Предпринимаю робкие попытки самовоодушевления
посредством насвистывания фашистских маршей.

Но в голове всё равно сплошные "Спокойной ночи, малыши".
Внутренний фюрер отвернулся лицом к стенке и сладко посапывает.
Щас вылью ему на голову пинту мерзостного кофе. Чтобы не манкировал.

В детстве я был одержим строительством — я строил всё, везде и из всего.
Если остальные дети в нашем посёлке переболели куличиками годам к трём,
я почти до самой половой зрелости строил целые города из песка, с домами,
стенами, дорогами, башнями, мостами и тоннелями. В нашем дачном посёлке
время от времени у чьих-то ворот появлялась сваленная с грузовика куча влажного
тяжелого песка — я до сих пор не могу спокойно видеть фото Mont St. Michel
просто потому, что он невероятно похож на те чудесные курганы.

Не зная истории, я интуитивно повторял стандартный цикл градообразования.
Сначала строился замок на вершине — главная башня (донжон), пристройки,
террасы, башни, и в самом конце — стены. Никаких дурацких пластиковых
формочек — всё только своими руками — нежно, бережно — разве что ворота
в стенах прорезались столовым ножом, украденным у бабушки на кухне,
еще хороши были формочки для льда — хоп! — и у тебя полный набор
зубцов для крепостных стен. Оставалось только аккуратно их расставить,
придирчиво присматриваясь к интервалам — чтобы строго равномерно.

Отойдя и полюбовавшись со стороны так и этак, не оставалось ничего,
кроме как развивать сеть дорог, каналов и мостов — смотреть хорошо,
но скучно — а вот вылепить арочный мост, наподобие того, который
переходят войска Суворова на хрестоматийной картине — вот это вызов,
волнение, досада, терпение, триумф! — утоптанные кончиками пальцев дороги
спиралью сбегали вниз, к подножию, а по бокам сами собой вырастали
кварталы, башни, минареты, триумфальные арки — и наконец появлялась
совсем уже корявая стена вдоль границы с травой — неказистые воротца,
неискренние покосившиеся башенки — кто станет вкладываться в окраины?

Если на следующий день мой город оставался, это было величайшее счастье.
С утра он выглядел совсем по-другому — корка песка высыхала и твердела,
на улицах валялись камешки, особо корявые башни рушились, но главное —
мосты стояли! ворота высились! — город жил! — но днём приходил сосед,
владелец песка, и насыпал мой город в тачку тяжёлой ржавой лопатой.

Он тоже строил — гараж для "Жигулей", ВАЗ-2101.

Зимой я строил из снега. Правда, снежных куч под рукой не было,
так что города были исключительно равнинные, с регулярной планировкой,
и без башен. Зато наутро их никто никуда не сгребал лопатой — благо, места
было достаточно — а если выпадал снег, я превращался в археолога-онаниста,
который с неподдельным восторгом открывает для себя собственные же артефакты.
Генрих Шлиман на заснеженных клубничных грядках дачного Подмосковья =).

Когда куч песка под рукой не было, летом я строил вигвамы и хижины ковбоев.
Для этого утаптывалась площадка земли, и набирался пук тоненьких берёзовых
веток, которые особо ценились за свою ломкость и разветвленность — из них
я собирал каркас хижины. Y-образные веточки втыкались в землю, на развилку
клались тонкие поперечные жёрдочки — получалось что-то типа ограды пастбища.
Ветки с 2-3 развилками шли на дома — четыре главных угла, поперечные балки,
потолочные балки, оставалось только покрыть всё это дело растёртыми
между ладонями листьями лопуха, которые становились как тряпочки —
получался вполне правдоподобный дом с четырьмя стенами,
крышей и дверным проёмом, который прорезался отдельно.

Если встать на карачки и заглянуть в эту дверь, можно было видеть
пронизанную зелёным светом комнату, уютную и безопасную.
Иногда мы ловили цикад в кустах сирени и жасмина,
и заставляли их там жить. Правда, не убивали.

А в городе я строил хижины на полу комнаты из стульев и покрывал,
и притворялся, что планки в спинке венского стула — это оконный переплёт.

В общем, я был на редкость ёбнутым ребёнком.

Не могу видеть/слышать/читать слово "пятница".
Ощутимо так подташнивает. Потому что —
издевательски, дьявольски далеко.

