Dire Straits — Communiqué (1979).

Dire Straits — Once Upon A Time In The West.

Dire Straits — News.

Dire Straits — Where Do You Think You're Going?

Dire Straits — Communiqué.

Dire Straits — Lady Writer.

Dire Straits — Angel Of Mercy.

Dire Straits — Portobello Belle.

Dire Straits — Single-Handed Sailor.

Dire Straits — Follow Me Home.

(UPD: постинг удалён, потому что не понравился мне наутро по форме).

Nirvana — Unplugged In New York (1994).

Nirvana — About A Girl.

Nirvana — Come As You Are.

Nirvana — Jesus Doesn't Want Me For A Sunbeam.

Nirvana — The Man Who Sold The World.

Nirvana — Pennyroyal Tea*.

Nirvana — Dumb.

Nirvana — Polly.

Nirvana — On A Plain.

Nirvana — Something In The Way.

Nirvana — Plateau.

Nirvana — Oh, Me.

Nirvana — Lake Of Fire.

Nirvana — All Apologies.

Nirvana — Where Did You Sleep Last Night.

____________________________________________________
* The herb Pennyroyal is sometimes used as an abortifacient. In Cobain's Journals, which was published posthumously in 2002, there is an entry where he explains the tracks on In Utero. The explanation given for "Pennyroyal Tea" simply reads: "herbal abortive... it doesn't work, you hippie." (c) here.

Кажется, я нашёл решение пивной проблемы.
Давайте рекламировать другие, заграничные сорта, рекламировать со вкусом, с расстановкой, подробно, с красивыми картинками. Шляпа_Трилби говорил про распространение вредной для чьих-то интересов информации. Да, да, да. Тогда хотя бы в наших дневниках действие этой мерзкой рекламы будет нейтрализовано.

Самое любимое пиво моей жизни, это ирландское красное, Kilkenny Cream. К сожалению, его не продают в бутылках — только в розлив в псевдо-английских заведениях типа Молли Гвиннз Паб на Пятницкой или Черчилль-бар на Ленинградке, причём в последнем случае заметно разбавленным. Но никакое варварство не способно испортить этот божественный вкус.

Песнь о Килькенни стоит начать с пены. Она нежна, как пуховая перина после тяжёлого рабочего дня, или как глубокий поцелуй девушки на берегу реки, когда тебе 17 лет. (да, оба случая входят в мой жизненный опыт). Пена Килькенни рассыпается во рту гладкими упругими пузырьками, как бабушкины бисерные бусы, которые ты случайно порвал в детстве. Плотная, но в то же время быстротечная, как подмосковный июньский закат, пена Килькенни — это всего лишь приглашение в покои блаженства, стыдливое и немного развратное, и в то же время невинное, как улыбка сестры на твоём дне рождения.

Первый глоток сулит освобождение, второй — всемирное счастье и довольство. Я категорически настаиваю, что под Килькенни нужно есть огромный мясной стейк с жареной картошкой и острым бобовым соусом или табаско — только тогда становится очевидна миротворческая суть Килькенни. Точно так же, как своим бархатным телом Килькенни усмиряет перечное жжение, заменяя его благотворным теплом и пощипыванием — точно так же оно примиряет ссоры и раздоры, закрывая уста злу и расстилая красную дорожку добру, благодушию, и пиквикианскому разглагольствованию, от которого нет вреда, только дружеский смех и подтрунивание.

Именно нужно есть мясо и картошку под Килькенни, а не "запивать" им, потому что мясо анонимно и универсально, его всегда можно пожарить у себя на кухне, а вот Килькенни приготовить не получится, потому что его ещё не варят на заводах "Балтики", разливая, недоваренный, в бутылки, чтобы удовлетворить ненасытный спрос московских улиц, как это делают с плебейскими пойлами типа "Очаково" и "ПИТ".

Растерзанная ирландская нация не могла не изобрести напитка, в который она не вложила бы все свои последние отчаянные надежды, и этот напиток — Килькенни, который несёт в себе благость, дружелюбие, и хорошее настроение. Под него невозможно ссориться или враждовать, потому что наслаждение не приемлет вражды или враждебности.

С Килькенни очень трудно расстаться, как со старым молчаливым другом, с которым тебе хорошо. Его просто не хочется отпускать от себя, не хочется оставлять его на забаву горластым менеджерам среднего звена и прочему отребью дистиллированных офисов, которое глушит кружку за кружкой, не задумываясь ни о чём, "потому что пятницо", и хочет орать от призрачной двухдневной свободы.

Kilkenny Cream — not a drink, but a friend. Жаль, что я вижу его так редко.

<-- ВАЛЯ, УБЕРИ, ПОЖАЛУЙСТА, ЭТУ ГАДОСТЬ.

