Безопасность, осторожность, просчёт. Этого нет. I'm sorry.
У меня всё как у Тома и Джерри — молотки хлоп! Сейфы бряк!
Зубами по штакетнику дрым-дрым-дрым-дрым! В столб хрясь!

Уже сколько раз приходилось себя, раскатанного катком в лепёшечку,
обратно раздувать, насильно, с воем, снова принимать трёхмерный вид.

Мультики врут, конечно — раскатанное бульдозером тело никогда не принимает свои первоначальные очертания — man's anus, once stretched by a penis, never regains its original dimesion — но сознание претерпевает такие бряк-хрясь-хрусь, что Том и Джерри нервно идут в угол сосать леденцы и говорить о погоде.

И каждый раз приходится свое раскатанное по асфальту сознание надувать, как вулканизированный воздушный шарик, и идти дальше, и каждый раз заново вздутое сознание всё уродливее и корявее — там и сям царапки, крестом наклеенные пластыри, ожоги от затушенных сигарет, грубо спаянные швы на месте разрывов; со временем все меньше и меньше давление внутри, и сознание некрасиво морщится, колышется, спотыкается.

Нет просчёта, нет обдуманности, нет линии партии. Нет безопасности.
Просто распластанный, раздавленный ты должен снова вздуться,
снова стать трёхмерным, чтобы мультик продолжался, чтобы
дети-зрители снова хохотали над твоими злоключениями.

В полночном метро хорошо думается... Грохот колёс укачивает, убаюкивает, недаром усечённые диваны в конце каждого вагона так напоминают детские кроватки... Взрослый в них с ногами не помещается, а бездомный мальчик лет одиннадцати — вполне... Город испещрён отметинами мест, где со мной что-то произошло — хорошее, плохое, никакое — и для мысленного взора карта Москвы более напоминает истыканную, перепаханную сотнями острий цель для игры в дартс; кольца улиц, линий метро; круги дорожных знаков; кроненпробки и плевки на мраморном полу; бесконечно указующие персты, переход на кольцевую линию —> в центре зала; годовые кольца спиленного дерева — чтобы узнать, сколько ему лет, его надо убить.

Когда мне было 12 лет, я ездил в школу от "Речного Вокзала" до "Новокузнецкой" и обратно — когда обратно, то мечталось, что вот сейчас поезд сам по себе свернёт в забытый тоннель, который на самом деле машина времени, и немногочисленная кучка дневных советских пассажиров окажется вдруг на перроне Киевского вокзала в 1908 году, а поезд рассыплется, растает в прах, и парни в джинсах, и задроты в грязных ботинках, и тётки в безразмерных балахонах цвета увядшего дерьма будут изумлённо хлопать глазами, глядя на булыжные мостовые, на господ в канотье и разносчиков в картузах, на не менее изумлённого городового в белоснежном двубортном кителе с медными пуговицами, а я бы сбежал, спотыкаясь на колдобинах, смотреть сказочную, пряничную, грязную, крикливую Москву на краю революционной гибели.

Но вместо усатого городового поезд неизменно прибывал на станцию "Свердловская" — хорошо, что мне пришлось напрягать память, чтобы вспомнить это название — и далее по списку, Горьковская-Маяковская-Белорусская... А сейчас в метро просто хорошо вспоминать... Рыжие ботинки — стальные глаза — закат над МКАД — пятёрка за сочинение — лица — слова — гнев — упадок — надежда — следующая станция Академическая — запах лип — ободранная коленка — переезд — костёр на опушке — скелет собаки — снег за пазухой — следующая станция Шаболовская — васильки в пшенице — пьяный на лекции — экзамен по философии — пляж в Одессе — следующая станция Третьяко...

В субботу я окончательно бездомный.
Если у кого-то есть хоть какие-то варианты,
у друзей или у знакомых, просьбы дать знать!

* * *

У меня есть чувство собственного достоинства.
Проблема в том, что собственного достоинства-то —
как такового, нет, и не было никогда. Были позы и маски.
Чувство есть — я понимаю, что это такое, и как должно работать.
А самого достоинства — нету. Дивлюсь, стыжусь, стенаю глухо.

Как инженер, которому прислали украденный чертёж нового вражеского танка —
как всё в танке работает, понятно — но нет в стране ни гаек, ни болтов, ни солярки —
заводы разбомблены, рабочие разбежались, фюрер банкрот, а кульман плесневелый.

