Попса — про секс, про девчонок и мальчишек, про трусы и юбочки. А нормальная музыка не про штаны и юбки, а про то, что в мозгах. Их разграничивает ремень. А я щас впервые за N лет прикурил сигаретку со стороны фильтра, и вот гадаю — это деграданс или просто нечаянно получилось.

А ещё есть мнительный стыд. Когда заходишь в туалет кафе, а там наблёвано на пол и в писсуар. Стараешься выскользнуть незамеченным, а то вдруг подумают, что это ты наблевал.

Дневник — это вереница прикуренных с фильтра сигарет, с редкими перемежениями заблёванных писсуаров, и со стороны не разобрать, где чья вина, и ты всё равно виноват по кругу, по крайней мере, в глазах окружающих.

А человек рождается один, и умирает один, и в этом кроется окончательное прибежище, спасительное и в то же время пугающее.

Хотелось написать проникновенный пост про то, как я и мой бывший квасили пиво и котлеты в ОГИ, и какие у него трогательные складочки на щёчках, когда он саркастически улыбается,  и про очаровательную манеру, с которой он выбирается из дивана, и про его умилительный тонкий чёрный шарфик вокруг мускулистой стройной шеи, но ничего такого я вовсе не напишу потому что меня чудовищно топорщит и тошнит, физически тошнит, не от него, а от коньяка и ещё какой-то гадости, которую надо искоренить.

Вспоминается покойная кошка, Манька. Как она воровала колбасу и сосиски, как трогательно тянулась за угощением, как мурлыкала под боком, как хулиганила и дебоширила, когда ей что-то не по нраву было. Как приходила, когда мне было очень плохо, и как сворачивалась клубочком на груди. Как падала из окна неоднократно, по молодой дурости. Как яростно дралась, если её задирать, как не стеснялась прокусывать до крови и царапать до ещё большей крови. Какое у неё было белоснежное пятнышко на полосатом пузе — единственный кусочек белоснежной шерсти, как мазок белил среди тигриных чёрных полос на сером фоне; это был опознавательный знак, что Манька — наша, а не очень-сильно-похожая-на-Маньку-кошка, когда её приходилось возвращать домой. Как она судорожно впивалась когтями в куртку, после того как в очередной раз тайком сбегала в подъезд, едва раскрывалась входная дверь. Всё это давно уже не имеет значения — кошка там больше не живёт, а я давно уже не живу там, и умерла она глупо и нелепо, ослепшая и парализованная, и только сейчас до меня потихонечку начинает доходить.

Выборы проигнорированы по причине чудовищного, нечеловеческого, катастрофического похмелья. В силу означенной же сверх-причины отменяются все словесные излияния, комментарии френд-ленты и прочие проявления сетевого бытия. Прекращение реального существования тоже довольно высоко в текущем списке приоритетов, на радость недоброжелателям и врагу рода человеческого. Нет, так жить нельзя, в этом есть что-то неправильное.

Вот только что, прямо сейчас, впервые прозвучали роковые слова, "С Новым годом!". Спасите. Помогите. От второго раза будет тошнить в 10 раз сильнее, далее в геопрогрессии. Куда спастись от этой гадости? Они же ещё из хлопушек будут палить, и петарды поджигать, и что там там ещё на НГ жгут. Орать будут пьяными глотками. Вопить, как языческие индейцы на поле боя. Куда спасаться? Куда-нибудь в глубинку. Там у народа денег нет на петарды. Главное чтобы москвичи не понаехали. Ненавижу Новый год, ненавижу, ненавижу, а-а-а.

Магда долго звонила в дверной звонок. Один долгий. Кучка коротких. Долгий. Долгий. Бз-бз-бз. В дверном глазке виднелся свет. Неосознанно торкнутая дверь плавно распахнулась, открыв Магде заваленную книгами и грампластинками прихожую. Тусклая, и оттого приветливая лампочка светила с давно некрашеного потолка; на полу валялись пластмассовые футляры от советских новогодних подарков -- кремлёвские башни с отвинченными шпилями, крупные, выцветшие до бледно-розового цвета звёзды с отсутствующими пупками, разновесь потрёпанных пальто и пиджаков на вешалке. Из ванной комнаты слышался шум воды; Магда инстинктивно расправила грудь и отвела локти к спине, чтобы быть готовой дать в челюсть или в любую прочую часть тела потенциальному врагу. Двери комнат были распахнуты, открывая всё тот же пейзаж из нагромождённых книжек, разрозненных домашних тапок, фотоаппаратов, скомканных пледов, неработающих ноутбуков и прочих фрилансерских параферналий.

