Призраки, фантомы, демоны — ерунда это всё.

Сегодня ГУВХ сидел один в Проекте ОГИ, вертел в руках
главного демона современности made in China и мысленно умолял,
"Ну давай, дорогой — взвой или просто вякни, что получен новый СМС.
Я устал сидеть тут и ловить на себе любопытные взгляды
хлещущей коньяк богемы." Демон молчал.

Зато его собратья всех форм и расцветок за соседними столиками
трудились без устали. "У вас тут что, выставка мобильников?" —
послышался отчаянный вопль девицы в тельняшке и бандане.

Два её собеседника — один лохматый и в галстуке, другой лысый
и в очках — засмеялись и снова уткнулись в маленькие светящиеся экранчики.

Девица в тельняшке фыркнула и положила ноги на соседний стул.

Ещё полгода назад у меня не было мобильника. Был городской телефон,
который работал раз в год по обещанию. "Когда же ты заведёшь себе
сотовый?" — вопрошала другая девушка в тельняшке, которую я долгое
время считал своим самым близким другом. "Наконец-то!" — услышал я от неё,
когда неглупый_но_скучный подарил мне маленького симпатичного
зверька с оптимистическим именем Моторола. Однако счастье быстро
запуталось в латинице СМС, погрязло в смайликах, зачахло и скукожилось.

Постоянная доступность связи обесценивает реальные встречи;
зачем встречаться, если можно просто послать смайлик?

Что есть мобильник? Средство связи? Ну да, иногда. Иногда по нему могут
позвонить и предложить работу, что и произошло со мной три месяца назад.

А в остальное время... Череда реверансов, извинений, нетерпеливое
дёрганье за рукав, ни к чему не обязывающая болтовня, только
вместо сотрясения воздуха — износ кнопок и выписки со счёта.

Маленький пластмассовый монументик моей пассивности и эгоизму.

"Призрак Оперы" — редкостный шмат дерьма.

У главной героини — глаза какающей овчарки, постоянно полуоткрытый рот
и общий вид клинической идиотки на паркопане, которая вдруг попала на светский раут;
у призрака сочные алые губы, набриолиненные чёрные волосы а-ля молодой Траволта
и дебильная пластмассовая маска на пол-лица, как если бы кто-то
починил морду терминатора медицинским гипсом.

Массовые сцены настолько окостенелые, что напоминают то ли репетицию клипов Майкла Джексона,
то ли парад новобранцев во дворе провинциального военкомата,
что выглядит особенно нелепо на фоне кричащей
роскоши позолоченных декораций и костюмов.

В итоге мы имеем аляповатый комикс, который вызывает острую тоску
по опереттам Имре Кальмана производства Гостелерадио года этак 1977.

Партизанская война мелкими глоточками,
короткими затяжками, клубится дым над лесом;
выкатываем тяжёлую артиллерию, whiskey in a jar.

— У тебя есть увлечения?
— А что такое увлечения?
— Ну, вот, например, когда я вижу ионический портик, я страшно радуюсь.
— А мне не интересен ни ионический портик, ни готический.
— Готических портиков не бывает. Или ты имеешь в виду фортик?
— Ага, фортик. И фордик тоже.

синяя_лампа: — а мне нравится коринфский портик.

В разговоре с именинником родились два новых слова:
"эльдар-рязановщина" и "империализация".
Пиво в кувшинчиках — весело.

ГУВХ взъерошен, небрит
и весьма доволен жизнью.
Happy birthday, everyone.

"Идёт война добра со злом", глумится УмаТурман по радио.
Нет, я не буду пинать Ночной Позор. Или буду, но только издалека.

Посмотреть, к примеру, на свет — он ведь тоже разный.
Есть свет в глазах влюбленного подростка, и есть отблески чеченских пожарищ.
Есть прожекторы на вышках концлагерей, и есть рентгеновские снимки.
Есть бактерицидное сияние синих ламп, и есть убаюкивающее мерцание
телеэкранов, есть подсветка мобильников и бегущие рекламные строки
в супермаркетах; стробоскопы ночных клубов и огни самолетов в ночном небе;
свет изменчив и многообразен, он одинаково верно служит и добру, и злу.

