После вчерашнего выволакивания скелетов
я заснул в метро и уехал в Теплый Стан.
Или в Ясенево, не помню точно.

На платформе молодой симпатичный милиционер долго допытывался,
куда мне нужно ехать, и когда я наконец вспомнил своё текущее место
жительства, радостно сообщил: — Вы проехали, садитесь на вот этот поезд! —
и чуть ли не под локоть проводил до двери вагона. Разве что ручкой не помахал.

Проснувшись сегодня в 9 вечера, я первым делом проверил деньги и мобильник.
Оказалось, всё на месте. Какие удивительные иногда бывают милиционеры.

Одноимённый роман by Alan Hollinghurst я наконец дочитал.
Отдам в хорошие руки. На английском, чуток мятый paper-back.

Благодаря дружбе с сыном влиятельного члена английского парламента
времен Маргарет Тэтчер, Ник, глубоко законспирированный гей-девственник,
якобы ненадолго переселяется в его особняк в Кенсингтон Парк Гарденз
и изнутри наблюдает политическую кухню той эпохи, крутит романы
и глубокомысленно размышляет о природе человеческой красоты
после дорожки-другой кокаина с другом-миллионером из Ливана. (c)

Книжка немного нудновата, но написана просто восхитительным языком,
за что, очевидно, в 2004 г. и отхватила Букера в одной из номинаций.

Когда бабушка слегла, я ремонтировал её квартиру.
Точнее, первые месяца два я только выносил хлам.

Судебные документы было особенно мерзко брать в руки,
их там были сотни. Повестки, заявления, адвокатские черновики —
разрозненные, смятые, вперемежку с кошачьим дерьмом
и открытками на День Советской Армии за 1976 год.

Как же я бешено ненавидел всю эту советскую отрыжку.

В ящиках обнаружились и свидетельства коммунальных склок 1967-1971 гг.
Ул. Гиляровского, бывшая какая-то там по номеру Мещанская.
Надеюсь, тот дом снесли и построили банк или парковку.
Подробности я помню, но писать не буду.

Были подростковые рисунки моей матери — фигурные эстонские пивные кружки.
Там же был и оригинал — литровая фаянсовая балда с металлической крышкой.
Выбросил и то, и другое. Кружка была битая. Насчёт рисунков, не помню почему.

Там ещё обнаружились и мои детские игрушки, ползунки, шапочки с помпонами.
Сначала по наивности я спускал это всё в мусоропровод, пока он не забился.
Раза два-три. Дворничиха озверела и приносила выброшенное обратно,
сваливала под дверью. И как дозналась, откуда?

Пришлось носить напрямую в контейнер.
Когда "свой" контейнер забивался,
я носил охапки к соседнему дому.

На рассвете пил пиво на балконе и смотрел на рассвет над промзоной.
Хорошее было время — нежаркое лето 2000 года.

Так получилось, что я вырос в орущей семье, где взаимопонимание
было где-то примерно на уровне палестино-израильского конфликта,
с отчётливым запахом костров инквизиции и металлическим привкусом
неподдельного фашизма до кучи. Орали все на всех. Отец орал на мать
и швырял ножи в косяк двери, когда она входила в комнату, моя бабушка,
для отца тёща, орала на него и на маму, мама должным образом не оставалась
в долгу, и при этом все-все-все организованно и от души орали на меня
по любому поводу примерно с момента развода, когда мне было 4 года.

Яблоком раздора был дачный участок в среднем Подмосковье
с построенным в 1937 году домиком. Забавно рифмуется, ага.
Судебный процесс тянулся 6 лет — с 1980 по 1986,
а троянским конём был, собственно, я.

Формально участок принадлежал отцу, и после развода должен был остаться у него.
"А вот болт!" — сказала бабушка и вселилась туда со мной,
как заправский сквоттер. И подала в суд.

Со стороны отца последовали репрессии — для начала он снял с петель
филёнчатую дверь, которая вела в дом с веранды.
Бабушка завесила проём одеялом.

