Свитер наброшен на плечи, как шаль. Сижу голый. Рукава свисают, как мёртвые руки. В ободранной кухне темно, только светится монитор. Окно занавешено одеялом. Табачный дым. Мой рот превратился в выхлопную трубу со вкусом позавчерашних окурков. С часу ночи пытаюсь напиться, натощак, но не получается. В желудке как будто поселился ёж; я его кормлю. Двенадцатый этаж. Какой день? Выключите дьявольское солнце, включите полнолуние. Или ещё рано? Неизвестно.

Кошкозверь затаился под диваном. Щас зашвырну ему туда последний кусок колбасы. Пусть боится меня на сытый желудок. Я его не пугал, он сам испугался. Чувствует, наверное. Мы с ним так сладко спали. Он мурлыкать, а я разговаривать во сне. Бу-бу-бу. Насколько же лучше было во сне, чем в реальности.

Настроение сейчас — Крайне скверное.
В колонках играет — Theatre of Tragedy — . . . A Distance There Is . . .

To whom it may concern: кошкозверь накормлен венской сосиской. Сначала отказывался есть венскую сосиску на том основании что хотел килек, как вчера, но, напуганный моим импровизированным инфернальным перформансом, послушно захомячил сосиску; назавтра осталась ещё одна сосиска (от сердца отрываю).

Пока что кошкозверь меня ужасно любит (топчет одеяло когда сплю, и лижет в ухо, и похрюкивает под ухом, когда его пускают под одеялку).

В общем, кошкозверь был бы более счастлив только если бы ему пригнали траулер с кильками; но, увы, это Москва, и траулеры сюда не плавают, но зато здесь водятся водятся венские сосиски и докторская колбаса в развес.

Отгрызу себе пальцы ног. Сожгу себе бороду. Паяльником выдеру себе ноздри. Автогеном прижгу себе соски. Отрежу все свои вторичные половые признаки. И первичные тоже. Корявой бритвой "Нева". Ржавым нацистским кинжалом. Прежде. Чем. Соглашусь. На. Должность. Секретарь-переводчик.

Секретарь? Переводчик? Штурман-лоцман?
Ау, господа? Я чего-то не понимаю? Or what?

(Кузминки)

— Здоровки, ты где? Я на Волгоградке.
— Я в <неразборчиво>.
— Где-где?
— В <неразборчиво>
— Пойдём гулять?
— Давай. Ты где?
— В Кузминках. А ты где?
— В <неразборчиво>.
— Так. Там какое метро?
— Пушкинская.
— ОК, давай в 10-10 у памятника.
— Давай.

* * *

(Эскалатор, Пушкинская).

— Да?
— Можешь купить одинокую розу?
— Зачем?
— Тут у кого-то день рожденья.
— ???
— Ну, как дойдешь до Думы, позвони, я встречу.

— Молодой человек, вам нужна роза? — цветочница.

* * *

(Центральный телеграф).

— Алло, я у Центрального телеграфа, выходи навстречу, а то идти скучно.
— Ты зачем у Центрального телеграфа?
— Ну ты же сказал идти к Думе.
— К Мосгордуме.
— Что? Не понял.
— К Московской Думе!
— Блять, это называется Моссовет!
— Нет, Мосгордума на Петровке.
— Бляяяять, я не знаю, где Петровка!
Я знаю, что в Москве есть такая улица,
но где именно, не знаю. Знаешь, просто
не доводилось бывать там. Так бывает.
— Знаешь памятник Долгорукому?
— Да.
— Иди туда.

* * *

(памятник Долгорукому).

— Алло? Это тебя только что чуть не переехал джип?
— Да, меня.
— ОК, тогда я тебя вижу.

* * *

(Столешников переулок).

— А что это за тётка у которой день рожденья?
— Без понятия. Случайно получилось.
— А ты как всегда весь в белом.

* * *

(угол с Б. Дмитровкой).

— Здесь можно пройти дворами.
— Авотболт. Раз Столешников, тогда по тротуару.
— Ладно. А зачем ты пошёл к телеграфу?
— Алекс, лучше бы ты сказал "угол Столешникова и Петровки". Тогда бы я разобрался и не устремился бы к Охотному Ряду. А здесь вокруг до кучи Генпрокуратура и Совет Федерации, и ещё что-то федерально-непроницаемое. Я услышал слово "Дума" и пошёл к Думе. А вот если бы я запутался? Сказал бы ты "Моссовет", и всё было бы ясно. А то дума-дума.
— Моссовет это мэрия.
— Нет, мэрия в бывшем СЭВе.
— Нет, бывший СЭВ это 2-й корпус мэрии.
— Расплодились гады, а.
— И не говори.