А меня выводит из равновесия свет отраженный. Лунный — само собой,
и "серебрится мертвенная бледность в изгибах юных страстных тел".
Но гораздо больше меня корежит свет, отраженный от чужих окон.
На работе — напротив моего окна высится огромный зеркальный офисный центр.
Дома было то же самое, пока я не съехал — до отвращения регулярная
шеренга многоэтажек на другой стороне улицы исправно заливала
мое обиталище призрачно-желтым светом от сотен оконных стекол.
Впрочем, едва ли возможно назвать это светом — от этого жидкого,
пресного свечения хочется бежать, спасаться, выплеснуть эту желтую гадость,
как прокисшее пиво, раздавить, смять скребущее ощущение уходящего поезда,
затолкать обратно внутрь писклявую мятущуюся панику.

А самый любимый свет — предзакатный, бархатный, золотистый.
Как много он обещает, как нежно утешает, рисуя призрачные миры
на выщербленной кладке и потрескавшемся асфальте, как беззаботно
просвечивает сквозь брови и ресницы сидящего рядом с тобой парня,
как мягко подталкивает — иди, иди вперед, навстречу, и не бойся;
и пусть он беспрестанно отползает, густеет, гаснет —
обманываться ведь так сладко.

* * *

Самый ненавистный свет... Рассветный. Поначалу обманчиво розов,
как щечки "доброго" следователя, он постепенно крепчает, звереет, скалится,
тычет тебе в лицо сто-ваттовой лампой, как на допросе, ухмыляется, как
надменный загорелый надсмотрщик, слепит, как фары несущегося
на тебя автомобиля — наступает день, изволь вставать и воевать
и побеждать; it's a dog-eat-dog environment, you know.

Такая вот примерная типология похмелья.

Монументальное: Гибель Помпей и крушение Титаника в одном флаконе.
Штормит, трясёт, бросает на скалы. ГУВХ читает английские газеты
и боится слезать с кровати; иногда звонит Машхен, чтобы с опаской
поинтересоваться, «что я там вчера натворил в сети». Получив
исчерпывающий ответ, ГУВХ с протяжным стоном
утыкается лицом в подушку. Ещё более протяжный,
исполненный первобытной тоски стон раздаётся
по итогам краткого аудита остатков наличности.
Случается по крупным национальным праздникам,
в остальное время с периодичностью раз-два в месяц.

Хаотическое: Отсутствие каких-либо желаний на фоне
постоянного приглушенного бешенства. Взявшись за книжку
или газету, ГУВХ тут же швыряет её в угол. Туда же отправляется
надкушенный бутерброд, недописанная статья, недослушанный альбом.
Малейшее неподчинение со стороны вещей вызывает у ГУВХа приступ
неконтролируемого гнева с неконтролируемыми же последствиями;
например, забастовавший CD-плеер может быть просто разодран на куски.
К счастью, случается достаточно редко, а то ГУВХ давно бы уже
остался совсем без орг- и бытовой техники.

Растерянное: Разновидность монументального, осложнённая
неизвестностью собственного местоположения. Задав ключевые вопросы
«Какое здесь ближайшее метро?», «Ты не видел, куда я вчера дел свои носки?»
и «Сигареты есть?», ГУВХ натянуто прощается и отправляется в город.
Часто перетекает в похмелье декадентское.

Декадентское: Шуршание мёртвых листьев, шелест сухого снега,
сумерки, огни чужих окон в незнакомом районе; дымка над МКАД.
ГУВХ сосредоточенно рассматривает кольца табачного дыма
или собственное отражение в зеркале заднего вида такси
и размышляет о бренности бытия.
Может продолжаться несколько дней.

Энергическое: ГУВХ встряхивает головой, принимает душ,
хлопает дверцей такси и скрывается из поля зрения. Клуб, кино,
друзья, три пачки сигарет, гибель Римской империи, Маркс vs. Маркес,
русская революция, вермут, коньяк, вермут, пиво, пиво, занавес.
Чревато запоем.