В список смертных грехов я бы включил "оглядываться на остальных". И "оглядываться назад". В первом случае ты становишься марионеткой мнений, во втором случае пятишься спиной вперёд.

Прошлое так обольстительно -- викторианские кружева, белоснежные колониальные мундиры, орлы Российской империи на околышах фуражек. "Варяг" и погибшие адмиралы. Ландо и родовые усадьбы, петербургские проспекты и здоровенные медные пятаки.

В современном, как и в любом другом мире,
(впал в депресcию и не буду доканчивать).

Подводить итоги года я не буду, потому что большинство случившихся событий интимные, а изложение неинтимных событий моментально вгонит меня в девятибалльную Д. Впрочем, написать список новогодних желаний Деду Морозу ничто не мешает, несмотря на то что прошлогоднее письмо так и пропало втуне.

Дорогой Дед Мороз, на протяжении этого года я нередко был плохим мальчиком, очень плохим, но иногда я был хорошим, бескорыстным, честным и правдивым, но чаще просто дураком. Но ведь ты добрый, и очень хочется надеяться, что ты подаришь мне что-нибудь из этого скромного списка:

Нематериальное:
-- Не потерять тех друзей, которые есть.
-- Помириться с теми, с кем я сдуру поссорился.
-- Не потерять веру.
-- Использовать свободу во благо.

Материальное:
-- Старый или недорогой мобильный телефон,
главное, чтобы умел звонить и умел не звонить.
-- Чёрные классические брюки; свой размер, я, правда, не знаю.
-- Или чёрные джинсы.
-- Или чёрные зимние ботинки, размер 43.
-- Жилплощадь любого толка недорого.
-- Новый HDD для компьютера, и желательно мастера,
который умеет спасать потерянные файлы со старого HDD.
-- Мастера можно симпатичного и мужественного,
свободного для отношений. Хм.

Замоскворечье упрямо не отпускает меня с детства. Отец, правда, вырос далеко оттуда, в Подколокольном переулке, в древнем доме князей Шуйских, а я позднее ходил в ту же школу, что и он, хотя для этого и приходилось ехать битый час с Речного Вокзала. Для меня сердце Москвы — это не изуродованная Красная площадь, и не феодальный Кремль, а путаница проводов над Пятницкой и грязно-красные европейские башни собора Климента Папы Римского, который в своём запустении похож на зловещий призрак посреди шума и огней Третьяковки. Тут же рядом церковь Всех Скорбящих Радости на Ордынке, выстроенная Осипом Бове на закате царствования Александра Первого. Могучий, крытый медью купол, мощные ионические колонны, портики, пилястры, белые на жёлтом фоне, согласно "апробированных образцов коими постройки надлежит красить". Имели в Российской империи хождение альбомы Высочайше утверждённых фасадов для зданий всех назначений, от почтовых станций до тюремных замков, к ним прилагались дощечки с образцами цвета. Жёлтый был самый распространённый — наверное, это было подспудное стремление хоть немного раскрасить тоскливую русскую зиму.

Последний раз я заходил в тот удивительный храм в 2001 году, когда жизнь ещё не отозвала свои опрометчивые обещания радости и благополучия. Удивило, что пол храма — паркет, а не плитка или железо. Остальное запомнилось скверно — разве только что оттуда в МакДональдс подзаправиться, Лёха и интернет, потом разъезды по Москве, обычное для нас занятие того года.

Сегодня я впервые попал туда на службу, чтобы избавиться от угроз мамы ("нет, мы сейчас идём к о. Иоанну, а иначе собирай свои манатки и выметайся на улицу!"). Ордынка в очередной раз меня спасла. Странно было видеть знакомый храм ярко освещённым — и тогда, в 2001, и недавно, когда я туда заходил, службы не было — был полумрак и тишина, и тряслись руки, вставляя свечку в слишком широкое гнездо. Основное помещение, под куполом, закрыто — отгорожено низеньким заборчиком, и во мраке, и можно только издалека заглянуть в мощную ротонду ионических колонн, отчего вспоминается христианский Рим и его ужасная судьба, и кажется, что там, в запретном полумраке, действительно живёт Господь.

Служба закончилась, и народ сразу развернулся спинами и пошёл к выходу, и как-то неловко было вместе со всеми выходить, что-то в этом есть формалистическое, административно-регулярное, уж лучше один на один, при погашенных люстрах, в полумраке продирающегося сквозь пыльные зарешёченные окна дневного света, не в толпе, не вместе.

Людей было повидано сто тысяч и больше.
Люблю аутсайдеров, назло грандам.

Маркс, убей себя об что-нибудь,
потому что ты был чертовски прав.

