Просто я действительно днём не живу.
На мою должность есть кандидат.
Он справится, он хорош.

Всё, пиздец, я не могу больше.

Сижу и тихо ненавижу людей. (Такой вот информационный повод).

Что меня больше всего корёжит — внешне нормальные парни и девки.
Выпуклые попы, красивые груди. Игрушечные ручки, венистые запястья.
Они не думают. Они ржут. Им кажется, что лайф будет вечна, за бесплатно.

Кто-то как-то спросил — "Тебя так сильно угнетает плебс?"

Меня не угнетает плебс — по крайней мере, когда с утра я шпарю на работу. Меня не угнетает их модель поведения — я просто её не понимаю. Потому что все они дружно шлёпнутся в знакомые ловушки, будут в знакомом отчаянии набирать известные телефоны доверия, и, слушая протяжные гудки, ругаться до боли знакомыми словами, а потом лить, ныть, выть свою боль — такую же стандартную, как та многоэтажка, в подъезде которой был первый корявый поцелуй, первый — а потом уже не первый, а привычный — секс, горькие сигареты, хриповатые голоса, знакомые с третьего класса.

Я им завидую, потому что у меня никогда ничего подобного не было.
Секс по согласию, бутерброды с сыром и маслом, чай без сахара.
Потом идёшь по улице чуток пришибленный, и думаешь,
или не хочешь думать и хлещешь дрянь из жестяных банок.

Я им не завидую, потому что секс опускает — даже по согласию,
опускает всё равно — секс, это просто форма насилия,
всегда кто-то сверху, а кто-то снизу; кто-то приглашает,
а кто-то соглашается, — оно и не бывает равнозначным,

Всегда кто-то выше. Даже если любишь — стараешься быть выше.
Зачем тебе человек ниже тебя? Он же будет дёргаться, бунтовать.
Лучше быть главным, у руля. Капитан не потерпит диктата боцмана.

Я соврал в этом посте. Мне незнакомы телефоны доверия.

Я скорее сожру свою голову, чем позвоню туда.
Чушь и глупости и умелое подчинение.

Короче, нах.

Значится, так. Берётся большая разделочная доска.
Берётся серая четырёхмесячная килограммовая кошка.
Невзирая на брыканья, царапанья, мяуканья и вой, кошка
привязывается к доске лапами вверх в позе буквы Ж,
затем берётся (да-да-да!) увесистый мясницкий тесак.

За окном грохочут громы и зловеще сверкают молнии.

Помните, как мама в детстве учила рубить морковку для Оливье?
Именно так следует сначала порубить хвостик на равномерные кусочки,
после чего порубить задние лапки, и только после этого — передние лапки.
Если к этому моменту голова кошки уже перестала орать, её можно отрезать,
а если она всё-таки ещё орёт — обязательно отрубить, и отложить в сторону.

Далее, туловище серой четырёхмесячной кошки следует продольно вскрыть,
и равномерно покрошить на мелкие кусочки все внутренности, по очереди.
Кишечник для удобства можно сложить в несколько раз, чтобы при одном
резательном движении получалось сразу несколько мелких кусочков —
как если бы вы резали зелёный лук — кусочки ссыпать в таз, горкой.

Остаётся хребет и ребра — их следует распластать на доске,
расправить, как салфетку на коленях — и рубить сплеча,
много-много раз, часто-часто, насколько хватит сил,
пока не получится что-то типа кабачковой икры.

Полученной жижицей поливаем кусочки хвостика и лап, сложенные горкой в тазу,
перемешиваем и украшаем зеленью торжественно несём в туалет, где
сваливаем в унитаз, три раза облегчённо вздыхаем, мстительно нажимаем
рычаг слива, и во всё горло троекратно орём "Мир! Свобода! Счастье!".

Голова кошки мумифицируется и прикрепляется на лакированную дощечку,
на манер охотничьего трофея, с подписью "Вот что бывает с теми,
кто мешает мне спать", или просто выбрасывается за окошко.

Вот теперь в вашем доме — покой и порядок.

* * *

До и во время написания этого поста пострадал только автор.

Вот уже во второй раз. За последнюю неделю.
С ГУВХом. Случается. Что-то. Хорошее.
Нет. В третий раз. Впору застрелиться.