Истерическое: Как следует из названия, во время такого похмелья
ГУВХ закатывает самому себе форменную истерику на тему «Жалкий урод,
ты только посмотри, на что ты стал похож». На фоне головокружения,
сердцебиения и прочих проявлений абстинентного синдрома, истерика
протекает особенно бурно, однако проходит сама собой, без видимых
последствий для мировоззрения и образа жизни.

Напротив калитки дачи был фонарь.
Классический конический ржавый фонарь.
Когда дул сильный ветер, фонарь раскачивался
и тоскливо бренчал своей железной тарелкой о столб.

А в двухэтажной школе нам рассказывали про атомную войну,
что если она начнется, мы все умрём — нас сметёт ударной волной.
Лет в 9 у меня были жуткие депрессии на предмет того, что вот сейчас
за горизонтом вырастет атомный гриб, и все наши дачные домики
сгорят, как соломенные шалаши.

На крыльце двухэтажной школы красовались два огромных бетонных шара.
Когда школу закрыли на ремонт, шары от греха подальше
свалили с постаментов и выкатили за ворота,
где они незамедлительно утонули в (не)чернозёме.

Странно, но пока они были на постаментах при крыльце,
на них все пытались взобраться. Брыкались, сражались.
А когда они на три четверти утонули в земле рядом с шоссе —
их все обходили. Шагали по асфальтовой дорожке — официально, беспристрастно.

А из окон физкультурного зала виднелись сосны;
я их до сих пор помню. Заходящее солнце — и сосны.
А нашу первую учительницу звали Марья Михайловна.

No matter how far away,
I will always love you...

Я всё-таки помню те сосны, Марью Михайловну, тетрадки в линеечку
и школьную форму в рубчик, я помню, помню. Я много чего помню.

.

В общем-то, это немножко ужасно — когда понимаешь,
что у тебя нет семьи, нет матери, нет отца —
есть только разрозненные воспоминания, слова,
фразы, впечатления, и снова — воспоминания.

Про маму — голубой плащ. Сидишь на веранде дачного дома —
вдруг у калитки появляется неземной голубой плащ. Это мама.
Мама снимает плащ, разматывает газовый шарф, начинает говорить
с бабушкой — куча непонятных слов. Ты бежишь к друзьям по посёлку
рассказать, что к тебе приехала мама в волшебном голубом плаще.

Прибегаешь обратно, задыхаясь — плаща нет.
— А где мама?
— Уехала в Москву. У неё важная работа.

Так и запомнился — голубой плащ. Неземной, небесный.

Уже не в первый раз я не врубаюсь в фильм просто потому,
что я не совсем понимаю, что такое семья.

Я напрягаю мозги, совмещаю образ любимых ПЧ с образом семьи главного героя,
растерзываемой на экране, и только тогда наконец-то получаю возможность
праведно гневаться и топать ногами.

Мой бывший, Лёха, тоже в этом плане срабатывает, но в реале я, в общем-то,
совсем не хочу его видеть, совсем-совсем.

Этот принудительный элемент немного напрягает —
почему у меня нет семьи, ради которой я был бы готов на всё?
Почему в маме я вижу только обезумевшего православного монстра,
и все её слова — жалки; вся её боль — мне чужда, и реакция одна —
безжалостное, жёсткое отторжение? Почему я не могу даже её видеть?

Почему я в отце вижу только мускулистого мужика лет 50, который
иногда может дать денег, обнять, сказать "будь здоров, сын",
но почему я не чувствую, что он — мой отец?
Почему я облегченно вздыхаю, захлопнув дверь его подъезда,
оставив его за бортом своего сознания?

И это случилось не вчера — уже лет 10-20 оно как-то так.
Я бегу отношений, я бегу секса, я этого не хочу.

А если всё-таки — то скручиваю в бараний рог;
я диктую, я садирую, я бешусь — я по-другому не умею.

Я щас таки отправлюсь в МДМ-кино на "Пилу" в 02-45
и назло Хысе и Сонче умру там от страха.
Я могу.

UPDATE: И назло Sombre тоже.