Инженер понимает танк, стискивает виски, любуется стройностью его конструкции.
И всё. Это всё, что он может сделать.

С большим трудом выбрался из-под завалов позавчерашнего приступа черноты. Сегодня перемыл всю посуду, прочитал книжку Довлатова (12 баллов) и на редкость идиотский опус какой-то провинциальной лесбиянки (осилил половину, ноль баллов). Рывком проглотил книжечку — отрывочный сборник Раневской, но тут мне стало плохо (курить, лежа в горячей ванне — не лучшая идея). Отголоски депрессюги ещё погрохатывают, накатывают, как остаточные волны после ударного вала цунами.

Потом вспомнил, что с субботы я снова бездомный.

Прим. внутреннего голоса: — А ну марш шуршать, искать жильё!!!

Часто говорят, что от волнения "сосёт под ложечкой".
А когда болит сердце, кажется, что его тоже кто-то сосёт,
кто-то с призрачным ледяным ртом, с пухлым мёртвяным языком.

Я не знаю, умеет ли сердце сосать. Хм... Интересно.
Наверное, не умеет. Умеет только метаться в истерике,
как пленная революционерка на грани нервного срыва,
яростно колотить кулачками в стены одиночной камеры.

А вот мозг — он всё умеет. Опытный развратник-провокатор.
И вуайерист к тому же — сидит, спрятался в черепной коробке;
стерео-кино наслаждается; знай себе подкручивает настройки;
цвет, запах, звук, слово. Руки, ноги, глаза, язык, живот — агенты.

Скверные, скверные революционные игры. Очень скверные.

Это было самое скверное полнолуние в моей жизни.
Рецепт от: не знать, не делать, не думать, не помнить,
не предсказывать, не просчитывать, не бояться, — жить.

Спиртное не помогает. Две бутылки шампанского на пустой желудок.
Реакции нуль. В груди всё так же что-то мерзкое, колючее, жжёт холодом.

Выброситься из окна — и то не поможет, чтобы выдрать
это гадостную вонючую каракатицу из-под рёбер.
Я убьюсь, тело увезут, а она выползет, и будет
ползать по траве, мерзенько хихикать, икать.

Да и кошку с рыбками кормить надо.

* * *

Окончательно меня добила Арундати Рой
со своим "Богом Мелочей". Не знаю, что будет.

Утро, осень, город. Избито. Голод, сигареты, чужие ботинки.

Серость повсеместно — в волнистом, как попугайчик, небе, во влажной мостовой,
в блеске стёкол коматозных зданий всех времён и народов. Серость. Немота. Плевать.
Воздух был чист, прозрачен и сер. Небо как прозрачный перевёрнутый асфальт,
улицы — прорези в антинебе — верти хоть так, хоть этак. Одинаково чёрно-белое.

Flip, flop and fly, I don't care if I die. Задорный старый рок-н-ролл.

Чёрные литые решётки над серой водой, под серым небосводом.
Нет, лучше так — под серым москвосводом. Мы же империалисты.
Серым воскресным утром промосклые москводители москвошруток
ещё не москвомчатся по москвасфальту москварталов и мосмостов.

Мало кто знает, что "Москва" переводится как "мокрая, влажная"
В болгарском языке "москвый" до сих пор значит "намоченный".
То же самое про Волгу — кое-где до сих пор говорят "волглый".

Москва — империя росы, мороси, капели, волглой штукатурки.
Диктатура водорослей и кариатид. Мшистая посейдоновщина.

* * *

Jerry Lee Lewis — Flip, Flop, And Fly.

Проснулся сегодня от луны — светила ярко прямо в лицо.
Ощущения — как будто в голове вместо мозга фугас.
Яростно тыкал в кнопки телефона, отхлёбывая чай.

Каждое полнолуние мир обнуляется и начинается снова.

Правда, что-то унаследуется. В английском я особенно люблю слова,
оканчивающие на -acy: supremacy, democracy, intimacy; туда же legacy.
Когда внедряется новая ERP-система, она почти всегда включает в себя
унаследованные системы, legacy systems, которые нецелесообразно заменять.

В полнолуние вот так же загружаются унаследованные системы,
только вот целесообразность тут не при чём — это данность,
которая каждый месяц сваливается на обнулённую голову.