* * *

(засекреченный гей-клуб в глубоких подвалах Петровки)

— Алекс, кто эти люди?
— Без понятия. Вон тот жирный вроде преподаёт что-то. Узнать?
— Хм... Было бы неплохо.
шу-шу-шу
— Он преподаёт экономику.
— А-а, ну это неинтересно. А именинница что делает?
— А тебе важно?
— Просто интересно.
шу-шу-шу
— Продаёт черепашек на Манежной площади.
— Что-о-о? Кого продаёт?
— Черепашек. Ну, знаешь, зверьки такие.
— На Манежной площади?
— Угумс.
— Алекс, уже без четверти одиннадцать. Пошли отсюда, а?
— Щас, секунду.

* * *

(остальные полтора часа не подлежат огласке)

В колонках играет - Lacrimosa — Die Strasse Der Zeit

Под энергичное рявканье подростковых групп я и забыл, что мне положено грустить. "Положено" не в смысле обязательства, а в смысле судьбы. Так оно всегда получается, что в результате не остаётся ничего иного кроме как сесть на берег озера и смотреть на озеро и прихлёбывать лагер и курить сигареты и пытаться успокоиться.

Из детства: подмосковные закаты, крапива, зимние сугробы в человеческий рост, мама-папа-развод-суд — обычная дрянь. Наверное, на этом месте я утаю немного. А если про грусть, то за пределами дачного посёлка было пшеничное поле, а за ним болото, а за болотом лес. На границе леса и болота кто-то выкопал яму — получился пруд размером с трёхкомнатную квартиру — а выкопанная земля лежала рядом большим крутобоким бугром, который был единственной твёрдой землёй в окрестности примерно километра. На бугре росла трава и цветы, а вокруг были болота с кочками, лягушками, тиной и стрекозами.

Вот на этом бугре, вдалеке от всех, мне впервые было по-настоящему грустно. Сидишь на траве; бегают муравьи, летают мухи; — а перед тобой зелёная вода, и вокруг кочки и болота и опасно для жизни, и никто тебя здесь не достанет — это и сладко и горько и непонятно как-то. Вдалеке жужжит траффик на ногинском шоссе; светит солнце, растёт трава, а ты один на этом болотном острове.

Во взрослые годы грусть обычно была перемешана с яростью, гневом, отчаяньем, и прочими заразными городскими наркотиками — заносчивостью, безразличием, непротивлением, безразличием, раздражительностью, безразличием, мстительностью, безразличием, порывистой ложью, безразличием, оскорблённой добродетелью, безразличием, фиглярством, нераспознаванием, неуспеванием, нежеланием, безразличием.

Грусть — это экстратеррестриальная штука. Она извне.
Потому что... Не знаю. Она странная. И она живая.

Также очень грустно: поезда, дома под снос,
human condition, старые люди. Разве они не живые?

В колонках играет - Lacrimosa — Die Strasse der Zeit

Ревут динамики. Я написал кучу гадких, хлёстких вещей. Четыре полномерных абзаца. И тут дымчатый кошка впрыгивать мне на колени и ласкаться к моему пузу. И мурчать. И жмурить глаза. И весь такой мягонький, тёпленький, пуфыстенький. Пытается устроиться спать на коленях. Когда я ногу на ногу, ему неудобно, потому что он тогда сваливается. А сейчас ему удобно — можно развалиться, как халифу.

Сразу всякая агрессия прошла.

* * *

Девятнадцатый кроненпробка.

Самое скверное в интернет-зависимости — это когда тебя отрывают от сети, ты страдаешь, и хочется кому-то рассказать как ты страдаешь — написать пост или письмо или хотя бы коммент — но тут же снова упираешься в оффлайн; звереешь, хочешь написать про озверение, но! опять же, некуда! — . . .

У кюре была болонка
Он её любил
Она съела фуа-гра,
Он её убил.

В колонках играет: Placebo — Bitter End.

Не смей отворачиваться, когда я с тобой разговариваю!

С пояснениями.
Многие пояснения просто не поместились.

В магазине меня поймал дяденька. Седой, коротко стриженный, лет 60, в пиджаке, в 4 утра, и с душераздирающими глазами.

Он сообщил мне, что мне нельзя сутулиться, и пообещал тут же исправить положение, нацелив кулак на моё левое плечо. Я мужественно выдержал не столь уж сильный удар. Аналогичный удар последовал в правое плечо, с такими же последствиями (точнее, с отсутствием оных), параллельно с советом привести в порядок бороду и с комплиментами на предмет формы моего, хм, черепа.

Я поблагодарил дяденьку за комплименты и полезные советы, и выразил уверенность, что мы с ним обязательно ещё встретимся.

Дяденька с готовностью подтвердил, что мы с ним обязательно встретимся, потому что он везде. На любопытственный вопрос — почему? — дяденька ответил одним словом, — Тибет — с крайне сосредоточенным выражением упомянутых душераздирающих глаз.