Тогда отец снял оконные рамы. Бабушка заказала плотнику
некое подобие каркаса для поддона с кирпичами,
затянула его толстой полиэтиленовой плёнкой,
и вставила вместо рам, попутно демонстративно
перебив всю посуду в доме о железную бочку во дворе.

Заседания-переносы-заседания-аппеляции.
В 1986 году суд вынес окончательное
и бесповоротное решение в пользу отца.

Троянский конь стал не нужен, и его отправили на утилизацию
на только что полученную мамой жилплощадь на Речном Вокзале.
Несмотря на радость новоселья, мама устроила звон стёклам
где-то спустя месяц после моего появления. Я обиделся
и вернулся на квартиру бабушки в Кузьминках,
где услышал знакомые до боли звуки
также примерно через неделю.

Примерная суть претензий:

— Твоя мать сумасшедшая и ни на что не годная, всю жизнь мне испортила, мы с мужем её комнату выделили, секретер поставили, а она по общежитиям.
— Твоя бабушка сумасшедшая, у неё глаза выпуклые, это признак, и вообще, она мне всю жизнь испортила. Думаешь, зря я от неё убежала в 1968 году?

Следующее десятилетие, 1986-1996, прошло на фоне моих постоянных
переселений с Речного в Кузьминки, с неизменным сценарием:

— Бабушка, всё!!! Я не могу там жить. Можно я у тебя поживу?
— Живи, чего там... А что она про меня говорила? Она же мне всю жизнь сгубила!

— Мама, я не могу там жить, нет моих сил. Ты не будешь кричать?
— Я постараюсь. А что она говорила? Опять про меня? Вот сволочь!
Это же грех — клеветать! Гореть ей в аду!

Мои робкие возражения и попытки поиска компромисса неизменно оканчивались
ступенчатым повышением голоса и перетаскиванием меня на свою сторону.
Из тех реплик с обеих сторон, что врезались в память:

— Я тебя породила, я тебя и убью.
— Никакой ты не человек, ничего из тебя не выйдет.
— Не смей делать мне замечания!
— Ты ничего не знаешь, молчи!
— Ты вообще моя какашка!

* * *

Когда бабушка слегла, и её пришлось перевезти на Речной, чтобы ухаживать,
споры, вопли, крики могли продолжаться часами, как шум прибоя.
Иногда я зверел и говорил — если вы сейчас не замолчите,
я открою щитовую и выключу свет, будете сидеть в темноте.

Как правило, шум прибоя продолжался, пока я действительно
не вырубал рубильник на лестничной площадке.

Иногда он продолжался и после этого. Так было, пока бабушка не умерла.

* * *

Пожалуй, стоит прервать выволакивание семейных скелетов из шкафов.
Орание, конечно, продолжалось ещё долго — со спецэффектами,
визгом, покраснением щёк, угрозами милицией и прокуратурой,
всё как в милом добром родном детстве. Пока не съехал.

Пока, вроде бы, отрезвляет — ор остановился.
Хотя по телефону пару раз попытки были.

* * *

Ненавижу чужие громкие звуки. Не-на-ви-жу.
А сам за собой иногда замечаю — срываюсь.

Впадаю в бешенство.

А ещё я позавчера на поезде ездил, 40 минут.
И даже вовсе не впал в депрессию,
а вовсе наоборот, читал книжку,
жизнеописание Юлия Цезаря.

Правда, оную книжку с тех пор
я уже успел где-то посеять.
Я не Цезарь, я не Юлий.

Настроение отвратное, но хорошее.

Сегодня к китайцу приходил его бывший — мускулистый паренюга 20 лет,
и пару раз на него наорал. Я из-за стенки слышал. Китаец отвечал тихо.

По-моему, если один человек поднял на другого голос,
то на дальнейших отношениях можно ставить крест.
Нет уважения — не может быть и любви.

Точка.

У нас с Алексеем, моим бывшим, были чудовищно сложные отношения.
Ну да, кто бы сомневался =) Однако никогда — ни единого раза —
он не поднял на меня голоса. Равно как и я на него.