Магда скрепилась духом и распахнула дверь ванной комнаты. Изнутри на двери ванной комнаты шелестнул календарь за 1992 год, изрядно пожелтевший и скукожившийся. Гектор сидел на краю ванны, лицом к кафелю, и сосредоточенно смотрел куда-то вбок. На крышке издревле неработающей стиральной машины потела початая бутылка шампанского; табачный дым смешивался с горячим влажным паром, образуя невыносимую смердящую смесь -- казалось, она осаживалась на коже, наподобие жирной сажи.

-- Гектор!!, -- рявкнула Магда, -- что всё это значит!?
-- Ты только посмотри, -- отозвался Гектор, не оборачиваясь, -- это же... не знаю... это просто чудесно.

Магда распахнула дверь, насколько это было возможно, и с опаской подошла к спине Гектора.
-- А, это ты? Я тебя сразу узнал, -- Гектор закашлялся, -- ты только посмотри. И хватит орать.
Он был изрядно пьян, хоть и в костюме. Кончик полуразвязанного галстука едва не макался в бурлящую дымную воду; брюки были завёрнуты почти до колен; крупные мослатые ступни покоились в горячем водовороте, извергавшемся из длинноватого советского крана, который неприлично подрагивал под напором воды. В правой руке Гектор держал слегка отбитую винную рюмку, в левой -- погасший фильтр сигареты. Магде сделалось тревожно.

-- Ну блядь, ну что же это такое, -- привычно затянула Магда. Гектор оборвал резко.
-- Ты разве не видишь? Вода в сливе всегда закручивается против часовой стрелки. Я уже проверил девять раз. И каждый раз -- против часовой стрелки! неизменно! бездушная вода! но что-то же ею управляет? ведь невозможно такое, чтобы обычная московская водопроводная вода принимала решение крутиться вот именно так, а не напротив! в этом что-то есть... я ещё только не понял, что именно. Бог в сливе? Кристаллическая решётка? Неизбежная судьба? Что это!? Ты можешь мне ответь, кто или что этим управляет!? -- Гектор с размаху хряснул рюмку с остатками шампанского об смеситель. Магда незаметно спрятала бутылку шампанского за унитаз, и успокаивающе погладила Гектора по ершистой шевелюре.
-- Гек, ты уже весь в пузырях. Пойдём на сушу, я прошу тебя.

Гектор ещё немного помахал в воздухе ножкой от винной рюмки, пытаясь изобразить спираль. Затем послушно дал опустить свою спину на старый, корявый кафель на полу ванной комнаты. Магда перебросила его ноги в засученных штанинах на пол; пять поочерёдно уменьшающихся ватно-белых полукружий нестриженых ногтей на пальцах, потом такая же пара, но в обратном порядке. -- Гек, не надо трахать моё терпение. Вставай, сволочь.
Не без крабового махания конечностями, Гектор в итоге обрёл вертикальное, хоть и неустойчивое, положение. Магда за талию отвела его в комнату и целенаправленным ударом по ключицам отправила в кроватный нокаут, брезгливо стянула штаны и пиджак и кинула их тут же рядом. Аккуратно прикрыв дверь, Магда вызволила бутылку шампанского из унитазного плена, нашла другую винную рюмку в шкафчике над мойкой. Налила себе щедро, до краёв -- всё равно ведь здесь ночевать оставаться -- затянулась Ротмансом, отхлебнула. И задумалась -- а вот действительно, отчего вода в сливном отверстии всегда против часовой стрелки закручивается. В Мохенджо-Даро, в Вавилоне, в Афинах, в Риме, в Константинополе -- везде одинаково было. В Москве, в Нью-Йорке, в Бразилиа, в Канберре... Миллионы ванн, миллиарды сливов, и хоть шампанское в них лей, хоть персиковый сок...