Я впал в тихий и окончательный ужас и ретировался с максимально возможным количеством то ли поклонов, то ли реверансов — в общем, всего того чего я успел набраться из романов Чарльза Диккенса — правда, есть опасение, что с восемью литрами пива в авоське, поклоны и реверансы выглядели несколько кособоко.

* * *

Ой, мама.

Из новостей: торговый атташе посольства Бельгии в Москве г-н Андреас Де Рек избил в среду двух сотрудников ГИБДД. Стражи порядка были избиты за то, что среди ночи в центре столицы остановил дипломата, нарушившего правила дорожного движения.

Двое инспекторов 4-го батальона полка ДПС ГИБДД УВД ЦАО — Александр Гребиниченко и Василий Цветков — на служебных "Жигулях" патрулировали улицы города. В 0.30 на Краснопресненской набережной, напротив делового центра "Москва-Сити", милиционеры заметили “Фольксваген-Пассат”, который развернулся через две сплошные линии. Затем водитель немецкого авто остановился на дороге, справил малую нужду и поехал в сторону центра.

Инспекторы по громкой связи приказали автомобилисту остановиться. Когда водитель припарковал машину и вышел из салона, между ним и старшиной Цветковым началась перепалка. Нарушитель отказывался показывать документы и грозил гаишникам увольнением. Скандал перерос в драку. Владелец “Фольксвагена” ударил Цветкова кулаком в грудь. В это время второй инспектор, Гребиниченко, попытался утихомирить воинственного водителя, но получил в ответ удар по ноге.

Водитель, судя по всему, был не в себе, но это не мешало ему драться, как настоящему мастеру по рукопашному бою.

Он сломал инспектору Цветкову нос и ударил его ногой в левое плечо. От дебошира гаишников спасли трое прохожих. Мужчины, увидев драку, бросились на помощь избиваемым соотечественниками в форме и помогли им скрутить разбушевавшегося водителя его же ремнём. Пока бунтаря вязали, из его карманов выпали документы. Оказалось, сотрудники ГИБДД задержали торгового атташе посольства Бельгии г-на Андреаса Де Река.

Через два с лишним часа на место происшествия прибыл представитель посольства Бельгии в Российской Федерации. Г-н Де Рек уехал вместе с ним. Кстати, как выяснилось позже, атташе в совершенстве владеет искусством карате — имеет чёрный пояс.

(с) mk.ru.

Господа, мы живём в преинтереснейшем городе.

Bang-bang, Feuer frei!

Пожгли костёрчики у памятника Ерофееву (не-джикьюшному, ессно). В основание — газеты; поверх — разрозненные страницы чьего-то растерзанного реферата (признаться, не вчитывался, уж очень поскорее жечь хотелось); а совсем сверху — пакеты из-под соков, морсов, и всякой прочей травоядной дряни, коя валялась в окрестностях.

Горело замечательно.

Компания на другом краю площади завидовала чрезвычайно. А мы сидели и курили в отблесках урбанистического пламени, и трепали собаку за ушами, и прихлёбывали из запасённых запасов (тавтология?).

Примечательно, что когда из переулка выруливал ментовской микро-бус, огонь сам собою затихал, а по исчезновении падших ангелов в погонах разгорался обратно.

А мы чё? А мы ничё. Типа, санитары отдельно взятой московской площади.

Было тепло, хорошо, и собака вовсе не боялась,
хоть и спряталась за наши мужские спины,
и облизала мне всю левую сторону лица.

А потом остался только большой кучка пепла на брусчатой мостовой.

Two empty Winston packs are dead on the table.
I've murdered them — I've burnt them alive.
Burnt them to ashes with my breath.

I think I could also exterminate
some helpless beer cans.

Just don't ask how.

So, shall we get fucked-up beyond all recognition tonight?
Yes, we will most definitely get fucked-up
beyond all recognition tonight.

Berserker!

В викторианской Англии был обычай: если ты сам не мог (или не хотел) посетить похороны, ты мог вместо себя прислать свой экипаж — одетые в траур лакеи на запятках, кучер весь в чёрном, а внутри — никого. Диккенс иронически именовал их — "безутешные кареты".

Как удивительны ушедшие эпохи.

Текст.

Текст — ткань. Не та, которую прядут в Иваново, а живая ткань. Клетки, сосуды, жилы. Можно сделать Ахиллеса, и можно сделать чудовище Франкенштейна.

(реплика в сторону: меня бесит, когда Франкенштейном называют само чудовище. Виктор Франкенштейн был обычным смертным, с приятными чертами лица и нездоровой наклонностью к естествоиспытательству. Он создал чудовище, а не был им. За дополнительной информацией читайте роман Мэри Шелли).

Текст это моя жизнь. В четвёртом классе учительница литературы говорила про меня: врождённая грамотность, но не знает правил, потому 4, а не 5. Я не вру, это правда было именно так. Единственная проблема была с пунктуацией; ну и чёрт с нею.