Окончательное "Нам больше не стоит встречаться" было сказано
каким-то удивительно мимоходным тоном — может, от облегчения —
на полуночном январском тротуаре Новослободской улицы.
Услышав их, Лёха изменился в лице. Мы пожали руки.

С тех пор мы и не встречались.
Только пару раз в метро случайно.

В метро есть такая фича — за минуту до прибытия поезда звучит
мелодичный трёхтоновый сигнал, типа бздынь-бдуль-бздянь.
По крайней мере раньше такая фича точно была. Так вот.
Внутренний голос примерно таким же манером предупреждает
меня о наступлении очередного приступа ураганной депрессии.

Типа, red alert.

И вот тогда встаёт выбор — либо насильно надеть себе на голову глухое ведро
непробиваемого позитива и слепо отмахиваться от твари хилыми кулачочками,
либо провокационно помахать ей ручкой — здрасьте, вы ко мне? — а потом
с детским садизмом её подначивать, раздразнивать, из любопытства:
— Интересно, а чем всё-таки дело кончится?

Типа как мучать котёнка, а потом не понимать, зачем это делал.

Утверждение Шляпы Трилби о моих предполагаемых склонностях к реставрации Российской империи и четвертованию попов заставило не на шутку задуматься — а что действительно стоило бы предложить, помимо протестующих воплей?

Натешившись воображаемым картинами массовых расстрелов попов чекистов
и прочих биороботов, я с тов. Гёссером наваял примерно следующее.

Конституционный строй и общее устройство.

1) Для начала я бы вернул название "Российская империя" — раз уж герб рода Романовых является государственным. Номинально можно было бы вернуть и монарха — по результатам референдума, конечно, — и формально сделать его главой страны, ответственного за благотворительность, покровительство изящным искусствам и соблюдение норм литературного русского языка. Фактическую власть отдать всенародно избираемому премьер-министру, которого монарх мог бы смещать при поддержке парламента, или, опять же, инициировать референдум о его смещении. В остальном монарх — чисто церемониальная пожизненная должность, на которую пригласить любого из потомков Романовых. Про гимн не заикаюсь.

2) Нюрнбергский процесс на ВКП(б) и её преемниками — года на два, с детальным разбором полётов. Всех подсудных участников — судить, давать исключительно условные сроки, никакой карательщины — но чтобы штамп в паспорте был — "осуждён, приговорён". Судить до уровня секретарей райкомов.

Дело о событиях в Вильнюсе, Тбилиси и т.д. в 1989-1991 г., а также о военных преступлениях в Чечне — выделить в отдельное производство, виновным дать по 10-15 лет общего режима, подвергнуть гражданской казни (кстати, превосходнейшее было средство — оставить человеку жизнь, лишив его всех его всех символов государства, которое он предал — вместо почётных ссылок послами в Украину и т.д.).

3) Из Чечни вывезти всё русское население — автобусами. Дать пособие и поселить в городе Иваново. После этого признать независимость Чечни — проведя границу, чтобы оставить в Чечне только горные и непосредственно прилегающие к ним районы. Кажется, по Тереку пролегала граница — вот пусть и пролегает. От суверенной Ичкерии отгородиться бетонным забором а-ля Израиль — по всей территории государственной границы. Оккупированные территории официально признать оккупированными территориями и ввести там военное положение. Дальше действовать по ситуации.

4) Провести радикальное сокращение госаппарата. Нарисовать одну большую схему с аннотациями. Вычёркивать всё, что поясняется словами "координация", "развитие" и "общественные связи". Оставшимся департаментам выдать квоту 40% от существующего штата — пусть оставят самых нужных. Оставшимся прибавить зарплату из освободившихся фондов.

5) Ввести что-то вроде петровской Табели о рангах — если госчиновник начал работу в одной отрасли, чтобы не мог перейти в другую. Типа, если ты капитан дальнего плавания — не быть тебе генералом от инфантерии. Проштрафился — изволь пройти на биржу труда.