Пищишь, стенаешь, сжимаешь виски пальцами, забиваешься в угол,
насилуешь телефонный аппарат, сотни раз набирая один и тот же номер,
скрипишь зубами, в сотый раз услышав про недосягаемость абонента.

Недосягаемый абонент, недосягаемый идеал. Inaccessibility. Access denied.
Жаль, нет подходящего слова, оканчивающегося на -асу, разве только если idiocy.

Есть коробка передач в автомобиле,
в ней шестерёнки передают крутящий момент,
сидя в полной темноте, купаясь в горячем масле.

Есть государственные органы, где в кондиционированной прохладе
рафинированные клерки в накрахмаленных воротничках презрительно
передают друг другу рукописные заявления неприкаянных граждан.

Есть камеры наблюдения, которые честно передают размытое изображение
24 часа в сутки, без выходных, праздников и национальных юбилеев.

Всё опосредованно. За любым действием — шестерёнки, провода, пиксели.

Зародился у тебя в животе золотистый тёплый шарик, катит к горлу.
Ты его чмак-кряк, в словечки облёк, выдал — а шарик-то мёртвый уже.
Кто-то тебе золотистый тёплый шарик из живота живьём вынул, дал —
ты держишь его в ладонях; он бьётся, куда? как спасти! поздно — мёртв.

Шестерёнки — они металлические, им похуй. Крахмальным воротникам тоже.

Всё, всё, всё в этом мире опосредовано — речь, смерть, любовь, душа, мразь,
исходящая ли, входящая ли, Ref. No. n/a, ночью, днём, в сети, в реале, в прошлом,

Да хоть сейчас.

Ненавижу заборы.

Грязные, погнутые железные "рогатки" в метро и на самой Красной площади
суть ржавая живучая квинтэссенция паскудного трусливого советского строя —
загородки это символ похлеще бальзамированного трупа Ульянова,
чьи наследники добрых полвека прятались за кровавыми стенами
Кремля от собственного народа-рогоносца. Мало кто знает, что Кремль
до октябрьской мясорубки был действительно белым, — кирпич был белён.

Отмыли, выдрали белый цвет. Навязали — красненький, кровавый.
Отмыли и закрыли доступ. Боялись за свои комиссарские тушки.
Зимний дворец ведь ничем не огорожен был — легко штурмовать.
Оттого и спрятались понадёжнее, как феодалы, в средневековый замок.
Боялись товарищи большевики за свои партийные яйца, ой, боялись —
как ведь передраться-то успели за то немногое время, что у власти,
за забором, провели — тут вам и пытки, и расстрелы, и показательные процессы

И понеслись заборы-загородки-решётки по стране, как метастазы.
До сих пор немеет в небо колючая проволока пустых концлагерей.
До сих пор любой урвавший хоть кусочек, первым делом строит что? —
забор, из-за которого спесивыми боярскими шапками торчат башенки и эркеры.

Если в царском городе Глупове "тащили и не пущали", то в демократической РФ
перекрывают целые проспекты, шоссе, транспортные кольца и железные дороги.

Когда году в 1995 занятый Ельциным Белый Дом огородился массивнейшей
чугунной решёткой между мраморных столбов, это был первый столбик
в могильную оградку хоть какой-то демократишки, хоть какого-то
чахоточного либерализма. С тех пор заборы прут и напирают,
как орды гуннов, и на них них не жалеют денег и видеокамер.

Козлы отгораживаются от козлищ.

В Британии римляне отгораживались от пиктов и кельтов,
отгораживались дважды — при Клавдии и при Адриане.
Стена Адриана — значительно южнее стены Клавдия.

Пиктам очень не нравилось, что от них кто-то отгораживается.

Зачем огораживать парк дебильными столбами с вазами и гирляндами?
Зачем тратить чермет, бронзу, арматуру, бетон, платить архитекторам?
Парк создан для удовольствия, чтобы придти, отдохнуть, свободно уйти.
Огороженный парк — это не парк, а каменный мешок с деревьями и клумбами.
Деревья шумят, клумбы приятно пахнут, но от этого не легче — зачем забор-то?
Чтобы все организованно входили, и строем выходили? Плац, муштра, порядок?