Зима. Незлобная позёмка заметает пустые яркие улицы. Прямо напротив окна стоит уличный фонарь. Раньше он был белым, теперь он оранжево-жёлтый. Жаль, что он бетонный, и не качается, как в детстве жестяной плафон напротив нашей дощатой калитки. Ветреными вечерами от раскачивающейся лампочки под старомодным жестяным колпаком слышался жалобный скрип. Ветер выл в лохматых елях, хвойчатые лапы шуршали и секли воздух иглами; оттого скрип фонаря прорезался, как слабый стон утопающего в море.

Ступать по хвойному лесу легко и приятно, павшая хвоя пружинит под ногами, как ватный матрас, вокруг кусты бузины, шершавые стволы хвойных деревьев, иногда попадаются грибы и мусорные ямы, вырытые московскими дачниками. В лесу всегда отчасти тревожно. Детьми мы однажды наткнулись в кустах на собачий череп, и бежали оттуда с воплями, не в силах вытерпеть наглядное свидетельство смертности всего живого. В детстве смерть представляется именно костями, или костьми, которые всё равно несовместимы с жаркими пшеничными закатами над дальним шоссе и жгучей крапивой дачных переулков.

Теперь у меня вполне взрослые кости (таз мог бы быть поуже, а плечи пошире), месячный проездной на метро в кармане и змеистая позёмка на пустых, ярко освещённых московских мостовых. Бетонный загнутый палец фонарного столба молча светит в снег — нет жестяного колпака, который скрипел бы на ветру. Я давно не видел отца — года два, наверное. Я не знаю, какое сейчас время — собирать камни или оные разбрасывать — я просто сижу, подперев рукой челюсть, и смотрю на эти самые камни. Собирать/разбрасывать? Иногда камни возвращаются бумерангом, вопреки закону земного притяжения. Зачем разбрасывать, или собирать — можно их просто не трогать. Пусть лежат. На них можно смотреть. И ждать, что будет.

Лента полна разнообразных мнений по поводу экранизации "Мастера и Маргариты". Фрр. Смешно. Там, кажется, Безруков? Мда-с. Хабенскому местечка не нашлось, совершенно случайно? По-моему книга настолько самодостаточна, что никакое кино и близко к ней подпускать нельзя. Эта книга священна, и кино будет так же похоже на оригинал, как аляповатая статуя святого с молитвенником в руках -- на реального человека с тем же именем, которому вливали расплавленный свинец в глотку за его веру.

Самые прославленные актёры, даже если бы были живы, имели бы к реальному Воланду и реальной Маргарите такое же отношение, как тряпичные куклы к человеку.

Зато ТВ сделало себе очередной рейтинг, залапав, пережевав, и отрыгнув ещё одну книгу. Честное слово, уж лучше бы "Брат-3" сняли или что-нибудь в этом роде. ТВ -- это костыль для воображения, инвалидная коляска чувств. Не понимаю, почему люди, которых я искренне уважаю и люблю, в этой коляске всё-таки катаются.

К сожалению, жизнь -- это не список волшебных ощущений. Когда ты родился, никто не обещал тебе, что жизнь будет приятной прогулкой -- фраза из второсортного американского детектива, прочитанного в ранние подростковые годы; она прочно въелась в память, потому что она верная.

Тем волшебнее прожитые моменты -- ничем не примечательные, кроме того, что ты в это время был счастлив безо всякой на то причины -- просто осенний парк, или позёмка на дороге, или ветер в ушах, когда мчишься на велосипеде под гору.

А вот сейчас я в бешенстве, потому что позади уже третий час сидят два ужратых пивом парня, и пьяными матерными голосами костят баб, Кремль, Крымскую войну и всё на свете, и никакого счастья нет, только жгучее желание набить им басовитые морды.

Стараясь отвлечь внимание постоянных читателей от того факта, что я вчера нажрался в совсем уж неприличные сопли, я рассматривал две способа достижения этой цели: 1) признаться что я не гей, 2) вернуть старые аватары, на которых пароходы не лежат, угрюмые, на дне, а радостно и счастливо дымят, уплывая в морские дали. Просчёт возможных последствий подсказал, что второй вариант предпочтительнее )) щас этим и займёмся.
Спасибо Музыка_ветров за пожелание пароходам всплыть и продолжать вертеть винтами.

Странно. Я в ужасе от понаписанного собой, закрываю или вообще удаляю нафик уже явно горячечный бред, а его, этот бред, кто-то в цитатники заносит. Или я чего-то не понимаю?

А мясные закуски всё-таки надо дома иметь.

Есть ощущение, что в этих дневниках раскрывается что-то заветное, как если бы женщина раскрыла свою грудь, а ей туда дротики, дротики, как в пивном баре. Амфитеатр всеобщего открытия. Копья, дротики, палки — лишь бы ткнуть в уязвимую плоть. Разве в этом есть смысл?

Есть мысль, что надо как-то жить дальше.
Мысль несвоевременная, но не небесполезная.
Как бы ею распорядиться поразумнее.