6) Ввести внешний контроль деятельности государственных органов. Помимо проверок Счётной палаты, параллельно проводить независимый аудит западными компаниями типа Еrnst & Young или Price-Waterhouse. Посылать их в регионы, оплачивая услуги из Москвы. Им же поручить регулярную оценку эффективности выжившего госаппарата по методам, принятым в транснациональных корпорациях. Не справившимся чиновникам ставить штамп в паспорт "не годен к государственной службе".

Армия.

1) Сократить призыв до 6 месяцев и сделать его добровольным. Чтобы в военкомате нужно было всего лишь подписать бумажку об отказе — всё. Провести побольше показательных процессов по делам о насилии, унижении человеческого достоинства и принуждении к проституции. Осуждённым давать реальные сроки. Параллельно развернуть кампанию о выгодах службы — пиар и мониторинг поручить независимым рекламным агентствам. С решившими остаться в армии — заключать договор, в котором прописывать всё, вплоть до пенсии. Ключевой лозунг: "Армия — это на всю жизнь"

2) Провести профессиональную аттестацию всех существующих генералов и прочих высших чинов, включая экзамен на русский язык и знание истории Римской империи. Провалившихся — в отставку на очень скромную пенсию.

3) Ввести квоту на офицеров, по подобию упомянутой табели о рангах. Набирать генералов только из числа офицеров с высшим образованием одного-двух военных университетов, качество обучения в которых поддаётся жесткому контролю.

4) В ВУЗах ввести квоту на военных специалистов — чтобы, получив специальность, скажем, системного администратора, или инженера-конструктора, человек знал, что в ближайшие лет 10 он будет работать на армию. В договоре жёстко указать широкие финансовые выгоды от сотрудничества с армией, вплоть до привязки зарплаты к курсу доллара или евро и полного освобождения от уплаты налогов. Проработать процедуру страховки на случай увечья или гибели, и жёсткие финансовые меры на случай дезертирства.

Общество.

1) Полная свобода слова, закреплённая законодательно.

2) Церковь должна зарегистрироваться, как коммерческая структура. Пожертвования и продажи — декларироваться и облагаться налогом. Никаких таможенных льгот. Свечки и крестики — только через кассовый аппарат. Полная реституция церковной собственности по состоянию на 1917 г., исключая московский Кремль. Обязательство содержать в примерном порядке памятники истории и архитектуры. Если не справляется — первые три года штраф, потом аукцион. Собственнику приобретенного памятника — те же обязательства. Не справляется — вот тогда по старой схеме, из бюджета, или проще сразу закопать и всё. Авось археологи найдут лет через триста.

3) Запрет государственным чиновникам публично изъявлять свои религиозные убеждения. Это личное дело каждого, и на территории России проживают все — от католиков до буддистов. У нас светское государство, на секунду.

Экономика.

1) Распределение денежных потоков из Москвы в основные региональные центры — за инструментами обратиться к экономистам и социологам.

2) Полная распродажа долей государства в акциях и прочих формах собственности коммерческих предприятий, за исключением стратегических — оборонка и общественный транспорт.

3) Максимальное упрощение налогов на предпринимателей, в первую очередь — на малых предпринимателей.

4) Постоянная, стабильная, предсказуемая девальвация рубля; при необходимости — деноминация. Если неконвертируемая валюта растёт по отношению к конвертируемой — это нонсенс и удавка на шее экономики.

5) Частная собственность — священна. Провести на эту тему мощнейшую пиар-компанию.

6) Освобождение от налогов всех учреждений культуры, образования, и средств массовой информации.

7) Минимизация лицензирования деятельности, кроме наиболее подверженных мошенничеству сфер. Объединение проверяющих инстанций типа СЭС, пожарного надзора, архитектурного комитета и т.д. в единую структуру. Одна комплексная проверка раз в полгода. Открыть химчистку или цветочный магазин должно быть так же просто, как поссать под забором.