Магда спала на кухонном диване, и ей снились вереницы царей, консулов, императоров, правителей, диктаторов, фюреров, генсеков, канцлеров, президентов, и все эти надутые рожи воздевали руки и надували щёки, потрясая кто чем -- от фасций и скипетров до ядерных ракет -- и все они неслись в неудержимой карусели, наподобие вьюги, втягиваясь во единое угрюмое, мелкозубастое сливное отверстие.

Магда проснулась со стоном, брыкаясь; на неё свалился заварочный чайник.
-- Сука ты, Гектор, -- подумала вслух Магда.

1) Имя?
Какое из двух паспортных, трёх кличек в реале и двух дюжин ников в сети?

2) Как ты любишь, чтобы тебя называли?
"Распишитесь-за-гонорар-вот-здесь-пожалуйста"

3) Как ты НЕ любишь, чтобы тебя называли?
По паспорту.

4) Какими глазами ты смотришь на мир?
Шыроко роскрытыми, с повалокою возвышаной пичали и светлой грусьти.

5) Ты веришь в дружбу между парнем и девушкой?
В общем-то да.

6) А у тебя есть лучший друг/подруга противоположного пола? Как его/её зовут?
Есть. Но это секрет, гыгы ))

7) Последняя глупость, которую ты совершил/а?
Пошёл гулять по Москве ночью 16 июня 2002 г.

8) О чём ты думаешь в последнее время?
(зевает) Хорошо бы застрелиться.

9) Какой вопрос ты часто себе задаёшь?
(массирует виски) Или всё-таки повеситься?

10) Где тебе лучше всего размышляется?
На берегу воды или в автомобиле.

11) Ты веришь в любовь?
Кто не верит - тот врёт себе и другим.

12) А в романтику?
Разве в романтику верят? И уж тем более об этом не говорят.

13) Чего ты ждёшь от владельца дневника, который попросил тебя на это ответить?
Жду владелицу дневника. В Москве ))

14) назови шесть человек, которые должны ответить на этот вопрос у себя в дневнике...
(пожимает плечами) To whom it may concern.

Может, кто-то из рабочих погиб, расплющенный ужасным прессом для выдавливания масла из бобов какао, и всё для того, чтобы Марк мог помешивать ложечкой в чашке. Ему кажется, что все эти люди смотрят на него и приговаривают: "Пей шоколад, Марк, пей, пока горячий, пусть даже цена этой чашки равна годовому заработку, — ты бессилен". Он встаёт из-за стола, и, нахмурившись, спешит к выходу. Как вам уже было сказано, не все его действия разумны. Его может привести в ужас геометрический узор на обоях, или сочетание цифр на номерном знаке, или взгляд толстяка, жующего пиццу.
(с) Frédéric Beigbeder, Vacances dans le Coma.

Счастлив ли Марк Марронье? Да уж пожаловаться не на что. Каждый месяц он тратит кучу денег, да и детьми не обременён. Вот это и называется счастьем — жить в своё удовольствие. Одна незадача — нет-нет, да и засосёт под ложечкой, а почему — Марк и сам не знает. Беспричинная Тоска. Именно она заставляет его плакать на плохих фильмах. Очевидно, чего-то ему не хватает, но чего? Слава богу, состояние это, как правило, быстро проходит.
(с) там же.

Любого человека можно вскрыть, дёрнуть за секретную кнопочку,
и он расплывётся перед вами зловонной раскаянной лужей слюней,
соплей, слёзок, признаний, детских комплексов и взрослых озверений.
Людей, способных так раскрыть, я боюсь больше, чем палачей с Лубянки.

Другое дело -- добровольно, но это исключается.

Кому бы я ни открывался, это всегда оканчивалось плохо.
Не знаю, как исповедуют в провинции, но в Москве просто кладут
вышитую тряпочку на голову и говорят -- "Вспоминай свои грехи",
через минуту тряпочку снимают, дают просфору, и всё -- чист.
По крайней мере, это мой единственный церковный опыт.