After all said and done.
Всё равно рвёт куда-то.

Однако недооценивать кости нельзя. Скажу, к примеру, хоть что-то, что может произвести на вас впечатление: они способны заморозить время и потом снова растопить его (отчего иногда человек иногда по щиколотку утопает в лужах, возникших по его собственному недосмотру), они способны превратить белое в чёрное, но не наоборот (из-за отсутствия спроса), они способны перешагнуть через что угодно и предсказать индекс Доу-Джонса на ближайшую неделю, они могут наизусть произнести все суры и псалмы и каждый день давать им новое толкование.
... Итак, когда они берутся за дело, я следую за ними, пока они не закончат свой пробег, возможно — среди поля, а я воспользуюсь случаем и выкопаю картофелину — чем ещё прикажете заниматься среди поля, — очищу её и последую за ароматом хрустящей корочки до ближайшей дороги, а оттуда — в большой, привольный мир...

(с) Ilja Trojanow, Die Welt ist Gross, und Rettung Lauert Uberall.

Игровые залы не жалеют ковролина, мебели и натурального дерева, чтобы приобщить побольше соотечественников к заразе лудомании. Даже вино бесплатное предлагают — на выбор, шампусик, красненькое и белое. Зашёл я щас в один игровой 'дворец', дабы поменять сорок баксов — а тут ко всем услугам накрытый хрустящей крахмальной скатертью стол, и стройными рядами, как солдаты на параде, рюмки in all sizes and shapes, с мутными соками (фыррр!), белыми винами цвета похмельной мочи, и рубиновым, гранатовым красненьким... Ух! Я не удержался и ухватился за красненькое.

Проходя по залу, я заметил, что некоторые игровые автоматы имеют минимальную ставку 50 копеек. Имея некоторые представления об устройстве этих развратных механизмов, и мысленно составив уравнение: время, затрачиваемое мною на употребление рюмки красненького (7 минут) и на нажатие светящейся кнопки хромированного чудовища (30 секунд), было принято решение сражаться до последнего рубля бокала красненького.

Я старательно проиграл 100 рублей, ведь эти механические остап-бендеры не сразу отбирают кровный стольник, а дают иллюзию выигрыша, радостно раззванивая: "Вы выиграли 20 кредитов! Вы такой удачливый!" (признаться, в эти моменты я хихикал). В этом казино есть ещё и официанты, и после заказа красненького, они уже исправно его подносили на подносике под нос безо всяких просьб. Потом носить перестали — видимо, просекли, что я играю по 50 копеек, и время от времени подолгу, с неподдельным интересом обозреваю потолок. Пришлось самому раза 3-4 раза сбегать к бару за бокальчиком.

Итого: 12 (или около того, я потерял счёт) бокалов красного сухого, и неплохого, судя по настроению, вина, за 100 рублей, плюс ещё кнопочки понажимал, прыгающих картинок посмотрел и диковатую механическую музыку послушал. Хотел познакомиться с мужиком, который сидел рядом, но тот просадил 1500 рублей за 20 минут, под коньяк, и, раздосадованный, свалил. Гы-гы-гы.

Щас захожу в интернет-кафе, девчонка в баре мне говорит — что у тебя с губами? Почему такие синие? Рассказал про вино. Гы-гы-гы ))))

В общем, весело. Правда, есть подозрение, что в тот игровой "дворец" уже больше не пустят. Они же там не дураки сидят. Должны видеть, что моя настоящая валюта — красненькое, а не их дурацкие "кредиты".

Хотелось чего-то экстраординарного. Чего-нибудь такого, чтобы на хинди, или на санскрите, чтобы подпрыгнуть в воздух и летать или другое что-нибудь такое же убегательно-увлекательное, а не бежать к бармену, хватая пальцами воздух -- полцарства за салфетку -- бждыдых, бждудух. Носоглоточный SOS. Куда тебе, Ange gardien. Латынь осилить и то слабо. В общем, убей себя, дочь попугая.

Три раза снился пожар. Я хотел включить свет, а выключатель щёлк-щёлк, трещит, а света нет. Потом пахнет дымом и выключатель начинает гореть. Огонь я задул легко. Свет же так и не загорелся.

В том же сне я сижу с кем-то у стола. Стол у окна, за окном светло. Вытрясаем пепельницу в мусорное ведро. Ведро начинает дымиться. Заливаем его пивом. Ведро дымится ещё больше, прорываются языки пламени. Подставляем под кран, заливаем до краёв водой. Шипит, горит, шипит, погасло. Уф, пронесло! Тут снова дым. Ещё одно мусорное ведро горит с радостным треском, на сей раз на кухне. Уж мы его топили-топили. Утопили. Жалко, не помню, с кем мы эти мусорные пожары тушили.