Всё-таки работа в государственном учреждении
способствует быстрому развитию в человеке
редкостного, феноменального наплевайства.

Тьфу. Вот.

Не надо меня хоронить.
Я сам себя похороню.
И надпись надпишу.

Зол, пьян, туп, в долгах, уехал.

Cleo_de_Merode задалась вопросом, цитирую:
заведи Христос дневник на Лире, как скоро он
заработает персональный бан по ай-пи от дяди Вали?

Насчет бана — это ерунда; интересно другое.
Вот если бы Христос действительно завёл дневник,
каким бы он был, анонимный дневник сына божьего?

Бескомпромиссным — "покайся или в аду тебе гореть",
или тихим и спокойным, как беседа с апостолами?

Но — при одном условии — что никто не знает, что автор Христос.

Нейтральный ник, без аватаров, пол — мужской,
возраст — 33 года, страна — Израиль.

Интересно, как бы развивались события.

On Friday we only reached the British Embassy at midnight,
talking casually about this and that, as if on an ordinary night-time
stroll across the glittering breezy city, down the seedy lanes,
past trendy bars and posh night-clubs, past expensive black cars,
which reeked of money and power and cavalier attitudes,
down to the misty river, missing the entry at first, gleefully
reading Lord Byron's verses embedded in the bleak walls
of the compound, feeling a bit odd, slightly out of our depth.

Then we saw the flowers. They lay there on the rough concrete
blocks that line the sidewalk, painted red and white, all grey in the murk.
We stood there for a while; Kaliban lit a candle; we lay our pink flowers
on the farthest block, and felt a pang of compassion, or, to be more precise,
understanding, a weird, rare sensation that you don't quite belong to yourself.

А потом мы сидели на растресканном гранитном причале,
у самой кромки воды, и неспешно пили чешское пиво,
глядя на бездушные огни реклам и росчерки мостов.

В общем, есть такая идея.
Давайте завтра принесём к английскому посольству цветы.
Пусть оно — зверский уродливый компаунд. Цветы — не стенам.

Или вместо цветов — свечки.
Или все забыли февраль 2004.
Коломенская — Автозаводская.

Мы же люди, а не зомби ОРТ. А кто будет хабалить — прибью лично.

У меня напрочь отсутствует абстрактное мышление.
Если в одной строчке обнаруживается более двух математических знаков,
я впадаю в ступор, как корова на бойне, которой в лоб влепили болт.
То же самое — относительно абстрактных понятий. Пара выражений
типа "соотношение превосходства и вседозволенности" —
и всё — слюнки потекли с дрожащих губ. Ы-ы-ы-ы-ы.
Результат обучения в математическом лицее, ага.

Я чудовищно невнимателен.
Канцелярия регулярно возвращает мне мои документы,
которые датированы 39 июня, хорошо если не 5002 года,
или обращаются к послу Белоруссии — "госпожа Григорьев";
а уж в платежке набить БИК вместо суммы — святое дело,
не говоря уже об оговорках, опечатках и, хм, спотыкании.
Вот недавно иду я по коридору, читаю на ходу свой текст,
а на пути — коробка. Ага-ага. Глухой стук, сдавленный вопль,
и где только щас был я — остались лишь листы в воздухе;
лениво, с шелестом, в разные стороны разлетаются.

Я не умею самовыражаться.
Я не умею петь, рисовать, танцевать и играть на музыкальных инструментах.
Ни то, ни другое, ни третье, ни четвёртое — напрочь, глухо, как отрезали.
Иногда страшно хочется, что-то такое в груди томится, рвётся наружу —
ощущение, как у инвалида-колясочника у подножия винтовой лестницы.
Попытка взобраться на руках вызывает омерзение к самому себе.
Большая вялая немолодая уже личинка пыхтит и тужится. Фу.

Резюме: если бы я мог, я бы поставил себя к стенке,
и из пулемёта, — бдыщ-бдыщ-бдыщ-бдыщ-бдыщ.
А потом подошёл бы и носком полированного сапога
брезгливо и мстительно потыкал бы в обескровленную морду —
в левую скулу, чтобы голова вправо завалилась — а из ушей кровь.

А потом развернулся бы на каблуках и зашагал бы прочь,
на ходу прикуривая куцую папиросу без фильтра.

.

То что менты не люди, а биороботы, известно давно —
это знают все, даже к гадалке Дарвину не ходи.