8) Плоская шкала налогов для всех отраслей деятельности. Налоговое законодательство должно быть прозрачно, как таблица умножения, не допускать двойного толкования, и быть понятно любому выпускнику средней школы.

9) Должен был быть пунктом номер 1 — IT'S THE ECONOMY, STUPID!

.

Маршрут:
Посольство — Курский вокзал — офис авиакомпании — аэропорт Домодедово.
Везде приходилось ждать, иногда подолгу; ужасные пробки на Каширке.
Статистика:
Время подачи — за 7 минут до заказанного.
Автомобиль — Дэу Нексия.
Водитель — молчаливый и вежливый.
Играло радио — никакое.
Общее время в дороге — 2 ч. 30 мин.
*барабанная дробь*
Выставленный счёт??? 1.480 рублей.

Такси-престиж, тел. (495) 514-24-24.

(с) here.

— Мда. Мясо здесь больше не живёт, — прокомментировал внутренний голос,
когда утром на месте привычного вагончика с грудинкой и карбонатом
обнаружился чахлый газон и длинная угрюмая проплешина асфальта.

— Ну вот. Теперь придётся жрать венские вафли, — вслух ответил ему я.

Проходившая мимо тётка с авоськами неодобрительно покосилась.
Издалека медлительно, но неотвратимо, подкрадывалось похмелье.

Мои блудливые ручоночки, находяся в беспорядочном поиске,
нашарили угловатые лоскуточки, это раз, и шелковистую сопельку
с непонятным узелком, это два. Головку тоже нашарили, это три.
Волосики, носик, губки, бровки, глазки, чего-то там ещё. А-а, ушки.

Давайте теперь доставим всё это хозяйство в Новые Черёмушки.
Давайте согласованно слезем с барного табурета и будем
дружно переставлять ножки. Свои ножки, я сказал.

Завтра не ждите, айм эфрейд.

А ещё... Упомянутый внутренний голос на самом деле — вовсе и не голос.
Обычно его сентенции всплывают в сознании крупными лиловыми буквами;
иногда — красными или тёмно-серыми, но всегда, неизменно, шрифтом Arial.

Голос тоже бывает, но только в одном случае — когда моешься под душем,
и в бурном клёкоте воды иногда вдруг кажется, что в где-то комнатах
разговаривают мать и бабушка, а ещё давно покойная прабабушка;
просто отдельно доносящиеся звуки с детства знакомых голосов.

Что-то я опять погружаюсь в странное пограничное состояние
между задумчивостью и тотальной тормознутостью в сочетании
с полным отсутствием любых желаний, устремлений, и даже мнений.
Вместо мыслей — меланхолические замечания внутреннего голоса, типа:

— А где-то сейчас женщина рожает дитя в страшных муках.
— Какой большой хлебный магазин, а венских вафель в нём и нету.
— Интересно, а сколько стоит выкопать канаву глубиною в метр?

При этом ширина или длина гипотетической канавы
внутренний голос почему-то ничуть не интересует.

В таком состоянии меня обычно тянет присесть на лавку
какой-нибудь остановки общественного транспорта, курить,
и, склонив голову, наблюдать приезд-погрузку-разгрузку-отъезд
автобусов или трамваев. Троллейбусы не катят — вполне возможно, что
в их усиках внутреннему голосу видится что-то насекомообразное. Не знаю.

Хорошо бы в ночной парк, к летучим мышам, посидеть на берегу.
Тогда я смог бы чуть разобраться в себе, воспользоваться тишиной.
Но нельзя — завтра на работу, надо выспаться. А днём так не получается —
грохот рельсов, колёс, двигателей — смех, крики, свистки — глушит всё на корню.

Вчера часов этак в 5 утра очень маленькая кошка
огребла нехилых чмоки-чмаков от ГУВХа,
уже не помню, за что. Было за что.

А сегодня очень маленькая кошка весь день очень любила ГУВХа,
и мирно спала в его постели, вместо того чтобы кусать за лодыжки
и прочие интересные ей выступающие части гувховского тела.