Maman почему-то была уверена, что и прирождённый математик. Мне до сих пор её жаль за те истерики, в которые она впадала, когда я получал третий по счёту неправильный ответ на одну и ту же задачу по физике. Я таки поступил в Московский Институт Электроники и Математики; но одновременно я поступил в инъяз; я до сих пор не забрал документы из математического института.

В Инъязе текст был всем. Spelling, pronunciation, grammar. Мы ненавидели учителей за жесточайшие полуторачасовые уроки фонетики, грамматики, домашнего чтения. Мы мечтали их убить. И — усваивали. Как раз тот случай, когда я благодарен за розги. Когда преподаватель, начиная урок, молчит. Молчит. Молчит. Потом говорит. "Я же сто тысяч раз просил не превращать аудиторию в столовую". Тут я понимаю, что это относится к моему пластиковому стакану с чаем, который я легкомысленно поставил рядом с учебниками. Стаканчик тут же выбрасывается за окошко. "Итак, все подготовили текст к переводу?"

За воротами университета мы состязались. Постоянно, незаметно, непредвзято. Любая ошибка — сразу поправляющий голос друга.

Текст.

Написанный на тетрадном листке текст Roadhouse Blues, который мы распевали в 9 вечера на крыше приговорённого к сносу дворянского особняка.

You keep your eyes on the road,
And your hands upon the wheel.
Keep your eyes on the road
Your hands upon the wheel.

Yeah, were going to the roadhouse,
Gonna have a real good time.

Yeah, in the back of the roadhouse,
They've got some bungalows.

Yeah, in the back of the roadhouse,
They've got some bungalows.

That's for the people
Who like to go down slow.

Let it roll, baby, roll.
Let it roll, baby, roll.

Текст.

На лекции по лексикологии; лектор:
— Точного определения текста до сих пор не существует. Есть следующие определения текста: "текст это ... ", а также "текст это ... ", но ни одно из этих определений не считается окончательным.

Текст.

Текст, это текст. Везде и всегда, и его невозможно определить. Как Бог не может, или не желает, дать определение раба божьего, так же ни один филолог не может дать определение текста.

Реклама. Надписи на билете в метро. Логотипы. Заголовки. Аббревиатуры. Дорожные знаки. Юридические контракты. Надгробные надписи. Заполненные свидетельства о рождении. Всё это — текст.

Текст, это моя стихия. Мне гораздо приятнее среди букв, чем среди людей, потому что люди разные, и непредсказуемые, и трудно понять, что у них в голове. А вот буквы — здоровые и неизменные друзья. Они говорят о себе то, что они есть. Из них складываются слова. Слова, правда, коварные создания, но их всегда можно загарпунить посредством словаря. Или просто дать им по морде, переведя так, как ты считаешь нужным. Я жалею слова, и не бью их по морде, потому что если слово исчезло — это всё равно что исчез особо редкий вид бабочки.

К примеру, в викторианской Англии о счастье говорили: "Oh, larks!" — larks, это ласточки, или, точнее, сокращённое от skylarks, как они правильно называются.

Ласточки исчезли из речи; теперь только fun, или no fun.

* * *

Текст.

Текст это счастье. Пока ты читаешь или пишешь текст, ты жив и ещё не умер. Особое значение отчего-то придается последним словам умерших, например, "с такого расстояния они и не попадут и в слона, не говоря уже о чело.... хрррр" — последние слова какого-то генерала в Гражданской войне в США. По понятным причинам, первым словам родившегося человека глупо придавать значение, но, тем не менее, это тоже текст.

Уа-уа-уа-уа!!! уа-уа!!! уа!!!! уа-уа-уа!!!!!!

Вот видите.

* * *

Текст.

Текст спас Достоевского от лудомании, Стендаля от когнитивного диссонанса, но не спас Толстого от безумия. Текст помог выжить белогвардейским эмигрантам. Текст не помог выжить коммунистам, потому что они были лживы и должны были умереть. Неудивительно, что они так резво повыбрасывались из окон в сентябре 1991 года. Текст не помог Робеспьеру и якобитам, потому что они должны были уйти, как ненужная помеха истории. Николай II в своих дневниках тоже вольно обращался с текстом; Ульянов наплодил множество текстов, — но кто их читал, кроме ёкнутого ЖЖ-юзера Ольшанского?

Адольф Шикльгрубер тоже счёл своим долгом наваять текстичек, Mein Kampf — кому интересно читать? — однако тенденция к написанию текстов всякими закомлексованными идиотами залуживает отдельного рассмотрения.

* * *

Текст.