Когда мне было 16 лет, я ездил на Петровско-Разумовскую к психологу.
Он меня внимтельно выслушивал, и я ему за это был признателен.
Он давал мне задания типа "сегодня познакомиться с девушкой" --
это задание запомнилось мне тем, что, болтая с девушкой,
я оказался в г. Зеленоград, девушка распрощалась, я мне
не оставалось ничего иного, как спрашивать прохожих:

-- Что это за город? И как добраться до Москвы?

Этому психологу было 57 лет. Один раз он протянул мне пачку фотографий.
Фотографии были старые, чёрно-белые, на них были смеющиеся парни --
судя по обстановке, годов 1950-х или 1960-х. Психолог попросил меня
найти на фото гея. Я внимательно просмотрел все фото и выбрал одно.

Это оказалось его фото. Он долго смеялся. Потом мы оказались в постели.

Оказалось, что это был всего лишь "тест на гомосексуальность".

Потом много ещё чего было. Только не надо когтем поддевать,
раскрывать человека против его воли, я очень об этом прошу.

В отношениях можно увязнуть, как в многокилометровой пробке.
Вокруг сияют вывески магазинов и ночных клубов, гуляют люди,
дробно перестукиваются мигающие буквы реклам, горят огни,
из баров и ресторанов выходят нарядные интересные люди
с мобильниками и цветами в руках, с планами на вечер в голове.

А ты сидишь в обшарпанной железной коробке на колёсах,
и никуда от неё не можешь деться -- на дороге не бросишь,
а ехать невозможно -- впереди только злые красные огни.

Глупые смертные мечты -- нелепые, корявые надежды
осыпаются ржавыми хлопьями с бортов автомобилей,
которые никогда мне не принадлежали и не будут.

Ядовито-оранжевый торговый центр на Калужской, сумерки;
у главного входа толпятся люди, входят и выходят, спешат;
входят и выходят, входят и выходят, без конца, беспрерывно,
и с противоположной стороны улицы похоже, что это не люди,
а чёрная пена, пузырящаяся на губах раскрашенной эпилептички.

А на первом этаже этого центра есть отличная недорогая химчистка.

Некоторым кажется, что если они стёрли свои слова в сети,
то их слов как бы и не было — как будто спрятался в домике.

Некоторым кажется, что, подтирая свои гадкие слова,
они как бы извиняются, и подтирают за собою то,
чем вчера сдуру наблевали на хозяйский паркет.

Не скрыться, а извиниться. Мотивация разная.

Мы выбираем, нас выбирают,
как это часто не совпадает.

Ты кого-то любишь, тебя кто-то любит.
Сродни тупой карточной игре "в пьяницу" —
один играет за чёрные масти, другой за красные,
если номинал совпадает, то побеждает твой цвет,
а в остальном старшая карта забирает младшую.

Одновременно выбрасывать карты.
Играть можно бесконечно долго.

Только вот в процессе игры карты истираются.
Засаливаются, заляпываются, лохмотятся углами.

За неимением сколько-нибудь внятного интеллекта,
мы играли в эти игры в первом-втором классе.

* * *

Побежденная карта должна покорно сдаться и признать поражение;
забранный валет не должен пририсовывать себе королевский скипетр.
Но валет так долго ждал своей очереди быть швырнутым на стол.
Вот его наконец швырнули — он пролетел, застыл по диагонали...

И проиграл.

Теперь он в чужой колоде, играет против тех, с кем его тасовали.
Он бесится, волнуется, размахивает рисованным беретом.

* * *

Потом, успокоившись, валет не раз ещё пересекается с побившей его дамой.
Кривится от шуршащих советами десяток и снисходительных чужих тузов.
Будучи побит той самой дамой — кривится, стенает — ну как же так?
Хмурит усики, пытается покончить собой нарисованным кинжалом.

Увы! Его нарисованный кинжал не режет картон.
Совсем разочарованный валет гневается на типографию,
которая напечатала его валетом, а не тузом и не джокером.

* * *

А кто-то всё мечет и мечет карты, и всё лохматей уголки,
всё тускней, всё заляпанней рисованные бархаты и доспехи.

Потом разрознится колода, и выбросят её на помойку, к банановым кожуркам,
и ни валет, ни пресловутая дама, так и не разглядят лица того, кто метал их на стол.