Ну почему, почему я не знаю, как на это реагировать?
Вместо того чтобы пуститься вприпрыжку, напевая "ля-ля-ля",
я впадаю в застенчивый ступор — как зашуганный щуплый очкарик,
к которому вдруг подошла королева красоты и спросила прикурить,
а он с раскрытым от удивления ртом рассеянно хлопает себя по карманам,
одновременно мыча в ответ что-то невнятное — нечто среднее между
"а вот... ых... были же спички... ыы... черт.... подевались куда-то..."
и "женщинам... ыыы... курить вредно... эээ... дети кривые будут..."

Глупо спрашивать, кто довёл этого моего бедного
внутреннего очкарика до такого состояния.
Я же его и зашпынял, а то кто же.

А теперь мне предстоит зверски его убить.
Из милосердия.

А у меня в голове снова тауриново-матеиновый ад,
и привычные обитатели моего мозга снова в панике;
снова мечутся по улицам в расхристанном виде;
на фоне багрового зарева над дворцами,
над узорчатыми ломаными карнизами.

Люблю я их погонять, ага.

Долой лиру и интернет.
В топку деньги и зарплату.
Кислотой выжечь дорожные указатели.
Поезда метро составлять из подержанных газенвагенов.
Одиноких неудачников отстреливать из снайперской винтовки.
Всем высылать миллиграмм синильной кислоты в квадратных пакетиках,
как приложение к счетам за канализацию, электричество и вывоз мусора.
Труповозки должны быть многоместные, с мигалками, водитель — биоробот.

ходит по проспекту академика сахарова под дождём с табличкой
"куплю стандартный мозг б/у в рабочем состоянии, недорого"

Хочу быть нежаркой тенью ионической колонны.
На самом деле я умер в марте 1974 года.
Хочу быть золотой тучкой.
Хочу быть ёжичком.

Да-да, ёжичком.
Да. Да-да. Да-а-а!
Да-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!!!!
АААААААААААААААААААА!!!!!!!!!!!!!

Последнее время меня не покидало смутное ощущение,
над дневником нависла косматая чёрная туча.
Тревожненькое такое ощущение.

А сейчас нашлась разгадка — я заметил,
что смотрю на монитор, сдвинув брови до предела;
вижу нижние две трети экрана; выше — чернота невиденья.
А глаза, наверное, похожи на смотровые щели. И рожа перекошена.

Заранее отвечая на возможные вопросы, должен признаться,
что последние недели три меня просто невероятно плющит и таращит.
Причина — в реале, в событиях, которые могут произойти (или не произойти)
в ближайшем будущем, и о которых я совершенно не склонен распостраняться.

Прошу меня извинить за возможные неудобства. Заранее спасибо.

Оффтоп: интересно, а слово "ахтунг" скоро попадёт в словарь Даля? Пора бы.

Автокатастрофа, нелюбовь к себе, насилие, тупые удары.
Когда промахнулся по-мелкому — кулаком по лбу.
Напортачил — затылком об стену, гулко.

И прислушиваться к вибрациям.
Потом снова — и слушать.
Мантра. Ом-м-м-ммм.

Когда совсем всё рушится — о подушку, яростно, биться,
конечно, небольно, зато можно орать — дико, громко,
как потерявший детёныша неандерталец;
бить подушку толка нет — лучше орать.

Предупреждение: не повторяйте дома.
А то домашние животные пугаются.

* * *

А вот если разбежаться со всей дури, и втетериться в стенку.
В мультиках обычно в стене остаётся силуэт героя —
как мёртвый призрак при живом прототипе.

А герой обычно отряхивается и бежит дальше.
Для него стенку пробить — что презерватив натянуть.
Как надел, так и снял. Чпок. Всё по инструкции на обороте.

* * *

Короче, долой мульты.

По жизни часто на глаза попадается порнография; мужчины и женщины
в разных позах, с блядскими глазами и перекошенными лицами.
Довольно часто попадаются фото, где мужчина и женщина вместе.
На общей ленте дневников, в спаме, на ЖЖ. Много где попадаются.

Так в чём я хотел признаться. Если на таком фото мне нравится мужчина,
я сохраняю картинку, а потом в фотошопе отрезаю от него женщину.
Чтобы мужчина был один, со вздувшимися жилами и кучерявым пахом,
с капельками пота и напряжёнными мышцами рук, и чтобы его глаза
смотрели в абстрактную пустоту с неподдельным вожделением,
а губы складывались в немой застывший сладострастный стон.
— Хозяин уже совсем ебанулся, — прим. внутреннего голоса.

Не то что бы я ненавижу женщин — они прикольные, пока одетые и молчат —
— некоторые мужчины тоже, ага — даже если раздетые — короче, суть в том,
что в этот момент я чувствую себя американским цензором года этак 1949-го,
который на публике призывает к целомудрию и грозится прихожанам
божьими карами за разврат, а сам по ночам обойным гвоздиком
расцарапывает гениталии на конфискованной полицией штата
чёрно-белой киноплёнке — кадр за кадром, кадр за кадром.