А сегодня я наблюдал такую сцену. Стоят два молодых мента,
разговаривают о своём, и с ними девушка-ментушка, бледная,
с рубленым лицом эсэсовки, одной рукой нежно держит мента
за плечо, а другой рукой соскребает какую-то гадость с его погона —
наманикюренным ноготочком царап-царап, сосредоточенно так,
насупив бровки от старания. А мент не обращает внимания,
знай себе продолжает ля-ля с напарником, смеётся иногда.

В общем, вылитая сцена выщипывания блох у шимпанзе,
в знак симпатии или материнской любви. Или не материнской.
Такая же серьезность и сосредоточенность на процессе.

Upgrade to отряд: низшие приматы.

Следует признать, что жаркими будними вечерами моя голова
более всего похожа на большой пустой закопченный латунный котёл.
В него можно громко ухать и наслаждаться гулким быстрым эхо.
Можно стучать по нему палкой, бздынь-бздынь-бздынь-бздынь.
Можно развести под ним огонь и попытаться сварить галушки.
Можно нахлобучить его на чучело, на манер трофейной каски.

В ответ котёл будет всё так же безучастно смотреть в пустоту
своим одним большим пустым погнутым глазом — ободом.

По задымлённым полям разносился глухой нечастый звон

В общем, доигрался я в интернете.
Вчера в рабочий комп прописалась какая-то мерзость,
в системном трее появились сразу две новые иконки,
которые теперь на пару бесконечно пищат что-то типа —
"За тобой следит большой брат! Купи наш антивирус!"

Это же все равно что взломать мне ночью дверь,
и, помахивая фомкой и светя фонарем прямо в глаза, настойчиво
предлагать купить именно свою супер-сигнализацию от грабителей.

Дальше хуже — в MSIE прописались какие-то левые поисковые
машины с полным перечнем страстей и скорбей человеческих —
липосацкия, автогражданка, увеличение грудей, бросить курить,
бесплатные кредиты, службы знакомств, казино, виагра, валиум.
Странно, что в этом списке не оказалось лоботомии и эвтаназии.

И вот теперь комп беспомощно тормозит, бестолково тарахтит и мучается,
а Касперский бодро рапортует что "все хорошо, прекрасная маркиза".

Что мне теперь с этим делать? Сносить всё напрочь?

До свидания, Cleo_de_Merode.
Жаль. Действительно, очень жаль.
Умно, красиво, стильно... Было.

* * *

Истина — это фикция, равно как и расхожие понятия добра и зла.

Эти понятия настолько затасканы, что от них не осталось ничего,
кроме сальных дыр и прилипчивых словечек, за которые так любят
цепляться все кому не лень — и, что самое смешное, каждый их
склоняет эти понятия, как может. "Истина", "добро", "зло" —
это три дворовые шлюшки, которых не поимел только
чудовищно ленивый кастрат, со времён Рима
и до самой современной современности.

Крестоносцы, инквизиторы, конкистадоры, фашисты, миссионеры, скинхеды,
янычары, народовольцы, ку-клукс-клан, чекисты, ЦРУшники, Бин Ладен, Буш —
все они прикрывались этими чудесными красивенькими фиговыми листочками,
и до сих пор прикрываются, только вот эти фиговые листочки — секонд-хэнд, сорри.

Добро пожаловать, Клео, в живописнейшую компанию.

* * *

А если такая компания тебя не прельщает, то было бы неплохо
смириться с тем, что у тебя — своя вселенная, у других — другая.
И провозглашать свою вселенную "истинной" — это просто дурной тон.

Если тебе не нравится другая вселенная — "дунул, плюнул, и пошёл",
как говорил мой бывший и до сих пор любимый парень Лёха.
А если хочешь, чтобы другие играли по твоим правилам —
то это уже инквизиция и Третий рейх и Второй СССР.

С чем и боремся.

Есть какие-то незначительные вещи,
от которых тебя передёргивает внутри,
как-то так нестерпимо и как-то очень остро —
вот стоит их увидеть или даже просто представить.

Например, у меня это:

1. Лезвие бритвы, по неосторожности врезавшееся в ноготь.
2. Осклизлые деревяшки, остриями торчащие из воды.
3. Ноздреватый лёд, изъеденный реактивами; пемза.
4. Чмокающие звуки вылизывающих себя животных.
5. Запах от тлеющего фильтра сигареты.
6. Занимающийся блёклый рассвет.
7. Нефтяные цистерны изнутри.
8. Липнущая к спине рубашка.
9. Звон рельс и проводов.
10. Пух в пупке.