К вопросу у внутренних убийствах,
его, похоже, пора перефразировать:
— Убей в себе ГУВХа! Зверрррррски!

Соседей этажом ниже залило горячей водой.

* * *

Засим откланиваюсь и берусь за тряпки. UPD: с соседями всё обошлось хорошо.

Весь опыт моей жизни убеждает меня в том, что я враг сам себе.

В детстве я нередко напарывался именно на то, чего опасался...
Подарили новую машинку — знаю же, что потеряю — так нет, тащу её
показывать одним друзьям, потом другим друзьям, потом все дружно
лезут на крыши гаражей и играют в войнушку — итог: дорогой игрушки нет.

Слёзы, сопли.

В подростковом возрасте я прекрасно понимал, что стоит делать,
а чего — не стоит ни при каких обстоятельствах. Естественно,
врождённое чувство хулиганства напрочь забивало писк
внутреннего голоса, и я настырно делал всё наоборот.

— Если ты не будешь заниматься, ты не попадёшь в гуманитарный класс.
— Да ну, в балду, я и так самый умный, и монархист к тому же, справлюсь.

Как будто монархизм что-то гарантирует.

Слёзы, сопли, насилу попадаю в класс математический,
где невыразимо страдаю добрых два года... Наконец, выпуск.

Над университетскими годами давайте опустим не просто
марк-твеновскую "завесу жалости", а замуруем их в могильник —
Москва едва ли видела более кошмарную студендиаду.

А уж что сейчас происходит, и вовсе слов нет.

Иногда возникает ощущение, что в моей черепной коробке сидит младенец —
невероятно капризный, какливый и писливый — и это он диктует мне решения.
Мудрая нянька подтирает какашки и укоряет барчука, но он её не слушается,
куксится, хнычет, машет ручками-ножками, и кидает в няньку погремушками.

Прежде чем убить в себе раба, убей в себе сначала сначала барчука.

Мое богохульство не осталось безнаказанным — я заболел.
Простудился. Впервые за последние три года! Апчхи.
Сопли, температура, гулкий колокол в голове.

Вот уж чего со мной никогда не случалось, так это простуд.
Например, всю прошедшую зиму я спал под тоненьким покрывалом,
притом что в окне были такие щели, что занавески колыхало ветром;
что такое шапка на голове или шарф на шее или перчатки — давно забыл.

И вот на тебе. Это явно неспроста.

Господи, прости меня, я больше не буду.
Грешен, раскаиваюсь.

Город бывает разный. Хорош город одноэтажный, где поросшие крапивой переулки утыкаются в ворота древних храмов, как кутёнки в соски матери, а на главной улице трезвые, румяные подростки гогочут под липами, радуясь сумеркам, жизни, себе. Зимой одноэтажный город тоже хорош — чем свирепее снегопады, тем уютнее в бревенчатых, с кокошниками, домиках — греет печка, мурлычет кот, и синий заснеженный квадратик окошка так славно смотрится на фоне выцветших обоев и жёлтого света старой лампы.

Город хорош средний -- где расчерченные линейкой архитектора проспекты, колоннады, советские коммунальные курдонеры вдруг уступают место куриным улочкам с подгнившими штакетниками, где ходят старые трамваи, где осыпаются, потрескавшись, лепные серпы с молотами, а гипсовые роги изобилия из века в век всё сыплют грушами и яблоками — фрукты как предел мечтаний — вываливающаяся из рога изобилия баночка йогурта или кусок варёно-копчёной грудинки едва ли вписываются в рамки древнеримской эстетики.

Город хорош большой, многоэтажный, крикливый — потому что он не смотрит на тебя, это ты, по сценарию, должен на него смотреть с благоговением, восхищаться и поражаться собственной ничтожности посреди бетонных гига-акров и километров ядовиторанжевых огней, где триумфальные арки победителей старятся за пару лет, а озверевший исполинский лавочник всё громоздит и громоздит с у п е р м а р к е т ы, торговые эквиваленты ницшеанского сверхчеловека, но если этот город твой, ты можешь им распоряжаться, использовать его, как громадный старый ворчливый холодильник, или как заскорузлый шаманский барабан, привезённый папой-геологом из романтичных 1960-х.