Изумительные изгибы букв римского шрифта. Пожелтевшая бумага. Жирный шрифт. Курсив. Шорох страниц. Твёрдые обложки. Глухой стук зашвырнутой в паучий угол книги. Случайно раздавленные между страниц тараканчики. Давно засохшие. Выцветшие билетики Мосгортранса 1973 года. Шероховатые края страниц на подушечках пальцев. Перелистнутая страница как стянутые трусы. Багровые следы на лбу, где бился об корешок. Текста.

Я вырос без телевидения. В деревне телевизора не было, а когда его привезли, он отказался работать, потому что сломался по дороге. Наверное, ушибся на ухабах.

По возвращении в Москву в зрелом возрасте одиннадцати лет, телевизор также не обнаружился, потому что при разводе papa забрал какой-то там по номеру "Рубин" (то ли 307, то ли 407), а у maman не было денег на новый, не говоря уже о том что в позднем СССР что-либо существенное купить было попросту невозможно. В силу необходимости как-то блокировать сознание, моим телевизором стали Чехов, Шолом-Алейхем, Тургенев и Сервантес, что меня вполне устраивало.

Когда мне было дет 16, телевизор появился — чёрно-белый, старый, подаренный кем-то из жалости — что примечательно, примерно тогда же откуда-то взялась фляжка дагестанского коньяка — и я впервые нажрался в тряпочки под НТВ-шное "Кино не для всех". НТВ тогда только появилось, и "Кино не для всех" было каждый день — Гринуэй, Линч, Кроненберг. А также "Великие преступления ХХ века" производства Би-Би-Си. Ах.

Впрочем, тот телевизор тоже вскоре умер, и Достоевский с Диккенсом обратно заняли своё законное место.

В последующие пару лет телевизор выступал в роли эрогенератора, поскольку он имелся дома у первого парня, которого я полюбил — причём сверх-чёрный супер-плоский Sony — GAOOV, кажется, они звались? Или Trinitron? — что-то наподобие.

Когда папа моего парня уезжал на дачу заниматься сексом с любовницами, мы запасались красным вином и вместе смотрели смотрели фильмы ужасов, лёжа на диване; естественно, мы в ужасе прижимались друг к другу в особо душераздирающие моменты. Умолчим порнографические моменты; через два года и парень, и телевизор исчезли из моей жизни. Я потосковал-потосковал, нашёл работу, и в 1996 году купил себе новый JVC за — с ума сойти! — 365 долларов.

И приклеился к нему.
Поработился им.
Влип.

Парень-то потом обратно нашёлся — это вообще тенденция, про это надо отдельно писать — и мы с ним вдвоём на диване смотрели фильмы ужасов уже по моему телевизору. Затем всё окончательно ёкнулось, парень ушёл к девушке, а я прочитал книжку Пелевина и незамедлительно избавился от телевизора, взяв за него всего 120 долларов — просто набрал первый попавшийся номер в газете объявлений "Из рук в руки", спросил, — "сколько вы даёте за телевизор JVC такой-то, 1996 года, с документами?" — "120 долларов" — "ОК приезжайте, запишите адрес". Приехал дядечка на Оке, проверил работоспособность аппарата, сложил шесть 20-долларовых банкнотов на тумбочку, и увёз телевизор из моей жизни навсегда.

С тех пор Фёдор Михайлович и Антон Павлович окончательно вернулись в мою жизнь, равно как и Маркес, и Баулз, и вечный Диккенс, вместе с А.С. и Ю.М.

Знаю, что пренебрежение к телевизору иногда вызывает иронические усмешки — "вот ведь выделывается, умным себя показать хочет!" — но у меня есть отдельная причина для ненависти — неприкрытой ненависти — к телевидению.

Приходишь в гости. Например, на Новый Год, или на день рожденья. Стол, разговоры, анекдоты, весело. Но. Все. Постоянно. Оглядываются. На. Телевизор.

Даже в разговоре — бессознательно, неконтролируемо — оглядываются на этот проклятущий светящийся прямоугольничек. Даже не отдают себе в этом отчёта. Взглянули — и дальше говорят, — "да, разумеется, Джон Фаулз — на любителя, но вот в романе "Червь" что примечательно? То что автор..." и т.д. И вот тогда мне действительно хочется пулемётов.

А ещё разговоры. То, из-за чего я сейчас взбесился. Вечные идиотские разговоры про то, кто из актёров как постарел, какие зубы у диктора новостей и какой костюм у ведущего ток-шоу; упоминаются какие-то фамилии, которые мне ничего не говорят; какие-то передачи; завязывается оживлённая дискуссия про то, что не имеет никакого отношения к реальной жизни, и никогда не будет иметь.

"Телевидение сродни пластиковому окошку в мусоропровод, в которое смотрят люди, и радуются, когда видят, как пролетает консервная банка узнаваемой марки".

Неточная цитата из Пелевина.

То о чём я мечтал полтора года свершилось.
Я наконец-то оказался на берегу пруда в четыре утра.
Просидел до пяти; наблюдал нежно-серые дымовитые облака,
которые гигантским неопрятным одеялом зачем-то спешили на юг.