И ещё много.

Mylène Farmer — Ainsi Soit Je (1988).

Mylène Farmer — L'Horloge.

Mylène Farmer — Sans Contrefaçon.

Mylène Farmer — Allan.

Mylène Farmer — Pourvu Qu'Elles Soient Douces.

Mylène Farmer — La Ronde Triste.

Mylène Farmer — Ainsi Soit Je.

Mylène Farmer — Sans Logique.

Mylène Farmer — Jardin De Vienne.

Mylène Farmer — Déshabillez-Moi.

Почему в языке отошедших людей
Были громы певучих страстей?
И намеки на звон всех времён и пиров,
И гармония красочных слов?

Почему в языке современных людей
Стук ссыпаемых в яму костей?
Подражательность слов, точно эхо молвы,
Точно ропот болотной травы?

Потому что когда, молода и горда,
Между скал возникла вода,
Не боялась она прорываться вперёд,
Если станешь пред ней, так убьёт.

И убьёт, и зальёт, и прозрачно бежит,
Только волей своей дорожит.
Так рождается звон для грядущих времён,
Для теперешних бледных племён.

(с) Константин Бальмонт, 1903.

Сегодня я съел мультивитаминку — впервые за последние два месяца.
Теперь чёрная лохматая депра бегает кругами, воет под окнами,
скребётся в дверь, жалобно скулит — пусти меня к себе!
Потом звереет, бьётся в дверь с размаха, ревёт,
гулко скачет по жестяной крыше, бесится.

А я сижу внутри в уютном тусклом жёлтом свете,
в потёртых кожаных креслах, и курю задумчиво.

Триллер в реальном времени. Хм.

В школе я носил очки. Дебильные советские очки
в дебильной, жуткой, уродской пластмассовой оправе.
Классе в четвёртом двое парней из параллельного класса
задрали меня на тротуаре у входа в школу. Я огрызнулся,
и тут же получил удар в лоб. Задохнувшись от возмущения,
я начал снимать очки, и получил ещё два-три несильных,
но чувствительных — издевательских удара по лицу.

Когда я наконец снял проклятущие очки и спрятал их в футляр,
я, сам того не понимая, выдал первому парню такой оплеух,
что он растянулся на асфальте в полный рост, хоть и был
на голову выше меня. Признаться, я и сам не понял, как
это получилось, и уставился на поверженного врага
в некотором изумлении — затем, видимо, в памяти
что-то щёлкнуло на предмет шекспировских драм,
и я уселся парню верхом на грудь и принялся
весьма неискренне его душить. Второй
парень перепугался и принялся меня
опасливо оттаскивать — "ты чё? ну чё ты?".

Мы все там, в общем-то, были интеллигентные дети,
и драться, по большому счёту, и не умели вовсе.

Хм, к чему это... Да так, вспомнилось.

В супермакете жизни нет. Там только полки и яркий хлам штабелями,
и коматозные мухи — девушки-кассиры нервно машут сканерами цен,
как порабощённые феи — подотчётными волшебными палочками,
устало швыряют осточертевшие рублики на резиновую ленту,
и даже не вздыхают облегчённо тебе вслед — устали вздыхать.

А на улице акварельный небосвод и прохладный ветер, и древняя улица
обставлена кирпичными шестнадцатиэтажками, как умирающая дворянка —
жадными бедными родственниками — но на углу притаился за тополями
старинный особняк с антресолями и наивными, удивлёнными окнами;
спрятался, пригнулся — авось не заметят? — а вот вдруг не снесут? —
и хочется похлопать его по плечу, приобнять — старик, ты крут! —
смотри, уже сколько лет ты стоишь — где все твои соседи? —
а ты стоишь, всё так же улыбаешься арочными проёмами —
уже сколько народу за твою жизнь померло, а сколько народилось —
вот бы посчитать, а? — ладно, мы пошли дальше, ты только не скучай, ладно?

Found life.

Я в ужасе.

Новые ботинки нежно, но настырно сжимают кости ног
в своих скрипучих кожаных объятьях... Нет, стихов не надо!
Мне отчего-то смешно и чуть-чуть брезгливо смотрится
на собственные словесные изваянья. Увольте!!!