Кадр за кадром, да.

Человек хочет любви гораздо больше, чем может её дать,
а она расплёскивается по дороге — как потери электричества
на сопротивление проводов — расплёскивается пеной дешёвых слов,
мелких претензий, течёт струйками депрессивной агрессии и мелочных
взаимных претензий; изнашивается, как подошва когда-то новых ботинок;
как самый гладкий шарик на зеркальной поверхности рано или поздно
сдаётся перед лицом силы трения качения, и, устав, замирает.

Вот эту разницу между спросом и предложением любви и называют Богом,
и убаюкивают Богом вопящего от ужаса младенца, который спрятан
глубоко-глубоко внутри — совсем как погремушкой или конфетой.

А что ещё остаётся делать.

Не нравится хамство и настырность?
Проголосуй за то, чтоб грохнули матрикса.
Другим будет хороший урок воспитания.

Die, Ma3x, die. (Ссылка больше не активна — прим. 2012 г.).

голова — чушка
в глазах песок

Дамы и господа,

Может быть, кто-нибудь знает голливудских и прочих т.н. "звёзд",
которые в подростковом возрасте отчаянно хулиганили,
попадали в кутузку, пытались покончить собой
и вообще совсем безобразно себя вели?

Знать бы имена, а там инфу нароем.

Три часа кряду читаю biography.com,
мозги уже почти из ушей текут —
пополам с никотином, ага.

Нужно-то всего человек 20 набрать,
по 2-3 строчки на каждого.

А то этих "звёзд" — легион.
Как библейских бесов.

Запутался.

А ещё вчера над Университетом был чудовищный багровый закат.
Эх... Идеально бы — ночь 24 часа, и каждые четыре часа —
розовый восход, и вот сразу — кровавый, тревожный закат.

Вот здорово было бы. Для меня.

Вчера, в разгар некоего весьма знаменательного общения,
за окном, над зданием Университета, вдруг начался салют.
Настоящий, хоть и недолгий — разноцветный, высоко в небе.

Интересно, что бы это могло значить. Не в честь 22 июня же.

Восстановил дневник. И что дальше.
Думал. Курил. Сопел. Писать не хочу. Не буду.
Лучше буду методично головой о стенку.
Всё равно в ней лишь серая вода.
И дохлые мухи плавают.

Вот ведь тупица.

Восстанавливая на время дневник, как будто входишь
в свою старую душную комнатку с продавленной кроватью
и осточертевшими за много лет обоями в цветочек на стенах.

Поумилялся — и скорей обратно, на свежий воздух.

А на воздухе как-то одиноко.
Холодно и мокровато.

Терпеть.

Если бы я умел рисовать, я бы нарисовал картину —
море, широкий горизонт, и навстречу ему, кормой к зрителю,
уплывают десятки кораблей — яхт, пароходов, парусников, танкеров,
сухогрузов и барж всех времён, народов, размеров и дизайнов, а на палубах —
люди машут платочками, улыбаются, смеются — пассажиры и матросы —
и даже бородатые капитаны в белоснежных кителях с шевронами —
и называлась бы картина, "Корабли и пароходы уплывают нахуй".

А я сижу на берегу и курю 128-ю сигарету, и колючий, терпкий вкус
обхватывает дёсны шершавыми сухими мозолистыми пальцами.

* * *

HMAS Australia, heavy cruiser, on the Clyde, circa 1932.

Жаль, я не умею правильно истерить — вопить, стонать,
ходить с плакатиком "куплю мозг б/у, недорого",
художественно биться головой о стенку,
и вообще быть забавным чудаком.

Пока что получается — обезумевший подросток, которому сообщили,
что в его череп вживлён такой кусочек пластита с таймером,
и в ушах — сплошной "тик-тик", и вот-вот будет хлопок,
и мозги вылетят из ушей брызгучими струйками,
как два мощных чиха — с обильными соплями,
а из глаз и ноздрей потечёт густая сукровица;
а пока этого не случилось, он сидит,
обхватив бедовую голову руками,
и не может, не хочет кричать,
и только раскачивается.

Я вернулся только чтобы сообщить, что от прекрасного до кровавого — один шаг;
что прохладное чернильное небо над Ленинским проспектом бьёт в глаза
так же сильно, как лампа следователя на допросе в подвалах Лубянки —
по делу об измене Родине; что в громком шелесте дворовой листвы,
которую неутомимо треплет настырный молодой ветер,
мне слышатся шипящие слова — "тебе пиzдец";
и что я не знаю, что будет дальше.