Забор распространяет вокруг себя безжизненное пространство, как метастаза —
раковые клетки, будь то решётка Летнего сада в СПБ или забор мебельной фабрики
"Родина" на задворках московского Южного порта: нет ничего тоскливей,
чем идти вдоль бесконечного забора в жаркий летний полдень или в слякотный гололед.
В мозгу бьётся один яростный вопрос — какого чёрта чей-то палец прочертил черту,
и разрубил пространство надвое? Защита? Кому надо, тот прорвётся. Упорядоченность?
Тогда зачем 2-3-4 метра высотой? Ограды бульваров невысоки и прозрачны —
они никого не напрягают.

Давайте ради упорядоченности огородим их
кирпичными стенами с архангелами и коваными завитушками?

Мне нравятся беленькие, по пояс, штакетники американских пригородов.
Мне нравятся невысокие чугунные кованые ограды викторианских террас.
Потому что они не грозят, не требуют — они просят, "сюда заходить не надо,
пожалуйста". Вежливо так просят, без мата, потому что прохожего — уважают.

В английском языке есть выражение, to mend fences, "чинить заборчики".
Это такая идиома, которая означает "налаживать отношения с соседом".
То есть, не "воздвигать китайскую каменную стену", а всего лишь —
починить разгромленный в пылу ссоры беленький штакетник.

Русские трёхметровые заборы — как трёхэтажный хриплый мат.
А кремлевская стена и подавно мёртвая — смотрели на неё вблизи?
Она оттого такая мёртвая, что строили-то её — белой. Всегда была белая.
А большевики содрали с неё побелку, как кожу, и с тех пор она безжизненная,
как освежёванная мумифицированная туша громадного доисторического зверя.

Правда, внутри ещё есть немного жизни.

Если в погожий день пройти Александровским садом, то из-за стены,
из раскрытых окон Арсенала, где сейчас казармы президентской гвардии,
слышится задорный похабный солдатский мат — крестьянский, пубертатный.

— Да я в хуй тебя ебал!

А маленькие часики смеются "тик-так"
Ни о чем не жалей, и люби просто так

Тик! — по левому виску.
Так! — по правому.
Снова тик; снова так.

Никакого разнообразия.

"Шубись, пацаны! Тикаем!" — эх, если бы.

ГУВХ набрал в лёгкие побольше воздуха и выбежал в коридор.

— СКОЛЬКО МОЖНО ОСТАВЛЯТЬ СВОИ ДОКУМЕНТЫ У МЕНЯ НА СТОЛЕ?
Я ЖЕ МИЛЛИОН РАЗ ПРИНОСИЛ ВАМ ПИСЬМА, ЗАПРОСЫ И ТЕЛЕГРАММЫ,
КОТОРЫЕ ВЫ БЕЗУСПЕШНО ИСКАЛИ ПОВСЮДУ, ПОТОМУ ЧТО ЗАБЫЛИ ИХ У МЕНЯ! ПОЧЕМУ У МЕНЯ СЕЙЧАС НА СТОЛЕ КОМПЛЕКТ ДОКУМЕНТОВ НА ТРАКТОР? ПОЧЕМУ У МЕНЯ НА СТОЛЕ ВЫПИСКА С БАНКОВСКОГО СЧЁТА? КАКОГО ЧЁРТА У МЕНЯ НА СТОЛЕ ВАЛЯЕТСЯ КОПИЯ ЧЬЕГО-ТО ПАСПОРТА? Я ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ПРЕДУПРЕЖДАЮ — Я ИХ БУДУ РВАТЬ! МЕТАТЬ! НА КЛОЧКИ! Я ИХ БУДУ ГРЫЗТЬ ЗУБАМИ! ГАДЫ!!!

На самом деле, конечно, ГУВХ вздохнул, и поплёлся в канцелярию относить копию договора с Внешторгбанком, и тракторный техпаспорт... Ну не могу я, достали... Сколько раз просил... не оставлять... у меня на столе... посторонние документы... Потом же сами ищут... Э-эх.

Старение себя — в смерти других, тех, кто рядом.
Плевать на морщины, облысение и эндартериит.
С каждой "своей" смертью ты становишься другим,
и от этого не помогают шампуни, кремы и липосакция.