Первый раз я не спал ночь, когда лет в 10 у меня заболел живот,
и maman отвезла меня в Морозовскую больницу. Аппендицита не нашли,
но метро уже закрылось, поэтому мы пешком пошли в старой маминой
учительнице, которая жила поблизости, в Старомонетном переулке.
Учительница — огромная усатая армянка с душой larger than life —
изо всех сил старалась нас приободрить; она то и время кричала,
"Смотрите, какой прэлэстный купеческий особняк! Какие пилоны!
Какие пилястры!", а я, раскрыв рот, смотрел на черный блестящий асфальт,
яркие пятна фонарей и блики света на черных квадратах чужих окон,
и пытался понять, почему же мне так сладко? Несмотря на то, что я был
не один, все-таки это была незнакомая среда, и было немножечко страшно,
и приятно сосало под ложечкой — когда мы дошли до дома, я расстроился,
что это необычное путешествие закончилось, и потом долго лежал в темноте,
слушая бубнящие голоса взрослых на кухне и глядя на тень от оконного
переплета на жиденькой советской занавеске.

До этого я видел ночь только из окна — один раз, когда мы остались ночевать
у маминой подруги на Пушкинской площади, из окна было видно бегущую
световую строку на здании редакции газеты "Известия", и мне отчаянно
казалось, что там, под этой жёлтой змейкой — чудесная другая жизнь,
необычная и праздничная, в которой нет уроков и домашних заданий
и стенгазет с отличниками класса, и идиотских пионерских линеек.

А ещё раньше я круглый год жил на даче в Щёлковском районе Подмосковья.
В Москву меня возили только на выходные, и то редко; возила бабушка,
у которой в то время был муж — начальник столовой, и дом полная чаша.
Обычно дачные сборы затягивались часов до 9-10 вечера, и поэтому,
оказавшись в конце концов на Ярославском вокзале уже ближе к полуночи,
бабушка скандалила с таксистами, ругалась с диспетчером, и в итоге
отвоёвывала жёлтую Волгу с грубо намалёванными шашечками
и разлапистой буквой Т в круге; в салоне были кожаные сиденья
и странный таксомоторный запах, который я до сих пор для себя
не расшифровал, но в сочетании с тиканьем поворотников и характерным
громыханием старого автомобиля на колдобинах, он по сей день вызывает у меня
учащение пульса; жёлтая Волга неслась по разгромленным переулкам,
мимо заколоченных доходных домов и пустых провалов на месте уже
снесённых кварталов — иногда сквозь окна обречённых фасадов
виднелось небо, иногда на торцевой стене дома оставался лишь
силуэт его разрушенного соседа, как срез исчезнувшей жизни —
диагональные росчерки обрушенных лестниц, разноцветные
прямоугольники — отпечатки чьих-то гостиных и спален;
был у меня и любимый дом: многоэтажная дореволюционная громада
с мрачной таинственной аркой посередине — проём арки подпирали
две колонны с женскими масками вместо капителей, и я предвкушал появление
этого дома, как свидание — заранее вглядывался в темноту, и жадно
рассматривал его, когда этот дом наконец проносился за стеклом,
а потом долго глядел ему вслед, стараясь впечатать этот образ в память.

Так я узнал, что ночь — это отдельная страна, в которой нет серых толп
и озверевших очередей, этакая призрачная Швейцария для избранных,
в которой город наконец избавляется от ига своих жителей и живёт своей
особой шершавой жизнью; где прошлое просыпается и смотрит на тебя
уцелевшими глазами, а будущее представляется далёким и необязательным;
где всё устроено по-другому; где есть всё то, о чем ты так долго мечтал.

Сейчас я уже взрослый мальчик, уставший и не раз битый,
но я по-прежнему люблю эту чудесную страну, куда всегда можно удрать
от холодного садиста-утра, нагловатого мента-дня и занудного нытика-вечера;
где можно раскинуть руки, набрать побольше воздуха и заорать:
— Vive la nuit, le plus bel temps de ma vie!
А ночь в ответ плеснёт прохладного лунного света
и подмигнёт далёким светофором, потому что она меня тоже любит. Я знаю.

Только что, беседуя с синяя_лампа,
ГУВХ уронил мобильник на бетонный пол.