ААААААА!!!!!!! Что это со мной?!?!?!?
Хочу писать нормально!! А-А-А-А-А-А!!!!!!
Долой лирику и меланхолический изыск!!!
Фтопкуфбабруйскфгазенвагинунахпохпухпыхпах!!!!

В пол-десятого утра вдруг тонко, нестерпимо захотелось в кино.
Чтобы фильм был почти без слов — грустный и немецкий,
а после фильма выйти на площадь, всю в огнях,
стоять, курить, глядеть на полосу заката,
чего-то смутно ожидать от прохожих.

Со мной опять что-то происходит.

Всё, ушёл в чёрную мокряную тьму.
Чмакая промокшими ботинками.
Сдавленно матерясь и икая.

* * *

Грязные гранитные ступени, ветер и грохот вагонов,
очередная немая истерика внутри нахмуренного лба,
скрип матраса, приглушённый стон, тревожное сопение,
потрескивание не до конца затоптанного окурка в пепельнице,
зловонный дымок, тиканье наручных часов с треснутым стеклом,
шелест дождя по берёзовым листьям, ты снова проиграл, и не ропщи.

Наверное, из таких в конечном счёте и берутся настоящие фашисты.

Не понимаю, почему в моих записях все видят только негатив,
и вой, и тоскливые стенания.

На самом деле я стараюсь вложить побольше позитива.
Правда, позитив почему-то получается немного чумазый,
и какой-то кривоватый, и чуть-чуть покалеченный.

Но всё равно ведь — позитив. Упавшее яблоко — тоже яблоко,
хоть и с коричневым синяком на боку. В детстве мне говорили,
что ушибленное место у яблока — самое сладкое, и ругали,
когда я ножиком вырезал эту дряблую коричневую бляшку.

А глянцевое яблоко из супермаркета — безупречно и по форме, и по цвету,
и блестит на солнце полированными боками, только вот блестит-то не яблоко,
а фруктовый воск, которым его натёрли, и на вкус оно — как обёрточная бумага,
несмотря на свой прекрасный внешний вид и внушительную цифру на ценнике.

Вот точно так же — и с людьми, и с вещами, и с идеями;
за внешним блеском — стерильное безвкусие,
за очаровательной улыбкой — равнодушие,
за убедительностью — циничный расчёт.

Совершенство настораживает.

На такой позитив я всегда сразу ерошусь,
и недоверчиво тычу пальцем в его лживые глаза.

Самое смешное, что в минуты самой ужасающей депрессии
мне почему-то особенно сильно хочется жить — как перед расстрелом.
В моей жизни не было ни одного момента, чтобы я честно сказал себе,
— Я хочу умереть незамедлительно! — действительно хотел бы, умер бы,
а не тусовался бы на дневниках да форумах до звёздочек в глазах.

Мысли о смерти — это просто жёсткие массажные щётки,
чтоб разминать и обдирать до крови вялую плоть сознания.
Или пощёчина самому себе — если начинаешь засыпать за рулём.

А спать-то хочется просто невероятно.

Заявление об увольнении как будто провалилось в чёрную дыру.
Вместо ответа я получил зарплату и инструкции на завтра.
Из зарплаты вычли всё что можно — всего 200 баксов.
Устроить им сцену из "Служебного романа", что ли.
— Ах, вы порвали моё заявление? А я новое напишу!
— А я снова порву! — А я снова напишу! —
и клочки бумаги в воздухе летают.

Вот только с несколько иным, чем у Рязанова, финалом.
Хорошо бы что-нибудь наподобие "Техасской резни бензопилой".

Тонкая душевная организация... Ярмо. Жернов на шее.
Мы — поленья в топке мироздания, послушно горим,
от рождения до смерти, делаем другия поленья,
из своих щепочек их выращиваем, любим.
Тем и счастливы, собственно.

А что же делает полено с тонкой душевной организацией?

Оно бегает и мечется и тонко-тонко пищит,
пытаясь сбить с себя огонь, спасти
свою труху и деревянную плоть.

Отвратительное зрелище.

А то иногда вдруг бросится в воду, зашипит, погаснет —
и поймёт, что, только сгорая, оно жило. А огонь угас.
Не вернёшь. Остаётся холодная мокрая головёшка.
Уродливая, обгорелая, никому не нужная.

Как же мне скверно.

x