Летом 1991 года я подрабатывал в районном совете депутатов,
моя начальница была крепкая деятельная седая дама лет пятидесяти.
Про неё шёпотом говорили, что у неё за два года умерли все близкие;
родители умерли от старости, сына застрелили за долги, сестра попала
в автокатастрофу, и она осталась одна в четырёхкомнатной квартире.

После очередных похорон она закрывала очередную комнату на ключ,
и больше туда не входила. Она жила одна в четырёхкомнатной квартире
на Речном Вокзале, и, отперев входную дверь, проходила по тёмному коридору
в свою комнату, самую дальнюю, не зажигая света, и только иногда заходила в кухню.

А что ещё можно было сделать на её месте.

В реале она была абсолютно вменяема, шутила, иногда проявляла власть.
Ей никто никогда ни в чём не возражал, и, кажется, она это чувствовала.

Один из атташе купил себе трактор.
Теперь его надо привезти в посольство.
Набрал в яндексе, обзваниваю по порядку:
— Здравствуйте, нам нужен эвакуатор.
— Да, конечно! Какая у вас марка машины?
— Трактор Беларусь-82...

Ответы поступали разной степени эмоциональности.
Но со стула меня свалила одна невозмутимая дама:
— Трактор Беларусь, говорите? Гусеничный?

* * *

У меня вообще создалось впечатление, что "Трактор Беларусь" —
это какой-то мифологический персонаж, наподобие Змея Горыныча,
или фашистского танка "Фердинанд" — громадный, облый, углый, и рычит.

Мифология машинного века, хых... А трактор-то махонький.
Таких в Москве полно, снег зимой разгребают. Привычно, незаметно.

Согласно английскому журналу The Week,
66% британцев утверждают, что радость от отпуска
напрочь выветривается в первый же рабочий день.

16% британцев говорят, что в первый же час.

Но мне плевать на британцев, потому что
мне это предстоит только через месяц ))

Не грустней и не осмысленней других, а тоже годовщина.
Точнее, четырёхлетие этого дивного нового мира.

11 сентября 2001 года я проснулся часов в восемь вечера.
В своём тогдашнем доме. На мобильнике было 4 неотв. звонка.
Вспомнил, что на 7 была назначена встреча на Пятницкой.
Перезвонил, извинился, сказал, что через 40 минут буду.
Включил Серебряный дождь, спешно оделся, слышал
тревожный голос ведущей, что в NY что-то грохнулось.

Примчался на Новокузнецкую, хлопнул дверцей,
извинился ещё раз, поинтересовался, что случилось.
— Знаешь ВТЦ в Нью-Йорке?
— Ну да. Две балды такие. А что.
— Так вот, их больше нет.
— Что-о-о-о???

Юг Москвы, разобранная постель, голые мы, смотрим телевизор.
На экране снова и снова и снова дым, огонь, смерть, паника.
Секс тихонечко скукожился перед лицом массовой смерти.
Не дотронувшись, оделись, попили чай, попрощались.

Я ушёл, приехал в интернет, писал что-то на cnn.com,
писал американским друзьям, искал слова, не находил, вопил.

Обменники в центре давали 21 рубль за доллар.

Потом, назавтра, кто-то мне доказывал, что это же нам выгодно!
Что смерть Америке! Что так и надо! А я немел, твердел, и матерился.

* * *

Буш с тех пор обосрался, и не раз, подставил и себя, и других.
Сколько с тех пор людей погибло по его вине, сколько лжи было.

Однако, как и следовало ожидать, мир с тех пор переменился,
стал другим, ещё более жестоким, мстительным, дьявольским.
Было от чего одеться, ужаснуться, и заварить pennyroyal tea.

А что будет дальше, так никто до сих пор и не знает.
Кто скажет, что будет лучше, для того впору звонить 03.

* * *

Просто вспомнилось, без ничего.

Сейчас, когда всё разрешилось и всё хорошо,
самое время вспомнить пару ЧП из детства.

5-й класс, производственная практика. Нас везут в Парк Горького,
подметать дорожки и что-там чистить. Будущий ГУВХ по обыкновению
залюбовался окрестностями, одновременно предаваясь размышлениям.
Внезапно обнаружилось, что класс и классная руководительница куда-то делись.
Недолго думая, будущий ГУВХ направляется к колесу обозрения и катается на оном
до полного истощения медяков и двугривенных в кармане. Исчерпав средства,
будущий ГУВХ слезает с колеса, никого опять же никого не обнаруживает,
и спокойно садится в 33-й троллейбус, спускается в метро "Октябрьская"
и едет домой. К тому времени уже ищут пожарные, ищет милиция.
Скандал, выговор.