У очень маленькой кошки очень странная логика.
Совсем как у некоторых бывших любовников.

Какая чудовищная мерзость.
Пулемётов сюда, пулемётов!

* * *

Оффтоп: а кто-нибудь любит иногда ходить по дому,
завернувшись в пододеяльник, а-ля римский патриций,
и принимать величественные позы, заваривая чай
или вытрясая пепельницу в мусорное ведро?

И о чём это может свидетельствовать? — View full-size.

— Слушай, а напиши что-нибудь позитивное.
— Да-да, конечно... Что-о-о-о!? Что ты сказал?
— Да так, просто подумалось... Все пишут хорошее, а мы что?
— Мне тебя сразу до полусмерти запинать или сначала помучать? А ну иди сюда.
— Ну отчего ты такой агрессивный? Не пойду я к тебе. Ты злой и бесчеловечный!
— Злой? Цып-цып-цып, иди сюда, мой дорогой романтик с мечтами о Майн-Риде.
— Причем тут Майн-Рид? Не приближайся, манкурт! Слышишь? А-а-а!!!
— У-у-у, какие мы умные слова знаем... Куда побежал? А ну стой!

Такие вот подростковые разборки иногда случаются в моей голове.

Позитив... Штука странная и коварная.
По-кошачьи привык к нему относится —
как если дали кошке горячего супу,
а она обожглась и бьёт его лапой.
Лапа обжигается, далее — гр-р-р
и недобрые опасливые взгляды.

Это к чему.

Что-то как-то последнее время всё как-то хорошо.
Не то что бы всё, но как-то вот так вкусно пахнет.
Или это снова извечный обман сил природы.

Хожу кругами, опасливо принюхиваюсь.

Лет 20 назад советские строители строили шестнадцатиэтажки,
и поверх технического этажа надстраивали галерею из всё тех же блоков,
совершенно ненужную и открытую всем ветрам, и отчего-то похожую
на неф старинного собора — бетонные плиты рядами, как колонны,
а в плитах — каплеобразные проёмы, и сетка-рабица по периметру.

Глубокой ночью я пришёл туда с баллончиком синей автоэмали,
купленной в Global-USA на заработанные на стройке деньги,
и истратил весь баллон на имя человека, которого любил;
на ответ его словам "нам не стоит больше встречаться",
на всё, что рвалось из головы; даже не надо было думать —
слова складывались точно под шипение разбрызгивателя;
незаполненное синими буквами место казалось плевком в душу,
а указательный палец закостенел и покрылся тёмно-синими брызгами.

Тогда — лет 7 назад — я не оставил в той бетонной галерее живого места,
где бы не было его имени, и русских и английских слов, и рисунков,
или, скорее, криптограмм, потому что рисовать я не умею и не пытаюсь.

Теперь там, наверное, всё заперто на миллион замков.

Время представляется мне набором геометрических фигур,
объемистых, тяжёлых, с металлическим блеском.
Час — стальной угластый полированный куб;
минуты — юркие звонкие шарики.

Рабочий день тоже категория времени, однако он — как
небритый пленный комиссар, которого я веду на расстрел;
с ненавистью шпыняю прикладом, чтобы шёл быстрее;
но, дойдя до пресловутой стенки, мне отчего-то становится
его немного жалко, и даю ему покурить свои папиросы,
но потом всё равно вскидываю винтовку; раздаётся щелчок —
это на своё место возвращается язычок английского замка,
и за мной захлопывается тяжёлая резная дверь подъезда.

А пресловутая "стенка" мне всегда представлялась заброшенной и выщербленной,
обязательно из красного старинного кирпича, и чтобы у неё росли лопухи
и прочная мясистая, сочная растительность, которая так любит тень;
тупые углы кирпичных обломков, которые давно вросли в землю.

Пока всё хорошо.

Что-то как-то меня куда-то немного вчера занесло, ага.