Город хорош, если он твой.

— Ты грешник и гореть тебе в аду! А ну бегом в Лавру! — семья.
— Ты дурак, неудачник, хам, и алкоголик! — внутренний голос.
— Ты уже надоел тут ныть и декадентствовать! — комментаторы.
— Подсудимый, признаёте ли вы себя виновным? — прокурор.
— Да. Нет. Не знаю. Убить себя об стену вы мне всё равно не даёте.
Шум в зале, возмущённые выкрики, свист, стук судейского молотка.

Угрызения совести — это когда хочется сожрать собственную голову. Изнутри.

* * *

Sylver — Forgiven (Original Extended Version).

Sylver — Forgiven (Radio Edit).

Sylver — Forgiven (Acoustic Version).

Смешно кончать собой в 17 лет — 30-летнему есть над чем поржать.
Разграбить мамину аптечку — таблеткам впору было в Политехе экспонироваться
в разделе "Достижения химической промышленности ГДР за 1968 год".

ГДР, мдя. Хм.

Трое суток проспал. Запер квартиру изнутри, ни на что не реагировал.
А что? Прошло незамеченным. Ни за что в ту комнату не вернусь.

Глупо то, глупо это. Гнёт, кнут, крыт, мят.

* * *

Когда нарастает внутренняя ярость, сначала возникает мысль — а что, если я телефонный аппарат в стену швырну — выход кажется таким сладким — под ложечкой сосёт — швырнул — аппарат разлетелся куски — разум отключается — в стену летят чернильницы, пишущие машинки, книжные полки, офисные тумбочки, бутылки из-под Paul Masson, заполненные новыми гривенниками и пятачками — в стены летит всё, что способно биться, разлетаться на куски, на осколки, вдребезги и с шумом — это моя комната — что хочу, то с ней и делаю.

Что действительно жалко — эбонитовый телефонный аппарат 1950 года.
Он был как в кино — тяжёлый, чёрный, с хромированными кнопками, где "рычаг".

* * *

Это было очень, очень давно.
Какая-то внутренняя взрывчатка.

* * *

Обо многом я до сих пор искренне сожалею.

Если меня нужно убить, то это нетрудно сделать. Надо всего лишь проникнуть к моей кровати, когда я сплю в самой тяжкой, безсновидетельной фазе сна, тихонько потормошить за плечо, и доверительным голосом сказать -- "Время пришло, пойдём". На возможные протесты отвечать -- "Тихо, Володя, спокойно.... всё под контролем". Желательно одеться в таинственные одежды и говорить таинственным голосом. Можно подвести меня к окну и приказать прыгнуть, можно протянуть мне горсть таблеток и приказать их съесть, можно просто ткнуть кинжалом в рёбра -- правда, в таком случае вы рискуете запачкать свои таинственные одеяния.

Спросонья, с недосыпа, в мутной плёнке полуночных глаз, я сделаю всё, что от меня требуют -- будь то прыгать из окна или подставить руки под лезвия -- ведь только в силу этого я 11 месяцев ходил на работу к 9-00 утра каждый день.

Раньше я дорожил виртуальными знакомствами.
Так волнительно -- посмотреть, зацепиться языками --
в комментах -- в личке -- подпрыгивать, получив уведомление.

Сейчас я -- ноль. Я бездушен и безразличен.

Есть чувство долга -- ты знаешь человека -- ему надо написать.
Есть искренний интерес -- сострил, развеселил -- но внутри-то всё равно.
Есть инертная привычка -- назвался груздем, полезай в кузов --
назвался блоггером, изволь писать комменты и слать симпатии.

Отвергнул, стало свободнее - затем холоднее - затем одиноко.
Принял обратно -- как будто в старое тёплое болотце погрузился --
знакомые запахи, почти родная ряска, предсказуемое кваканье.

А снаружи такой тёплый ветер, такие гоготливые огни,
такое лакомое, нямное небо, как черничный сироп.

Всё носит и носит меня по городу, как щепку в весеннем ручье.
Время от времени позваниваю в новообретённую жилплощадь — всё ОК?
— Всё ОК! — неизменно отвечает высокий лохматый фотограф-фрилансер.