* * *

4-й класс, продлёнка. Будущий ГУВХ увлекается рассматриванием исторической
застройки Покровского бульвара, и выходит из краеведческого транса только
в окрестностях Курского вокзала, возвращается в школу на метро к закрытию.
Обошлось без милиции, но в дневнике появилась запись "Сбежал с прогулки,
вернулся в класс в 20-00, грязный. С родителями к директору, срочно!".

— Ты зачем сбежал с прогулки?
— Я? Сбежал? Никуда я не бегал, я шёл...
— Зачем ушёл?
— Да не уходил я. Оно как-то само получилось.

* * *

3-й класс, подмосковный посёлок, весна в разгаре, ручьи и лужи.
Будущий ГУВХ не без помощи одноклассников купает портфель в ручье,
со всеми тетрадками и учебниками; затем, боясь гнева бабушки,
бросает портфель на пороге своего дома и сбегает на станцию,
откуда счастливо отбывает в Москву, на Ярославский вокзал.

Не имея представления о московской географии, будущий ГУВХ
забивается в облупленную телефонную будку, звонит 02, просит спасти.
При этом ни своего московского телефона, на адреса он не помнит.
Час проходит в телефонной будке, где по 02 сказали оставаться,
ещё часа два в отделении милиции, пока дежурный ищет маму.
Мама забирает из ОВД где-то в два часа ночи на такси,
наутро отправляет обратно в опостылевшее Подмосковье.

* * *

Все здоровы, накормлены и довольны — ГУВХ, кошка, рыбки.
Сейчас посмотрел наконец "Пианиста" на DVD, поревел чуток.
Кошка была очень рада меня видеть и ходила на задних лапах
с отставленными передними лапами, а-ля геральдический лев.

ОК+.

subject.

Выспавшись, потянувшись, глянув на часы... Авотболт.
Вечером получил ключи, пошумел тут, погулял кое с кем.
Приехав в 11 утра к двери, оную открыть не смог.
Ключ не подходит. 45 градусов вправо/влево.
Бестолку. Подъезд открывается. Холл тоже.
Входная дверь — хоть с разбегу в неё бейся.
Битый час мучился. Пальцы саднят уже.
Она железная, и ключ тоже.

Внутри кошка и рыбки, кормить надо.

Снаружи я, полтора суток на ногах, спать надо.
Ключи есть у папы владелицы, и у квартир-хозяйки.
Осложнение: сегодня я официально покинул Ясенево.

Раммштайн нам поможет, а может, и интернет.

* * *

К maman я не поеду, хоть режьте.
Я лучше съем всё родное посольство,
от сводчатого фундамента и до крыши.

Осенью всё должно быть старое; осень не терпит новизны. Мокрые жёлтые листья весьма эффектно смотрятся на полированном капоте нового тёмно-синего Мерседеса-купе, но это достоинство отмерших листьев, а не холодного железа. Листья знают, что их место — в старинном парке, плавать на свинцовой ряби выкопанного крепостными крестьянами пруда, шелестеть по ступеням покосившегося крыльца особняка с заколоченными дверьми и мутными, давно немытыми окнами, но только ветер этого не знает, и мечет листья куда ни попадя. Листья хоть и знают, но не возражают — они же мёртвые. Да-да, мёртвые вещи тоже могут много знать. Дом, автомобиль, книга — разве не очевидно, что эти бездушные вещи знают много, очень много, и оттого грустят. Впрочем, это только если они достаточно старые. Новые, блестящие дома, машины, глянцевые журналы — они не знают и не задумываются, они чванливо верят, что они навечно, спесиво посверкивают, гордятся. Но и на них когда-нибудь слетятся мокрые жёлтые листья, и на балконах/капотах/обложках мокрым жёлтым листьям будет как дома.

Паркер уже окончательно озверел:
"Девка нумера — мать Беслана" — http://stengazeta.narod.ru/

Какая мразь.