"Ну вот. Проебал, как птичку", с грустью подумал ГУВХ.
Теперь мобильник выдерживает
только 71 секунду разговора,
после чего отрубается.

А мы всё равно пойдем в кино, а-а-а!

Вчера ГУВХ валялся на кровати в неприличной позе —
он объелся кефиром и ему было плохо.

Этажом выше нестройные детские голоса скандировали:
видно не судьба, видно не судьба
видно нет любви, видно нет любви
под аккомпанемент падающих стульев.

В надежде заглушить мебельный апокалипсис
и зловещее урчание в собственном животе
ГУВХ потянулся к пульту и включил телевизор.
"Любовь сэра Генри грозит бедой только сэру Генри,"
сообщил телевизор голосом Василия Ливанова.

ГУВХ издал протяжный поскуливающий стон и попытался
выключить адскую машинку, нажимая все кнопки подряд.
"Миссис Лайнз, последние несколько месяцев вы ходите
по краю бездны," вкрадчиво добавил телевизор,
перед тем как впасть в кому.

ГУВХ засунул голову под подушку и уснул ещё на пол-суток.

_____________________________________________

А что запомнилось от безумного НГ...

Белый лимузин, шампусик-брют, любимые люди рядом, и лозунги
"Путин — нахуй!" и просто "Путин — хуй!" под стенами Матросской тишины,
бенгальские огни и промокшие зажигалки, сладкое слово и чувство — СВОБОДА,
любовь и даже немного эйфории, совсем немного, просто чтобы пенилось,
красные майки с надписью "Свободу МБХ" и портретом МБХ;
языческие пляски и жертвоприношения — две бутылки водки
об обклеенные протестными стикерами тюремные кирпичи.

Первая бутылка, брошенная синяя_лампа, предательски отскочила
от стены и чуть не упала на голову Мудрая_Nancy,
а отдача была такой мощной, что ГУВХ в обнимку с синяя_лампа
повалился в снег и ещё некоторое время там с нею барахтался,
пока кто-то ехидно фотографировал происходящее.

Когда почва под ногами была обретена,
бутылки "Столичной" наконец попали в цель
и живописно разлетелись на тысячу осколков и брызг.

А ещё говорят, что мы алкоголики. Вот и неправда.

У настоящего алкоголика никогда не поднимется рука
спиртное об стену грохнуть. Кто-то, вдохновленный примером,
пошёл ещё дальше, и умудрился перешвырнуть
бутылку шампанского через забор Матроски, после чего
все от греха подальше погрузились в лимо и рванули на Вор. горы.
От Вор. гор запомнилось только, что ГУВХ бегал с кем-то писать в лесок,
а вернувшись, ужаснулся слякоти по колено
и забился в пустой лимузин побеседовать с шампусиком.

Потом шумный лимо (ГУВХ и синяя_лампа совершенно случайно
оказались на заднем сиденье и командовали музыкой, подпевая (подвывая?)
в голос под Би-2 "Революция" и "Лошадку" Найка Борзова) зарулил на
проспект Мира ещё кое-за-кем. Как опознавательный знак,
за окно была вывешена птичка, т.е. курица с яичком,
купленная ГУВХом для синей_лампы у Детского мира.

На Третьем Транспортном ГУВХ решил покурить и бездумно открыл окошко.
Мелькнули плюшевые лапки, и жёлтая курица совершила
первый, и, очевидно, последний в своей недолгой жизни полёт.

"Проебали птичку" — прокомментировала синяя_лампа.

Короче, к трём утра мы вернулись к синяя_лампа,
при помощи водителя провели инвентаризацию (из 8 бокалов
на месте нашлось только три), выгрузили из багажника оставшееся
шампанское и майки "Свободу МБХ" и по частям поднялись на этаж.