А ещё часто снится, что я курю, и, проснувшись в такой момент, мне кажется что я только что уронил горящую сигарету в постель, и я начинаю швыряться подушками и заглядывать под кровать, опасаясь пожара, а в результате всего лишь просыпаюсь некстати, а потом трудно заснуть -- вдруг и правда где-то в щёлочку закатился окурок, и через полчасика разгорится римский погребальный костёр в промозглой московской пятиэтажке?

А ещё снился имбирный чай. Пью и удивляюсь -- разве чай бывает имбирным -- но на дне стакана имбирный осадок особенно густ и ароматен. Нет чтобы свиная отбивная с горошком приснилась, или там, бутерброды с грудинкой, или гренки с сыром, или рюмка джина.

Дома обнаружилась дюжина нераспечатанных посылок с английскими газетами за ноябрь 2004 года. Хых. Буду читать. Вот, например, какое чудесное слово обнаружилось письме эрла Ярмута, в котором эрл описывает нового солдата, принятого в гарнизон своего замка в 1468 г.:

... is bald and called William Penny,
which is as good a man as goes on the earth,
saving a little -- he will, I understand, be a little cupshotten.
The Guardian Review, 23.10.04, p. 13

Какое чудесное слово -- cupshotten! В переводе -- "подбитый рюмкой", а если перевести это слово немного попоэтичнее, то "сражённый кубком". Впрочем, вскорости замок всё равно пал и был разрушен герцогом Норфолкским.

А ещё есть чудесная история про то, как однажды целый европейский королевский двор, более 10.000 человек, разом погрузился на несколько десятков разномастных кораблей, прихватив с собой принца-регента, полоумную старуху-королеву, всех придворных, гербовые печати и атрибуты королевской власти, а также казну и государственный архив, и пустился в долгое плавание среди зимних бурь. Наверное, это был единственный случай за всю историю мореплавания. Интересно, кто-нибудь угадает, когда это было, что это была за страна, чьи правители так массово и спешно бежали из столицы, и с чем это было связано?

UPD: отгадка: это португальская монаршая семья отплыла в Бразилию, свою тогдашнюю колонию, спасаясь от Наполеона, 1808 г.

Данный пост сейчас пишется исключительно с целью того, чтобы не заснуть; чтобы пальцы барабанили по клавишам. Чтобы хоть какое движение мозга и рук, а потом первый поезд метро, или троллейбус, или, a если повезёт, то маршрутка. Потом дом, и сон. Хм.

А вот интересно, кто какими движениями или жестами подгоняет мысль.

Мучаясь подбором слова или оборота, я обычно сжимаю кончик носа, видимо, подсознательно пытаясь придать ему чуть более греческую форму, или укрываю его в шалашике ладоней.

Пытаясь нащупать основную мысль текста, правой рукой обхватываю 4 пальца левой руки, сжимая их в пучок, при этом локти упираются в стол, образуя полукруглый свод над клавиатурой; нос утыкается в сплетённые ладони и шмыгает.

Если ускользает какое-то звено, которое только что звенело в голове, постоянно съезжающие часы на левом запястье решительно надвигаются максимально ближе к ладони, теребится замок на ремне часов, левая рука подпирает щёку.

Оценивая прочитанный текст, иногда вдруг распрямляешься, грудь выгнута вперёд, сплетённые пальцы на затылке, и спиной делается 2-3 движения на манер восточной танцовщицы, извивающейся перед халифом.

В растерянности, как продолжить текст, указательный палец часто-часто стучит по клавише Delete, хотя удалять, собственно, нечего, и в результате всего лишь припадошно помигивает курсор.

И, конечно, взъерошиванье головы обеими руками, а также дёрганье ногой под столом и пинанье стенки -- бессменные чемпионы.

Перечисляем пять своих простых, но милых
удовольствий, слабостей и пристрастий.

1) Сидеть ночью у воды. Без комментариев.

2) Читать во время еды. Без чтива есть не могу --
еда кажется безвкусной, а поедание -- скучной пыткой.
На крайний случай годятся путеводители, журналы,
художественные альбомы.

3) Выискивать грамматические и орфографические ошибки.
Простая университетская привычка -- проверять друг у друга
контрольные и домашние работы. Это было взаимовыручкой,
а не выпячиванием своей грамотности в ущерб другому.

4) Нарочито не торопиться там, где торопиться неприлично --
например, когда толпа врывается в пустой вагон метро, стремясь
поскорее занять свободные места. В результате обычно имеются
нетерпеливые тычки в спину и разные нелицеприятные эпитеты.

5) Рассматривать старинные дома, и пытаться угадать,
вообразить, кто в них мог жить, чем занимались эти люди,
от чего страдали, чему радовались, и куда исчезли.