UPD: Ресурс больше не доступен — (прим. 2012 г.).

cats and dogs

Всё-таки не покидает ощущение, что этой осенью всё гикнется.
Гикнется грузно, с грохотом, полетят вразброс осколки и ошмётки.
В мраморе подземных переходов мерещатся выбитые даты, 1977-2005.

Психологический настрой "Скинхед пополам с лордом Байроном" еще помогает,
но всё чаще дает неожиданные сбои; становится стыдно, страшно и тревожно,
и иногда вдруг кажется вот именно сейчас добрый дядя в твидовом костюме,
с добрыми стальными глазами в пресловутой паутине морщинок, подойдёт,
похлопает по плечу, и скажет бархатистым басом — ну что, пойдём?

Старуха с косой? Не смешите меня. Английский твид страшнее.

А осени всё незаметно, она как будто прячется, и её агенты на окладе,
дворники-гастарбайтеры с лицами бывших янычар, старательно и быстро
подметают, заметают мелкие пожухлые листья, невольные следы её прихода.

В третий раз обшариваю ящики стола
в надежде найти хоть что-нибудь поесть.

Нашлось: поливитамины, бритва одноразовая,
мыло детское в упаковке, колдрекс от простуды,
батоны нарезные в разной степени нарезанности
и одеревенения, и пара документов от 16 августа с. г.,
которые нужно было перевести срочно-срочно-срочно.

Образ врага это удобная цель для метания блевотины.
Когда блевотина с вплеском в блевотину и попадает.
Если я блевотина, мечу блевотину в блевотину.
Блевотиной от блевотины отмахиваюсь,
блевотиной забрызгивая блевотину.

Заплёсканный блевотиной глаз путает блевотину с блевотиной,
и пульнутая в другую блевотину блевотина отбрызгивает блевотиной
в свою блевотину, несмотря на блевотные сблюи посторонней блевотины.

Блевотина бывает настоящая, воображаемая, и веруемая.
Иногда они затевают между собой блювотные поблевушки.

Верующая блевотина облёвываыет настощяую блевотину,
а настоящая блевотина, не в силах блевать в ответ, облёвывает
блювотину воображаемую, которая просто блюёт, не разбирая.

Закон сохранения блевотины в природе, как ещё назвать.

Стадце стало собираться... розовые девочки курят. Чмаки-чмаки, мяу-чмяки...
Такого запаса матерных конструкций я у себя даже подозревать не осмеливался.
Их главная заводила рискнула было выдвинуться грудью навстречу,
но была сметена аргументом не будем говорить каким,
и быстро ретировалась в дамскую уборную.

Следующий раз увижу, интимненько приобниму за плечи:
— Да вы никак соскучились, ***** ***, здравствуйте!

А мордобой это скверно. Ведь всегда лучше выбрать:
— Давайте поговорим об этом.

Я только что выругался матом в круг дряблых обращённых ко мне лиц.
Сетевой маркетинг, ага. Достаточно было пары минут пристального взгляда,
чтобы они заблеяли восторженными голосами — Молодой человек! Идите к нам!

Я подошёл и состроил неопределённую мину. Это вызвало бурю восторга.
— Новейший американский суперсовременный что-то-там!
— Он подо мной будет! — проверещал женский голос.
— Это что, сетевой маркетинг? — я как лох лохом.
— Да-а!!! — пергидрольные хари и пара заводил.
— Это наебалово. А все вы потеряете свои деньги.

— Хорошо сказал! — радостно заявил женский голос.
— Что вы! Сетевики самые богатые люди! — остальное стадце хором.

Им бы на митингах "Слава КПСС!" кричать, или там, "Путин наш президент!".
Хотя и то, и другое похлеще Гербалайфа будет, только с гербами и мигалками.

Довольно часто я заявлял, что добра и зла не существует,
что это проституированная выдумка монахов и рабов,
нацистов и коммунистов, обывателей и мечтателей,
устаревшая, в наше время неуместная и смешная.

Я публично отрекаюсь от своих слов.

Сейчас, вот прямо сейчас, имел место, а точнее, обнаружился
один маленький, но невероятно подлый поступок. Если честно, удар.

Как будто кто-то каждый раз лупит меня линейкой по рукам,
когда я начинаю чересчур елозить и шуметь за партой.