Ни людей, ни огней, ни призрачных горящих деревьев.
Только странные утки зачем-то летали кругами,
— как самолёты, сжигающие излишнее топливо
перед аварийной посадкой — и даже, вопреки
своему дурному обыкновению, не крякали.

Результат: я тих, спокоен, и немножечко счастлив.

* * *

А ещё там скоро появятся мои любимые летучие мыши —
невероятные зигзаги; грустный, пронзительный писк;
полёт так же быстр и непредсказуем,
как у падающей звезды.

Маленькие кожистые комочки, живущие во тьме;
быстрые, неуловимые, свободные. Обожаю.

Кажется, дождь. Свобода-равенство-братство в отдельно взятом московском пригороде. Кто-то говорит: "есть ощущение, что это лето всё изменит к лучшему". Это не лето говорит; это коварный и когтистый сфинкс говорит. Кто разгадал его загадки? Кто не разгадал, тем когтями по брюшку; а кто разгадал, те сами повесятся на ближайшем обветшалом изваянии гривастого песчаничного чудовища.

Весь мир стонет от восторга по поводу идиотского "Кода да Винчи", однако же ещё никто не повесился на портике храма Сатурна, и никто не придавил себя лувровским оригиналом статуи Ники, или что там ещё имеется в Лувре из римского наследия.

Глупые, тупые люди, которых надо топить в ванной пачками, прежде чем они научатся читать. Лучше бы Стивена Кинга читали, честное слово. Кинг хотя бы не проституирует тысячелетия для собственной выгоды, а честно пишет о том, что знает — Америка 1950-х. У Кинга всё по-честному. А манкурт Дэн Браун прилетает, аки лебедь сказочный, в Канны, рассылать воздушные поцелуи евро-мусору, который от бесцельности и ничтожности собственного существования ищет какого-то скрытого смысла в том, что, по большому счёту, этому евро-мусору и не принадлежит вовсе.

Дрянь, гадость, пакость. Гр-р.

В американском кино 1960-х кислотные световые кометы превращались в фары автомобилей. Я не ем ни кислоты ни кокаина, но как же хочется схватить себя за лоб скользючими пальцами, надавить подушечками пальцев на глазные яблоки, взъерошить волосы, и . . . и что? Дерьмо и прах, дрянь и гадость.

Adieu les amis.

Волгоградский проспект, восемь вечера. Безнадёжная пробка. Руины АЗЛК и шарикоподшипникового завода. Бывший жилой корпус — на конструктивистских балконах волнуются на ветру деревца; окна и двери заколочены ржавыми листами. Цвет: серый. Заборы, колючая проволока, индустриальная мерзость запустения на фоне безупречных, сверкающих "Бентли" и "Альфа-Ромео".

Небо лиловато-серое, асфальт серый, деревца и травки нежно-юношески зелёные. С неба едва заметно моросит. Убогие вывески автосервисов. Проспект — ниточка современности посреди советских бетонных скелетонов. Бульдозеров сюда, бульдозеров.

СССР настигает в лице "Москвича-412" блевотного цвета, нагруженного четырьмя пассажирами, баулами на крыше, и с прицепом за кормой. Убожество бывает трогательно; это убожество — отвратительно. Автомобиль заметно дёргается, напрягается, как старая загнанная лошадь. Пристрелить бы из жалости; lui donner le coup de grâce. Сначала помыть, потом пристрелить. В бензобак.

* * *

Il est parti, maso, avec un vieux macho
Qu'il avait rencontré dans une station du métro.
Quand je les vois main dans la main fumant le même mégot,
Je sens un pincement dans son cœur, mais il n'ose dire un mot . . .

MC Solaar — Caroline.

Они беседовали о природе истины. Я не знаю, каким образом эта тема возникла в беседе. Вскоре после того как мы пришли, Сократ сказал, что истине нельзя служить, как раб служит господину, который приказывает рабу, оставляя приказы без объяснений относительно того, чем они вызваны; истину нужно искать так, как по-настоящему влюбленный человек ищет знания о предмете своей любви, чтобы знать всё о том, что он собою представляет, и в чём нуждается — но вовсе не так, как пошлые любовники пытаются лишь выяснить, какую выгоду они могут поиметь с возлюбленного. Вот тогда Сократ взялся за любовь.

Любовь, сказал он, это не бог, ибо бог не может испытывать нужду в чём-либо. Любовь — это великий дух, посредник между богами и людьми; он не приходит к глупцам, которые довольны своим подлым состоянием; вместо этого он приходит к тем, кто осознаёт своё стремление желать, стремление воспринять красоту и добро, чтобы породить красоту и добро; ибо в созидании заключено бессмертие человека, и тем самым оно приближает человека к богам.