Был сегодня в церкви. Сначала таинства, потом служба, которую посетил впервые за восемнадцать лет. Проняло, смотрел на мир совершенно другими глазами; в мозгах — ясное спокойствие. Правда, службу до конца не достоял. Это, наверное, с непривычки. Об остальном рассказывать излишне.

Впрочем, дома ожидал подарок от бесов: полученная ещё год назад по почте книжка Дэвида Уишарта "Парфянский выстрел", про детективные похождения римского патриция Марка Валерия Корвина Мессаллы в Первом веке н.э. Год назад я был настоящим фанатом Марка Валерия и собрал почти все книжки про его приключения в Греции, Сирии, Египте, Антиохии и собственно Риме, а теперь вот привет из прошлого — интрига с Парфянским царством вокруг трона Армении. Христиане в тексте никак не представлены, зато цекубские и фалернские вина текут рекой вперемежку с кровью парфянских лазутчиков и несравненными шуточками отвязного патриция (настоящий Марк Валерий, в реальности консул, прочитав пару страниц, точно утопил бы автора в кипящем масле).

В общем, не удержался я, мигом проглотил пол-книжки.

* * *

А моя бывшая комната всё-таки ужасна. Грузовики и автобусы за окном едут мне прямо по мозгам; оконные стёкла дребезжат; кровать чудовищно скрипит, и из неё то и дело лезут мерзкие стальные крючочки и палочки, которые впиваются в бока, и от всего этого совершенно невозможно спать.

Когда больше нет дома, с этим очень трудно внутренне смириться. Всё остальное -- лента, бла-бла-бла, иноземные заботы, всё это теряет смысл. Потеряв дом, перестаёшь быть собеседником. Без дома, нет смысла. Например, хотелось постричься по-солдатски. Теперь ничего этого нет. Ничего нет, только остались проспекты, которые питаются дензнаками. И хочется смерти. Человек имеет право иногда хотеть смерти.

Гы-гы-гы, это пиздец. Прошу прощения у матерно-нетерпимых дам и господ, но иногда другого слова просто нет. Проснуться от того, что в квартиру ворвалась хозяйка, требует незамедлительно выметаться, хотя твоей вины в этом нет, ты-то деньги вовремя отдал -- этого не пожелаю никому. Остальные обитатели квартиры в Чертаново сонно собираются на кухне и неохотно пьют чай и пиво, пока в дверях сверещат заново вставляемые замки.

Хорошо хоть, есть московская прописка, и даже комната, в которой, правда, сейчас живёт кошка, а человеку жить невозможно. Ну хотя бы есть адрес, который сказать таксисту, потому что пиджаки и рубашки заняли четыре сумки, а ещё дурацкий электрический чайник и книжки, и пальто. И ноутбук, который дороже всего не в деньгах, а в другом.

В одной московской комнате живёт одна московская кошка.

В общем, дороги никуда нету, потому что последний стольник долларов разменян у Курского вокзала, и половина цветистого вороха бумажек уже перешла в карман таксиста, который два часа продирался через пробки, чтобы доставить моё бессмысленное барахло в место прежнего бессмысленного обитания.

Теперь уже некуда отступать и некуда спасаться. Поставь меня сейчас к кирпичной стенке, и выстрой взвод солдат с винтовками -- я бы покатывался со смеху, до чего всё просто. Солдатам пришлось бы стрелять в смеющегося человека. Не в раскатывающегося безумным хохотом, как Киса Воробьянинов, и не в дёргающийся на земле комок страха, а просто в парня, который подрагивает от смешливых спазмов в животе, и прыскает со смеху в кулак.

Впрочем, совершенно необязательно кого-то ставить к стенке, или тратить патроны на контрольный выстрел. Ещё четыре часа часа назад было забавно -- знакомая кухня, чай и сигареты, за синеющим окном валит снег, где-то там чужие люди, рядом женщина -- беженка из того мира -- и телефон, в котором ожидается звонок о прибытии такси. Как беженцы в трюме пятиэтажного корабля. Потом синие проспекты, рёв мотора в пробках, огни Садового, и ты в нейтральных водах уличных огней. Красные буквы: -1С. Как мало. Зачем так тепло. Можно было бы забраться на ледяную крышу, немного поспать, а потом приветствовать весну раскинутыми, расклёванными птицами руками и и ногами. Всё равно некуда бежать.

Всё, пиздец пароходам.

У средневековых королей были сокольничие, распорядители этикетом, и прочие придворные постельничие с интимными обязанностями. Невзирая на все либерте-эгалите-фратерните, и при наличии достаточных средств, я бы с огромной радостью нанял хотя бы одного постельничего, в чьи обязанности входило бы оттаскивать меня от монитора, связывать по рукам и ногам, и оттаскивать в постель. Естественно, не просто так, с бухты-барахты, а по достижении мною определённого душевного состояния, известного в русском языке под двумя сотнями иронически-цветастых названий.