Года три назад сайт ogrish.com был ещё совсем бесплатным.
В разделе "Сьюисайд" были выставлены фотки полицейских протоколов
1930-х 1940-х годов. Единственное из того, что надолго запало в память —
женщина с типичной высокой причёской тех лет, которая лежала
на убогой белой постели с красивыми стройными ногами
и кровавыми потёками по смятым простыням.

Отцифрованный полицейский протокол 60-летней давности услужливо уточнял:
— Миссис N. вскрыла себе вены. Смерть наступила от алкогольного отравления.

* * *

UPD: сайт больше не активен — прим. 2012 г.

Когда-нибудь все привычные уравнения дрогнут,
и послушно поплывут в смурной дымке — расплавятся.
Грыкнет самый главный калькулятор, и влепит мне в лоб Х. Или Y.

Или чернильные интегралы так и сгниют в тетрадке,
и из мятых листков вырастет большая бледная поганка.

А что если вырастет араукария.

* * *

Бля я запутался.

Люди боятся многого. Банкротства, метро, ядерной войны,
супружеской измены, птичьего гриппа, правящего режима, тараканов.

А я боюсь простых вещей — простейших, мельчайших катастроф —
бесстрастной морды мента в зале суда, свежего пачкучего шрифта
утренних газет, неожиданных звонков на мобильник, голоса матери,
притормаживающих у обочины автомобилей, чужих случайных фраз,
для которых подсознание услужливо изобретает добрую дюжину
зловещих подтекстов, случайных цифр номера факса или индекса,
запаха линялого больничного линолеума, следов от капель на стекле,
неопознанных телефонных номеров на завалявшихся в кармане
бумажках, случайного колючего взгляда, грохота грузовиков,
рифмучести событий — всё случается ровно по два раза —
как будто бы в насмешку над рождением и смертью —
снов с серыми псами с шелковистой шерстью и
мутными водами вселенского потопа — ...

Гыгык.

Мелкость страха выдаёт его ничтожность.
Нет предмета страха — есть только он, сущность.
Неконтролируемое самовоспроизведение адреналина.

Со стороны, должно быть, пренепригляднейшее зрелище.

* * *

А вот зато я не боюсь ядерной войны и взрыва на АЭС.

Сегодня в пробке на Большом Каменном мосту я смотрел на солдат
из окна посольского Мерседеса. Солдаты сидели в крытом грузовике
в соседнем ряду и почему-то дружно смотрели на меня. Я нервно отвёл
взгляд и заставил себя смотреть в номер стоявшей впереди машины.
Почему-то стало стыдно за белый воротничок и Мерседес,
а ещё за страну, защитников которой возят в грузовиках,
как мебель, как бандероли, как расходные материалы
для множительной и копировальной техники.

I'm just going there.
There's no point.

I really love it.

Just for the fuck of it.

— Завтра у меня плановая депрессия, — сообщила вчера Настя, и засмеялась.
А сегодня и вправду солнце закрылось плотными дымчатыми шторками
и оставило нас в сумерках моросящих капель и мстительных приговоров.

Надо бы давать этим приступам остервенелого уныния романтические имена,
как ураганам и циклонам — радостные, цветастые имена загорелых красоток.

— Алё, как дела?
— Ну, это... У меня Эль-Нинья.
— А-а, понятно. Ну, тогда пока, давай там.

Короткие гудки. Всё понятно и без деепричастных оборотов.

Сегодня вечером было пустынное ветреное метро,
бесконечные безлюдные эскалаторы, грохот и тряска,
коматозные парни на платформах и тёмные липкие бульвары наверху;
капли тёмной воды падают из крон деревьев с невнятным иностранным
лопотом; мутный блеск промокшего асфальта; и свежий влажный ветер
пахнет одиночеством ещё сильнее, чем обычно — хотя на самом деле
вся суть — в тенях от фонарей на стенах — в их танце скалится прошлое,
все эти предательски ушедшие годы, дезертиры встреч и каратели надежд;
миллиарды никому не нужных реплик, стонов, дрязг и пожиманий плечами.

За взлётами необязательно следует падение;
чаще — просто скучный, душный тупик.