, волнующее. Exciting!

Хотя что-то, конечно, остаётся — что заложено на биологическом уровне. К примеру, я никогда не пил, и не буду пить водку. К большевицкой заразе тоже отношение неизменное, твердокаменное. А ещё профессия, любимые писатели, немного музыки — всё это со мной было всегда. Есть ещё кое-что, о чем говорить не буду. Конечно, было бы увлекательно это всё поломать к чёртикам, но не хочу пока, и никогда не захочу, скорее всего.

А остальное — лишь груда переменных, от A до Z, сваленных в кучу, постоянно меняющих свои цвета, как хамелеоны, и я над ними — капризный монарх.

Всё тянется из детства. Комплексы, страхи, надежды на спасенье. Именно потому детство в себе нужно убить. Или не убить, но как-то изничтожить. Снести игрушки на помойку. Разодрать книжки. Презреть воспоминания. Оторвавшись, можно ненадолго почувствовать себя взрослым, и отбыть в автономное плаванье, в котором наделать кучу безумств.

Уничтожать детство — безопасно, потому что оно всё равно вернётся, когда к тому будет возможность. Хоть маленькая щёлочка возможности — и вспомнится, как как качался на осеннем ветру жестяной плафон уличного фонаря; как пах перезрелый крыжовник, как садилось солнце за пшеничным полем. Именно поэтому нужно уничтожать все связи, отрекаться от вещичек, рубить канаты привязанностей. А что останется — оно само, непрошенное, пролезет обратно.

Все материальные вещи своего детства я давно уничтожил, да и из подросткового возраста тоже мало что осталось; не жалею ничуть. Бессмысленно привязываться к вещам — они рано или поздно теряют свой смысл, и становятся бесполезными скорлупками прошлого. Не сотвори себе кумира — в том числе, из собственного прошлого, из собственного детства.

Нравится пересматривать свой дневник за 4-й класс? В печку его. Умиляет куколка, машинка, книжка с небесной красоты лебедями? В мусорку, к картофельным очисткам и кислым йогуртам. Разрушение становится освобождением. Прошлому — место в прошлом, как картине место в запаснике, где она годами висит в темноте, и раз в пять лет проходит хранитель с лампой, и потом снова — тьма. То же самое с воспоминаниями.

Конечно, воспоминания тоже теряются. Стираются, размываются, съёживаются. Значит, так оно и надо. Кому они нужны, кроме тебя? Да и тебе — зачем они нужны? Чтобы помнить, как тогда было хорошо? Но живёшь-то не тогда, а сейчас. Порабощаться воспоминаниями, всякими штучками, сувенирчиками, памятными вещичками — слабодушие, пораженчество, нехватка самоидентификации.

Вещи — дрянь. Вещи — отрыжка полей аэрации.

С античных времён нужные вещи — стол, стул, кровать, кушетка. Чаша, тарелка, вилка. Фреска, чтобы посмотреть. Книга, чтобы почитать. Колоннада, чтобы было уютно. Всё. Остальное — ненужная, бессмысленная ерунда. Свободы, свободы от вещей, от пыльной дряни, от пустого, бессмысленного балласта.

Человек со временем разрушается, и к чему ему память? К чему бессмысленные вещественные напоминания? Зачем трогательная память о давнем, чего уже много лет нет? "Что есть я? Немного дыхания, сплетенье жил, мяса и крови, и немного разума" — Марк Аврелий. Прав император, сто тысяч раз прав. Разруха и прах, хоть потом розовощёкие господа находят волнение в том, чтобы раскапывать прошлое, сами не замечают, как превращаются в такой же прах и распад, и кому интересны миллиарды слов, напечатанные в научных журналах, которые никто и никогда уже не прочтёт?

Если хочется поговорить с прошлым, то достаточно сесть на ступени древнего склепа, или античного храма, или славянского языческого капища, и посидеть ночью, и прислушаться к себе, к ночным звукам, к теплу камня. Но это невозможно выразить в словах — да и не нужно. Если трепет тысячелетий придёт — о нём всё равно невозможно говорить.

А собственное прошлое надо уничтожать безжалостно. Пластмассовые машинки, синтетические чудовища, кислотные детские журналы. Помнится — хорошо. Забудется — ещё лучше. Мы не дети, и наши детсадовские воспитатели, и первые школьные учителя, они все давно умерли от рака и шизофрении и полиомиелита, и того государства давно нет, и те времена мертвы безвозвратно, и, право, лучше счистить с себя эту липучую детсковую чешую, чтобы жить сейчас, смотреть на сегодняшнее небо, дышать сегодняшним воздухом. Принимать сегодняшние решения.

А детская зараза — она сама ещё вернётся. Она ведь зомбическая зараза. Она не умирает. Она всегда готова нанести ответный удар поддых из поздних 1980-х.

А ещё я устал от сильных чувств. От страстей. Всё равно в итоге пепел. Да, без них трудно и пустовато. Как кузовок без грибов. Но — хватит. Пока что — идти по осенней улице после недели взаперти — счастье. Смотреть на огни — счастье. Читать для себя, а не чтобы переводить — счастье. Какое же это чудесное счастье — жить! Курить, кушать, пить, шагать, смотреть и удивляться. Цветам неба, цветам города, всему тому, что бросается тебе в глаза каждый вечерний миг.

И как же сладко просыпаться, о боги, как же это сладко! Поворочался, подремал. Перевернулся. Снова поворочался. Возникла мысль — а не проснуться ли? — Пробная попытка открыть глаза. Ресницы хлоп-хлоп. Потолок. Кажется, выспался. О счастье, первобытное, недоступное сотням тысяч поколений счастье — выспаться, и встать только тогда, когда спать уже не хочется совсем. Трусцой на кухню делать чай, попутно вспоминая, что сделано вчера, что надо сделать сегодня, кому позвонить, что сказать, что предпринять, Йахуу! Вот это счастье, счастье, счастье!