А что было потом, я помню плохо.
Я помню, что приставал к девушке с проспекта Мира, потому что
у неё были очень живописные татуированные бицепсы, и я их гладил,
а потом меня кто-то обнял и сказал, что у меня вонючий пиджак,
и я умчался принимать горячую ванну, где чуть не заснул,
а потом мы с девушкой с бицепсами легли спать и всю ночь брыкались
потому что диванчик был крохотный, а укрываться приходилось
пляжным полотенцем, а было холодно, поэтому я спал в рубашке
и в брюках и в галстуке, а утром в комнату вошла синяя_лампа,
начала громко смеяться и убежала, и от этого я проснулся, и — в коме,
в расхристанном виде явился на кухню, где невозмутимо курила Мудрaя_Nancy,
и мне было очень стыдно, потому что я не мог ходить и собирался
вызвать такси, чтобы съездить в магазин, но это оказалось
слишком дорого и я добрёл пешком туда и обратно.

Потом ещё был красный вино и брют и ещё ездили в гости.

И вообще, рассказанное — это одна десятая от того, что было.
Конечно, мне очень стыдно перед Татой и другими, кому, наверное,
мы с Ритой причинили неудобство разнузданным пением и громкой музыкой.
Простите нас, пожалуйста.

И огромное спасибо за то, что вы есть.

За неимением чайной ложки
размешиваю кофе распрямлённой скрепкой
и пытаюсь придумать анти-путинский лозунг похлеще.

За окном скрежещет лопата дворника и сбивает меня с толку.

Мдя. Эк меня вчера протаращило.

А сегодня я губу порезал, когда брился.

Глубоко. Так и пришлось завтракать, с кровью.

Красные следы на бисквите и суфле, красные струйки
на кружке с чаем, сигареты — будто в помаде измазаны.

А щас я врублю Раммштайн и буду яростно работать,
и вовсе не буду думать о том, что вчера пришло по почте.

Вязкие гнилостные потоки тошноты, ненависти, омерзения и озверения —
по выжженным мозговым извилинам, как холодные похотливые пальцы.
Если вода — то вытекший глаз;
Если свет — то от печей крематория;
Если пыль — то от разодранных на куски мумий.

Хочется приковать свою жизнь к батарее
и прижигать её дешёвыми сигаретами.

Ненавижу.

Лёха не приехал.

Сейчас я сижу на гей.ру и зорко смотрю, не появится ли он
на досках объявлений. Смешно, но я ревную своё прошлое.
Или это самое прошлое вылезло наружу и растеклось, как
нефтяное пятно, и теперь я в нём барахтаюсь,
пускаю радужные маслянистые пузыри
и чувствую себя полным идиотом.

Пора сменить номер мобильника.

К нам едет ревизор.
А точнее — Лёха, мой бывший.
Бум-бум-бум, тревожно гремят барабаны.

Ой, что щас будет...

Aimer, est-ce renoncer à sa liberté.
Être libre, est-ce faire ce qu'on veut
ou perdre ce qu'on déja possède. Possède, ha.

Être aimé, est-ce un objectif ou une débacle,
pour quoi; pour qui; est-ce qu'il en vaut la peine.
Qu'est-ce que tout cela vaut, à quoi cela sert.
Parfois je crois bien que je sache les réponses
à cettes questions banales, parfois je m'en fiche,
parfois je deviens furieux et brutal à cause de toute cette folie.

Вот ведь хрень. Написать всё это по-русски —
такой редкостный бред получится.
А так вроде ничего. Хм.

ГУВХ только сейчас заметил,
что начал подпевать, хм, Шакире.
Точнее, проникновенно подмяукивать.

Пора валить из этого дурдома.

Из-за того, что меня не было на работе эту неделю,
наш посол прое... пропустил приём у Лужкова.
А попастись на приёмах он страсть как любит.

Я решил упредить удар судьбы. Выдохнул, постучал в дверь к послу,
положил перед ним теперь уже бесполезное приглашение и покаялся.
Для пущего эффекта я в красках расписал, какие роскошные у Лужкова
приёмы и какая там вкусная еда и как много изысканных напитков.
"И из-за меня, Ваше Превосходительство, вы всё это потеряли",
срывающимся голосом закончил я свое красочное повествование,
"I am terribly, terribly sorry."

Посол покачал головой и пристально посмотрел мне в глаза.
"ОК, это не твоя вина. Иди, работай."