Бегай или не бегай.

Люблю идти по старой улице после дождя, перешагивать лужи с листьями;
оглядываться по сторонам, смотреть на влажные стены домов, на ветки деревьев,
на предсумеречное дымчатое небо; взгляд сам мечется по дуге, потому что
всё вокруг безумно интересно, и бывает только раз, и это разглядывание
так же рефлекторно, как движения головы у шагающего по песку голубя —
она у него нервами связана с ногами, и его голова неподвижна
только когда он летит, а на земле — гуль-гуль, голова как маятник.

Только вот голубь не докуривает спешно сигарету, и не швыряет бычок
щелчком в урну, и не спускается в метро, и не вытаскивает мобильник,
чтобы посмотреть, который час, и не косится с опаской на ментов.

Хотя, причём тут голуби. Они чуть что — и упорхнули.

Что ещё написать про эти странные дни. М-м-м-м... Хм.

Мне кажется, что каждый человек мысленно отслеживает свою жизнь,
как алгебраический график или колебания курсов валют — доллар вниз,
иена вверх, евро замер в сомнении — любовь, карьера, выплаты по кредиту,
обстановка в стране, цены на бензин, выпитый алкоголь, отношения с другими.
У обывателя этот график плавен и предсказуем, у фрилансера — прыгуч,
а у кого-то вообще дёрган и непредсказуем, как кардиограмма
посаженного на электрический стул преступника.

А у меня сейчас нет никакого графика. Был — и пропал, как будто бы
вдруг оплыл чернильными потёками. Большое белое расчерченное поле,
дрожащее марево предчувствий, и волнение от того, что ты в точке Х=0, Y=0.

Все старые принципы, привязанности, формулы и аксиомы — в прошлом.
Надоели, как застиранные трусы в горошек, как телевизор
с закольцованной программой передач.

Может, дело в возрасте. Или в грозах. Неважно.
Хватит превращать свою жизнь в песню Radiohead.

Вчерашний выброс негатива в атмосферу, как обычно, привёл
к прояснению мировоззрения и общему ощущению свободы.
Сегодня встречался по поводу работы, завтра тоже.

Бунт на корабле продолжается.

Бедные негритята... завтра.
Опять глаза будут закатывать.

— О-о-о, переводчик!
— У-у-у, переводчик!

Звук "Ы" им незнаком, кажется.
А я — нервным мизинчиком по клавишам.
Или нервным лбом по оконной раме.

Не знаю. Заебали.

Помнится, очень давно был один тогда казавшийся жутким фильм, "Чужие".
Там злобные насекомые вылуплялись из тел людей — из диафрагмы.
У меня вот так иногда гадкие мысли — где-то глубоко закопошатся,
заелозят щупальцами, и давай долбиться, рвать хозяйское мясо.

Сегодня один такой кадавр всё-таки вылупился, пока я смотрел по сторонам,
на трогательные гибнущие особнячки Замоскворечья и беглое свинцовое небо
над их ржавыми крышами, пополам с глянцевой черепицей европейских банков —
всё, кранты, я готов сдаться. Если не получится сбежать — сдамся. Руки вверх.
То ли Жан Жене доконал, то ли Руслан, который приехал из Франции
и уезжает в Африку, то ли молния некстати над ухом грохнула —
но бежать надо — я уже не хочу играть в московские игры,
мне осточертела rat race по одним и тем же улицам.
Давайте уже финишную прямую, надоели меандры.

У меня нет абстактного мышления, чтобы выигрывать в шахматы, напрочь.
В короле я вижу короля с подагрой и несварением желудка, в королеве —
коварную интриганку со склонностью к авантюрам — и переставляю их
по доске в соответствии со этими представлениями — других просто нет.
Я различаю дензнаки по цвету, а слова — по интонации и бегу глаз.
Это нах озверевший гарнизон в осаждённом форте, который палит
вообще по всему, что шевелится в поле зрения, подряд.

Если руки вверх — растерзают и выпустят кишки на песок.
Но мысль о сдаче всё равно саднит изнутри.
Приоритеты сбиты давно и безнадёжно.

Просьба не комментировать.

Банальная просьба... Хоть как-то подписывать симпатии, а! Please.
Когда скапливается добрая дюжина не угаданных, я зверею
и начинаю ими палить просто по сторонам, наугад
(сначала пропечаталось "анугад"),
пока они просто не кончатся.