На эту должность принимались бы исключительно глухонемые мужчины внушительной комплекции, чтобы не слышать проникновенных воплей сюзерена про то что ему жизненно необходимо дописать вот этот комментарий, а внушительные мускулы пригодились бы для преодоления моих скаканий, брыканий, и швыряний пепельницами.

Впрочем, эта наивная мечта -- всего лишь очередное отражение юркливого, какого-то шпионского, мелко-бесовского стремления избавиться от ответственности за себя, свалив оную ответственность на какого-нибудь анонимного и безответного человека, с которого и так нет спросу.

Если речь об автобусах, то лучший из них — старый трудяга Лиаз. Сто-двадцать-третий до сих пор ходит от Петровско-Разумовской до Водного Стадиона, и ещё пару лет назад на этот маршрут посылали громыхающие ЛиАЗы, с многажды приваренными поручнями и сиденьями. Двигатель был спереди, и на покрывающий его кожух позволялось смотреть, если занять место на трёхместной скамье справа от переднего входа, или, точнее, не на сам кожух, а поверх него, в лобовое стекло, на стелющуюся под колёса дорогу.

После полуночи (а последний автобус отправлялся в 0-30), пассажиров почти не было, и этот зверь так яростно громыхал по ухабам, что казалось, автобус вот-вот развалится на части. Сочленение железок, с глазами-фарами. Поручни, обтянутые ребристым пластиком, зачастую опалённым сваркой. Наверное, в таком автобусе ездил Сент-Экзюпери, с утра направляясь на очередной вылет. В чистое стекло иногда виднелась луна над серебристыми нитями Окружной железной дороги, а других пассажиров не было, и было жалко выходить на улицу. Громкое, бунтующее железо, трогательные дерматиновые сиденья, взрёвывающий двигатель, лязг дверей.

Этих автобусов уже давно в Москве не осталось.

Летом чудесного 1999 года, когда благодаря пособию по безработице я не был стеснён в средствах и времени, было принято решение о праздной поездке в славный город Суздаль, Владимирской области. Отец добавил 200 рублей к имевшимся на руках пяти сотням, и на Щёлковском автовокзале я храбро сел во владимирский автобус, не имея никакого опыта путешествий в одиночку.

Какое славное ощущение — мощный немецкий автобус, комфортабельный и гостеприимный — а за окнами страна, бывшая Россией, обломки империи вперемешку с союзными бараками и победившим классом в тренировочных штанах, лузгающим семечки на лавочках; мерно бежит за окном древняя обочина каторжного, ссыльного Владимирского тракта. Спустя два часа за хвойными лесами обнаружился Владимир — сперва окрысился панцырем серокирпичных многоэтажек, потом открылся сердцем Руси — древними земляными валами, соборами, отнимающим землю из-под ног обрывом. Улица Третьего Интернационала (монаршее исчисление оказалось свойственно и коммунистическим учреждениям) с рассыпающимся классическим дворцом Дворянского собрания, Соборная площадь, сотрясаемая рёвом техно, снова победивший класс, на корточках: все, как на подбор, в чёрном, смотрят недобро.

Через переулки открылся другой город, тихий и призрачный, колокольня церкви с круговым жестяным балкончиком — наверное, служила пожарной каланчой по совместительству; безлюдные, поросшие крапивой дворы, деревянные особняки, щедро распластавшиеся вдоль тротуаров — уют и сон в каждом резном наличнике — в переулок входишь, как в большую комнату, обставленную добротной старинной мебелью.

Снова автобус — на сей раз ЛАЗ на Суздаль, трясучий, старый, коленки упираются в спинку предыдущего сиденья. Многометровая тень от автобуса летит по полям, на которые нельзя смотреть без почтительного содрогания — вот она, твоя древняя и святая земля — такие уютные и домашние поля, когда смотришь из застеклённой безопасности — тысячи лет славянской истории смотрят на тебя жухлой травой и дальними шпилями церквей. Солнце садится, сумерки. Автобус останавливается у суздальских торговых рядов; пассажиры вытекают ручейком, расплёскиваются по переулкам; пара минут — и рядом почти никого. В сумерках виднеется шпиль, иду на него. Рядом идёт белобрысый парень, в поисках компании говорю ему "добрый вечер", он отвечает что-то по-немецки.

Вспоминается, что во время войны заводы эвакуировали за Урал — значит, трусливые и вороватые большевики готовы были отдать не только Белоруссию и Украину — они готовы были отдать Россию, Владимирщину, Москву нашу, румянощёкую мать русских городов.