Все твари, сказал Сократ, заботятся о своём потомстве, однако самое благородное порождение любви — мудрость и доблестные поступки, ибо смертные дети погибают, а мудрость и благородство живут вечно, и их порождает не тело, но душа. Смертная страсть увязает в смертных удовольствиях, отчего крылья души слабеют; конечно, такие любовники могут подняться к добру, но не к самому лучшему, какое может быть. Крылатая душа поднимается от любви к любви, от прекрасного, которое рождается и умирает, к прекрасному, которое бессмертно, и в итоге к самой жизни, чья тень — смертная красота — всего лишь движущаяся тень на стене.

(с) Mary Renault, The Last of the Wine.
(перевод мой).

Удивительная книга. В свободное время хорошо было бы перевести её на русский целиком.

Рersonne n'ecrit rien.
Tous sont les трупики.

Все мы обзаведёмся собственными трупиками, рано или поздно.
На них не нужно оформлять потребительский кредит;
на них не надо предъявлять паспорт;
прописка не имеет значения.

Можно сменить множество квартир, автомобилей,
кредитных карт, уголовных дел и паспортов —
всё равно твой трупик навсегда с тобой;
просто поначалу его трудно распознать.

И ещё. Трупики никто не рекламирует.

Первый трупик, или, точнее, скелетик, который я увидел, был остовом собаки в кустах бузины. За заборами дачных участков был лес, в нём были заросли бузины и дикой малины. Мы туда и втетерились, иская, где бы шалаш построить. Кости с черепом и глазницами произвели доселе неслыханный эффект: мы все помчались с громкими воплями к полям, причём я проклинал всех потому что мне приходилось тащить сквозь бузину свой велосипед "Школьник" — даже из-за ста тысяч зловещих черепов я бы его не бросил! — а все остальные бежали налегке, отягощённые лишь майками и шортами (про педофила позднее расскажу, его так и не поймали).

Второй трупик был облачён в тельняшку и находился недалеко от нашей школы, опять же в зарослях, где мы хотели соорудить наш шалаш-HQ (а ещё говорят, что инстинкт домашнего очага только у женщин!) — мы снова заорали и подняли на ноги весь посёлок. Когда наши усталоногие бабушки достигли трупика в тельняшке, и опасливо постегали его прутьями рябины, труп внезапно ожил и начал ворочаться и невнятно ворчать. Впрочем, ремня нам не всыпали, но и не похвалили, и в итоге получилось как-то сконфуженно.

Потом были трупики в Москве, и много — по крайней мере дюжина с 11 до 17 лет — странным образом пожелтевшие люди в нелепых позах на платформах метро, на асфальте тротуаров, — всегда вокруг толпа, — стоят люди, смотрят, переговариваются, и всё — как будто переговоривалки могут хоть кому-то помочь.

Анекдот из тех лет: Идёт мужчина по улице, ему на голову падает кирпич. Сбегается народ, все вопят, "Вот ведь жизнь настала, любого человека на улице кирпич может убить! Куда смотрит партия? Куда смотрит правительство?" Тут один из прохожих присматривается к убитому, и восклицает, "Да это же аппаратчик!"

Народ тут же расходится с возмущёнными воплями, "Вот ведь аппаратчиков развелось! Уже и кирпичу упасть негде!"

На самом деле, у многих народов встретить по дороге похороны — хорошая примета. Те же мексиканцы со своим днём мёртвых. Наверное, в этом кроется скрытая радость, что смерть приключилась с кем-то другим, а не со мной, и оттого ликование и хорошие приметы. А мексиканцы просто подготавливают себя.

Специально для розовой барышни с баннера, которая так естественно и непринуждённо держит в руках лиловый распухший трупик.

Труп — это страшно. Жёлтая кожа, искалеченные руки и ноги, рыдающие однокурсники и соседи, криминальная хроника в МК, поседевшие родители.

А трупик — это уже не так страшно. Трупики это обычно что? Дохлые мухи между деревянными рамами зимой. Помоечные крысы с ребристыми, как оплётка советского телевизионного кабеля, хвостами. "Лев и собачка" Толстого — "дворник бросил трупик в выгребную яму". От собак и до коров трупиков не бывает, но зато сразу за ними следует самый главный трупик — человеческий. Ульянов. Раньше таких трупиков было много — Димитров, Энвер Ходжа — а теперь Ульянов самый главный над всеми трупиками, за исключением окаменелых трилобитов и аммонитов, которые не могут считаться трупиками по причине истечения срока давности (сто тридцать тысяч триллионов лет, кажется, но я могу ошибаться).

Нет, Ульянову столько не выдюжить.