Впрочем, что-то подобное случается со мной далеко не в первый раз.
Например, в первых числах августа я возвращался домой из интернет-кафе,
где получасом ранее сочинил очередной хлёсткий, хамский пост в адрес
добра и зла, и прочих "устаревших пережитков религии рабов".
Задремал в вагоне, и бац! — лишился всей зарплаты.

Второй час ночи, конечная станция метро, денег нуль. Зло? Зло.
По совету Даши (kulverstukkas) пошёл пешком, заблудился —
окраина, край леса, непонятные компании, пьяные вопли.
Спрашиваешь дорогу — машут рукой, туда, мол, иди!
Идёшь куда указано — упираешься в лес. Весело.

И тут едет парень на велосипеде. Узнав про беду, он спешивается,
и пешком, ведя велосипед за руль, доводит меня прямо до дома —
через какие-то дворы, гаражи, парковые тропы, тёмный лес —
один я никогда бы не добрался, и страшно вообще подумать,
что могло бы быть. Что это, как не пресловутое добро?

Как будто носом ткнули — вот тебе зло, и вот тебе добро,
и перестань вопить, что Волга впадает в Баренцево море.

* * *

Другой пример, со мною в главной роли.
Сжульничал на работе — на чеке от Такси-Престиж
пририсовал единичку, получилось не 800, а 1.800 рублей,
хотя такси я отпустил в аэропорту и вернулся на маршрутке.
— Не укради? Ах, увольте меня от прописных истин! Зла нет!

Спустя ровно день я теряю 2.000 рублей
при совершенно необъяснимых обстоятельствах;
Волга упорно не желает впадать в Индийский океан.

Я уже не говорю о том, что любое моё оправдательное враньё
в пределах двух недель почти всегда становится реалом.

* * *

Рассказанное — лишь пара случаев за август сего года.

Так что следующий раз, когда я взгромоздюсь на любимого коня
и поскаку с шашкой наголо рубиться с всадниками апокалипсиса,
не верьте ни единому слову. Это просто я снова, хм, перебрал.

Завязывать с этим делом надо.

"Свет в конце туннеля" — невероятно затисканный штамп,
обслюнявленный и бомжевато пахнущий, как старые трусы.
Впрочем, его ещё можно отмыть, побрить и припудрить ему носик.

В моём понимании означенный свет — свечка, и их много.
Ты летишь по бесконечному тоннелю, и где-то виден свет,
ты к нему бежишь, спотыкаясь, поскорее, в надежде выхода,
но это, как всегда, оказывается всего лишь очередная свечка;
иногда она массивная, шестигранная или круглая, с тиснением,
с солидным толстым фитилём, с пышными золотыми разводами.
Иногда — высокая, белоснежная, изящная, в серебряном блюдце.

Иногда — нищая, церковная, переломанная в двух местах, нещадно чадящая.
Но чаще — стандартная парафиновая, из хозяйственного магазина на углу,
неопределённого цвета и скользкая на ощупь, но крепкая, добротная свеча.

Впрочем, свет у них всех вполне одинаковый — тёплый, жёлтый, неверный.

От света вообще трудно ждать верности,
будь то солнце, свечка, лампочка, светлячок.

* * *

Так и перебегаешь от свечки к свечке, и каждый раз чего-то ждёшь.
Кто-то тоже тоже перебегает навстречу тебе, с выпученными глазами,
и редко когда удаётся остановиться, поговорить, обсудить достоинства
стеарина сравнительно с натуральным воском, посетовать на чад и копоть,
и поделиться впечатлениями о свече особенно изящной, неземной формы,
которая, если верить словам, горит особым неземным светом, в котором
никогда, вы можете поверить, никогда не гибнут мотыльки и бабочки.

Погундели, поскучнели, разбежались.

А от иной свечи уйти и невозможно. Встретил, присел рядом, хорошо.
Кто-то мимо пробегает, с насмешкой косится, стучит каблуками, сопит.
А ты сидишь в знакомом зыбком сиянии, и ничего не нужно больше.

Потом свеча догорает, а ты ещё живой; встаешь с напрягом, с хрустом;
бредёшь куда-то дальше по бесконечным коридорам, а копоть всё так же
шуршит под подошвами ботинок, осыпается бесшумными лавинами со стен.

Главное, идти по копоти, а не валяться, не зарываться, не окапываться.
Не строить из неё блиндажей и бастионов — ведь она чужая и предательская.

В колонках играет: Rammstein — Amerika