Потому что это сбивает меня с толку,
как поцелуй набегу от случайного прохожего.

В ящике рабочего стола умерла пятничная колбаса.
В голове какая-то мутная жуть; отрывки бреда.
Сегодня моему дневнику ровно два года.
_____________________________________________

In my room нет ничего особенного. Обычная серая девятиэтажка уступами.
Комната небольшая, на стенах — светлые обои; кое-где торчат шурупы,
на которых когда-то висели картины; мебели немного, зато почти новая —
хотя бы post-USSR, и то хорошо — трёхстворчатый шкаф с зеркалом,
гигантская двуспальная кровать, отчего-то жутко скрипучая,
и продольная тумбочка на роликах, где был телевизор.

Окно большое, квадратное, выходит в громадный зелёный двор;
куда хватает глаза — пенистые кроны деревьев, как если бы рисовал
ребёнок, зелёным фломастером вжык-вжык-вжык-вжык, а прямо напротив —
большая взрослая берёза, я её люблю. Из-за крон едва выглядывают
серые зазубрины других корпусов — я уже знаю окна верхних этажей,
в которых свет обычно не гаснет до утра, и завидую им страшно.

Когда окно открыто, то слышится шорох берёзовых листьев на ветру,
и издалека — неизменный, как отдалённый водопад — поток транспорта
на Профсоюзной улице, хотя она и далеко; а ещё до самой темноты —
матерные крики мальчишек и звонкие удары футбольного мяча,
а ветер колышет занавеску и заносит соседские чужие запахи —
то жареная картошка, то курица, то румяные гренки с сыром.

К двери прибито два трёхлапых крюка, и на них висит вся моя одежда —
брюки, ходорковская майка, пиджак, и текущая сорочка с галстуком.
Отставленные сорочки ютятся рядом, в большом синем пакете.

Очень хорошая комната — в ней так сладко спать,
со скрежетом переваливаясь то на правый бок, то на левый,
и раскидывать руки-ноги всеми буквами латинского и русского алфавита.

Эх, лишь бы подольше.

* * *

Depeche Mode — In Your Room.

Снова начитался Дм. Бортникова, запоем, почти взасос.

* * *

Вспомнилось детское — как я спал с отцом в том самом бревенчатом
домике 1937 г. постройки, и он шёпотом рассказывал мне сказки
про Синдбада-морехода, иногда глубоко зевая, а изо рта у него
пахло сизым табачным перегаром и остатками вчерашней водки;
иногда в особо драматические моменты он поворачивал голову
ко мне, и борода щёкотно задевала за мой лоб, а Синдбад
в очередной раз чудесно спасался от смертельной опасности.

Уже подростком, я несколько раз выходил из автобуса или вагона метро,
едва почуяв вдалеке перегар именно той, отцовской тональности —
не от отвращения, конечно, а от ужаса, которым почему-то
неизменно сопровождалось узнавание давно ушедшего,
того, что должно было уйти, но вдруг вернулось.

* * *

В дальнем углу дачного участка стоял большой чугунный чан,
всегда заполненный водой; в нём мы пускали кораблики
и чего ещё только не пускали, а осенью на чёрной
поверхности воды плавали жёлтые листья.

Если взять палку и начать мутить воду изо всех сил, чтобы шла бурунами,
то со дна чана поднимались склизкими облаками залежи тех же листьев,
только почерневших, среди которых иногда вдруг мелькала оранжевая
дверка от игрушечной машинки, или крошечная шлюпка с давно растерзанной
модели парусника "Орёл", а то и целый пассажирский вагон для колеи 9 мм.

Появление такого артефакта неизменно сопровождалось радостным воплем,
и иногда его даже удавалось схватить и спасти от обратного погружения
в гнилостную жижу, но после полоскания в том же чане и спешного
вытирания о собственное пузо, появлялось недоумение — зачем?
Что теперь с этим делать? Бросали — и снова за палки, мутить.

Что-то это мне напоминает — только трудно сказать, что именно.

Мой маленький затерроризированный рудиментарный внутренний христианин
весь испищался уже: "Мне не нравятся три шестёрки в симпатиях!"

Вот ведь заразная песочница, а?

За последнюю неделю уже четыре абсолютно вменяемых человека
не на шутку заморачивались на эту тему (симпатии, не христианство).

Интересно, а почему это молчат мои внутренние шумеры.
Ведь вся эта нумерология, собственно, от них, шумеров, и пошла.

У-у-у, провокаторы.