Российское телевидение с вурдалаческой радостью показывало багровый снет там, где ваххабиты расстреляли российских солдат в 1999; дети день и ночь чморят трупики поджаренных доберманов в "Обители зла"; один нью-йоркский скульптор изваял шедевр, представляющий собой женщину, выбросившуюся со энного этажа ВТЦ в утро 11 сентября 2001 года, причём скульптура представляет женщину именно в тот момент, когда её голова едва касается мостовой и шея только начинает ломаться.

Хм. Грань между трупиками и трупами начинает стираться, причём не в пользу трупов. В году 2006 от РХ и подмосковная крыса, издохшая от старости, и топ-менеджер Goldman & Sachs с базовым годовым окладом в $900.000, и федеральный солдат с отцом-алкоголиком и матерью-почтальоном с зарплатой 1.400 рублей в Симбирской области — все они одинаковые трупики, только если журналист не напишет проникновенный материал про того, другого, или третьего.

Взять того же Сычёва. Не труп, но полутруп. Или, скорее, полутрупик. Вся страна смотрела, вся страна знала, газеты до сих пор пописывают. И что? Ещё не сдохшая крыска. Хвостом шевелит, и хорошо. Спаслась же крыска-то. Сколько их ещё, крысок, хер с ними. Только мамам-крысам не хер, но их всё равно объявляют "мамами-крысами" остальному животному миру. Пройдёт год-два? Трупики, трупики.

* * *

Я в детстве ненавидел тараканов. Я им делал все разновидности пыток. Если в банке несколько тараканов, то остальные не обращают внимания на гибель одного, даже если она долгая и мучительная. Они продолжают бегать и искать спасения для себя.

А вот утки другие. Я как-то поздней ночью шёл по набережной; мои шаги спугнули утку — она громко закрякала и на рекордной скорости отплыла от берега метра на четыре, — и вдруг резко повернула обратно, и, яростно крякая, вернулась обратно к берегу, и от стенки набережной понеслась уже целая стая уток, разбуженных той первой уткой. То есть, она сначала испугалась, но потом наплевала на страх и поплыла обратно спасать сородичей.

Господа, пойдёмте на ЖЖ?

Следует признать, что по цветовой гамме лиру снова напоминает
нечто среднее между обёрткой от чупа-чупс и горящим Нагасаки.

посмотрел на то что виднеется слева — снова содрогнулся

На ЖЖ, кстати, дают выбор — с рекламой или без.
А здесь просто тыкают ядерными баннерами в морду.

Цифровая коррида, причём даже на бычьих боках — реклама.

Если кому интересно, что делает ГУВХ ранним утром, то — читает Чехова, сидя на стуле в кухне на Ленинском проспекте; ржёт; зачитывает вслух особо полюбившиеся абзацы для внимания мужчины, пытающегося уснуть на кушетке. Хотелось бы, конечно, зачитать определённые абзацы и находящимся в комнатах, но это было бы совсем неприлично.

Наскучив чтением вслух, ГУВХ временно экспроприирует первый том полного собрания сочинений Антона Павловича; вооружается парой банок пива, которую кто-то неосторожно забыл на столе; на цыпочках обувается, одевается, и покидает гостеприимный кров и его обитателей в разных стадиях засыпания, осторожнейшим образом прикрыв за собою дверь.

Господа на Ленинском проспекте, прошу вашего прощения. Во мне, хм, бурлило слишком много жизненной силы, а мест на кушетках всё равно не было — не всё же утро сидеть на стуле и топить окурки в чашке со вчерашним чаем.

Всё равно это было всего лишь тактическое отступление ;)

Увидел слово "сокращабельный".
Перекорёжило, как от зубной боли.

C'est le malaise du moment
L'épidémie qui s'étend
La fête est finie, on descend
Les pensées qui glacent la raison
Paupières baissées, visage gris
Surgissent les fantômes de notre lit
On ouvre le loquet de la grille
Du taudit qu'on appelle maison

Protect me from what I want
Protect me from what I want
Protect me from what I want
Protect me
Protect me

Protège-moi, protège-moi
Protège-moi, protège-moi
Protège-moi, protège-moi
Protège-moi, protège-moi

Sommes nous les jouets du destin
Souviens toi des moments divins
Planants, éclatés au matin
Et maintenant nous sommes tout seul
Perdus les rêves de s'aimer
Le temps où on avait rien fait
Il nous reste toute une vie pour pleurer
Et maintenant nous sommes tout seul

Protect me from what I want
Protect me from what I want
Protect me from what I want
Protect me
Protect me

Protect me from what I want (Protège-moi, protège-moi)
Protect me from what I want (Protège-moi, protège-moi)
Protect me from what I want (Protège-moi, protège-moi)
Protect me
Protect me

Protège-moi, protège-moi
Protège-moi, protège-moi

Protect me from what I want
Protect me from what I want
Protect me from what I want
Protect me
Protect me

Protect me
Protect me, protège-moi

* * *

Warning. Adult content. 18+ only.
Download: Placebo - Protège-moi (vidéo)