Отоспаться не судьба. После коварного таксиста спал на Ленинском.
В 7 утра наверху начался ремонт. Кажется, отбивали плитку на кухне.

В результате было много снов, в одном из которых Шляпа_Трилби
на тракторе тягал незаконно срубленные деревья в амазонской сельве,
а потом за руль сел я, и тут же утопил трактор в речке, а Шляпа очень ругался.

А днём гулял по Ленинскому с девушкой в кепарике, и было счастье.

в общем, сабж.

things get damaged,
things get broken.

* * *

Depeche Mode — Precious.

Не секрет, что я ненавижу таксистов. Гр-р-р.
Теперь я их ненавижу ещё больше и сильнее.

Где-то примерно часа в 3-4 часа утра я пропищал на гей.ру,
что я не против бы где-нибудь отоспаться, без секса, типа, спасите.
Написал парень. В разговоре оказался таксист, и мускулистый притом,
с большой крепкой влажной мускулистой задни крепкий парень, в общем...
и всё у него такое мускулистое, такое податливое, тискать и тискать...
мечта, в общем, а не парень, так и нырнул бы в эту... хм... мечту...

Но. Он. Не. Дал. Мне. Спать. Разбудил в 12. Гадина. Ненавижу.

Квартира — на Варшавке. Паспорт — в Домодедово.
Зарядное устройство для мобильника — на Третьяковке.
Рубашки — в Тёплом Стане. Прочее имущество — в Кузьминках.
Книшка Стругацких на Речном Вокзале, её надо отвезти в Ясенево.
Я, невыспавшийся, но чистый и умытый зомби — на Новослободской.

Опустим завесу жалости над подробностями личной жизни,
вследствие которых я на Новослободской оказался.
В довершение всех несчастий, сейчас полдень.

Логистический кошмар, и что делать — непонятно.

Прекрасный день на излёте осени. Вот-вот дожди, вот-вот холодный хлёсткий ветер, изморось за шиворот, иголки в пальцах — но как же хороши последние, последненькие дни — набираешь воздуха в грудь, как перед въездом в долгий душный чёрный тоннель — как изящен серп луны — как безразлично подсыхают кроны — как будто не к зиме готовятся, а к наступлению Сахары — как легко бежит ровный и сухой асфальт под пятками, — и, как будто бы нарочно, столько не занавешенных окон в домах — виднеются полки, лампы, утварь, тени — кто-то говорит по телефону, кто-то варит кофе, или, может быть, суп из пакетика — последние дни, пока город открыт, жив и естествен — совсем скоро он обуглится, окрысится, заплачет слякотью подземных переходов, запахнет душной псиной дублёнок, захлюпает грязно-снежными соплями, удушит самоё себя шарфами-сапогами-пуховиками-полушубками — будет хныкать, валяться в грязи, как давно знакомая городская сумасшедшая в припадке падучей...

Как же хорошо сейчас, как восхитительны прохладные сумерки,
как ласкова нежаркая ночь, как сиятельны огни по краям дорог.

Последние дни, часы, минуты — как сладки и горьки, но всё равно неотвратимы
и невыносимо обольстительны — кто откажется от сигареты перед казнью.
Она, сигарета, не оставляет тебе выбора — наслаждаться или морщиться.

Её просто вдыхаешь, и тем счастлив.

С жильём решилось. Варшавка.

Ввиду внезапной гибели единственных моих кожаных туфель, друзья выдали старые чёрные кроссовки, в которых обычно ходят в поход — костры, гитара, варево — а я в них просто летаю по мостовой, в прохладных дружелюбных сумерках, и хочется бежать куда-то, бежать легко, сильно, отталкиваться от заплатчатой асфальтовой панели, срезать углы, перепрыгивать через трубы, загородки, тумбы, дышать полной грудью, просто мчаться, не думая, не рассчитывая, сбивая с ног прохожих...

На самом деле, конечно, никуда я не бегу — если не считать судорожного поиска вариантов съёма комнат в интернете, и тягостных размышлений о собственном будущем — но кроссовки добавляют азарта, подкармливают чувство оторванности, непривязанности, автономного плавания.

Сейчас подсчитал, что кроссовки-то я надел впервые за 11 лет.