Парень оказался немец, 25 лет, один-одинёшенек, drifter, как это называется по-английски — человек, которого несёт по жизни, как ветром упавший лист по водной глади — небыстро и неопределённо, вот и занесло в Россию, в Суздаль. Обычные расспросы, гостиницу вместе веселее искать, а она оказалась на территории монастыря, который помнит монгольское нашествие, в графе "цель прибытия" пишу "пьянствовать", анкету швыряют обратно через конторку. В препирательствах выясняется, что через дорогу есть турбаза, бывший купеческий особняк, 30 рублей против 80 рублей гостиничных, немец радуется.

Бросаем вещи, идём гулять, темно. Дикая смесь русского, английского и немецкого; купили пиво и бананы. На дороге лужи, но весело, потому что получилась игра — отыскивать немецкие корни в русских словах. Я: "Бу-бу-бу" а немец в ответ: "Cтой! что это за слово?" — Бухгалтер! — A-a, Buchhalter! Спотыкаясь в тьме, добрели до дальнего края Суздаля, где другой монастырь и обрыв, сели на землю, свесили ноги. Луна и воют собаки. За рекой ещё один монастырь, далеко внизу, щерится башнями. Немец пальцем в луну, "Russisch?" — Луна! — Совсем как в этом языке... на нём ещё врачи пишут — Latin? — Ja, ja!

Турбаза оказалась действительно купеческим особняком с новыми, скверно сделанными рамами, почти из всех окон виднелись маковки церквей. Туалет на первом этаже. Горячей воды нет, постояльцев тоже. Легли на соседние кровати, коих в каждой комнате было по дюжине, если не больше. Спросонок, в солнечном свете, показалась другая луна — немец спокойно переодевался в моём присутствии, и его задница была чудовищно бледной — не белой, а именно бледной, как лесная поганка. Я отвернулся и накрылся с головой одеялом. Мы с ним прогуляли день, накупили грудинки и белого хлеба, пива тоже. Про русское пиво он сказал так, как говорят в приличном обществе о проституции. Я даже ненадолго обиделся, но потом мы вместе с аппетитом уплели бутерброды с грудинкой, а что осталось, я сложил в полиэтиленовый пакет и завязал особым узлом, который можно открыть одним движением, вместо муторного развязывания.

Немец заинтересовался узлом и попросил меня показать ему this technique. Я показал. Он съел ещё один бутерброд с грудинкой, и научился завязывать пакет так так, чтобы раскрывать его одним движением, а не развязывать. Потом он сказал, что уезжает с 8-часовым автобусом, и расплатился с хозяйкой, татарской женщиной. Ему очень понравился Суздаль, понравились цены, и он всё выгребал и выгребал рублёвые монеты из своих разнообразных карманов, и ссыпал их в ладонь татарки.

Я оставался в Суздале и пожал ему руку, немец ушёл.

Наутро я проснулся один, и вышел покурить у крыльца. Там был мужик лет 40, в сандалиях с драными ремешками, и в ужасных очках. Пришлось с ним поговорить; оказалось, он муж татарской хозяйки турбазы (смешно называть "турбазой" купеческий особняк на главной улице), и выяснилось, что он пьёт, а жена его — беженка откуда-то. Я докурил и отвязался от него, отправился снова гулять. У торговых рядов купил клубнику, и ею объелся. Там же купил разделочную доску с выжиганием, на которой изображался парень с балалайкой и барышня в платочке; сейчас эта доска дома у мамы и уже порядком поизносилась.

Всё путешествие обошлось в 700 рублей, а по возвращении в Москву возобновилась череда бессмысленных бесед и не вполне трезвых прогулок. Пособие по безработице выплачивалось ещё полгода, и о том времени мало хорошего есть вспомнить, кроме того, что иногда я сладко потягивался на кровати, зная, что есть еда и сигареты, и телевизор (который был продан за бесценок год спустя из чистого отвращения), в общем, время было бестолковое и бессмысленное.

Имени немца я не помню, он просто остался в памяти как человек, указующий пальцем на луну, drifter с лунообразной задницей. Через 18 месяцев после этой поездки я случайно встретил своего теперь уже бывшего, и мы с ним тоже ездили в Суздаль. Наверное, Суздаль — самое лучшее, что он помнит о нашем времени вместе, несмотря на то, что мы останавливались в той самой купеческой турбазе на главной улице. Стол, единственный на всю комнату в дюжину коек, уж точно помнит, ведь мы специально приплатили, чтобы к нам никого не подселяли.

Утром, когда просыпаешься, в окна со всех сторон смотрят шпили и барочные маковки, и под окном мигает единственный на весь город светофор.

Но немец, тычущий пальцем в луну, всё равно помнится. Интересно, что с ним сейчас.

Три часа живой джаз, блюз и рок'н'ролл, сменившийся афро-французским рэпом с залётами в рэгги, в результате чего открылся истинный смысл слова "нийбот" и завелось знакомство с какой-то грудой мяса. Piwo, mjaso, sigarety. Oh-la-la, la-la, yeah. Фаунд лайф.