Уф, сработало. И всё-таки... В этом есть что-то от мазохизма.
Или от манипуляторства. Этакий Мальчиш-Плохиш
с перемазанными ворованным вареньем щеками.

Хотя и не украл я ничего, а три строчки приглашения
и без меня могли триста тридцать три раза перевести.
И причины, чтобы взять больничный, были более чем веские.
Но всё-таки осталось маленькое гаденькое чувство. Щас напьюсь.

Зрачки набегались по строчкам, заныли.
Пальцы сжали переносицу, погоняли зрачки под кожей,
пытливо надавливая на гладкую упругость, как подросток,
только что открывший для себя секреты мастурбации.
Поплыли круги, радужные разводы. Стало легче, но все равно пора.

Клик-клик-клик; белая стрелочка безошибочно выбивает крестики.
С экрана послушно исчезают тонущие пароходы и мускулистые тела,
замолкает разноголосый визг общей ленты и угрюмое молчание моей;
скрываются неотвеченные письма и ненаписанные комментарии;
все пустые окна проигнорированных возможностей
и несостоявшихся встреч, они остаются позади;
"в следующий раз обязательно, да-да!"—
(усталый взгляд).

Курсор по-прежнему мигает в начале строки, вот только
допустимый размер сообщения неуклонно сокращается.
Шагреневая кожа эпохи информации.

— Ты зачем пришёл?
— Ты же сказала, что тебя не будет дома.
— Но я дома. Уходи.
— Дай мне хоть чаю выпить и шпроты съесть. Я шпроты купил.
— Ешь. Но потом уходи. Ешь и уходи.
— Скоро 2 часа ночи. Метро закрыто.
— Ты можешь взять такси.
— Хорошо. Дай мне хоть полчаса.

* * *

Наспех прожёванные шпроты ворочаются в животе, как зомби.
Ржавую серую Волгу бросает из стороны в сторону на ухабах
и трамвайных рельсах, от этого кажется, что у шпротных трупиков
отросли новые головы с мелкозубастыми пастями, и они
слепо тычутся в стенки желудка, отчаянно пытаясь спастись.
Попытка закурить тонет в приступе рокочущего кашля;
водитель топит педаль газа, один за другим проносятся
красные глаза светофоров. Тормоза то и дело протяжно воют,
на поворотах плечо больно упирается в правую стойку.
Прочь, долой, давай, жми. Вот там. Спасибо. Кончики пальцев
цепляют грязный металл; с размаху захлопывается дверца.
Бессознательный взгляд вслед хвостовым огням.

Шаги, мокрая брусчатка, освещённый подъезд, бежевые ступени,
извините, Гёссера нет, есть Бавария, скомканный стольник на прилавке,
смятая пачка в пепельнице; подрагивающие зрачки бегают по рядам
синих буковок на светло-сером фоне.

Весь день я спал. Снился Лёха. На нём был серый пиджак,
Лёха занимался со мной разнузданным сексом и улыбался.
А я не улыбался, мне было тревожно и как-то перед ним... неудобно.
Я ворочался и брыкался; во сне спихнул на пол пепельницу и мобильник.

А потом послышался грохот, и улыбающийся Лёха куда-то пропал.
За окном рвались петарды и надрывались чьи-то глотки.
Я нашарил мобильник среди окурков: 19.45.

Сев на кровати, я привычно задался вопросом: как дальше жить.

Эх, где бы в Москве недорого поесть в четвёртом часу утра.
Дома только банка мёртвых шпрот и три юбилейных печенья.
Голодно, холодно, тоскливо, и работа недоделанная.

* * *
Наверное, тоска — это просто реакция на несправедливость.
Сначала удивление, гнев, непонимание. А потом приходит она — тоска.
Рифмуется со словом "доска". Валяющаяся на заснеженной помойке доска.
Такая же шершавая, иглистая, холодная. Жёсткая, корявая. Никому не нужная.

Я действительно не могу понять, неужели украинцы верят в свой герб-трезубец?
Я вот в нашего двуглавого орла не верю. Люблю, но не верю.
Потому что этот орел — ворованный.

Всё равно что я зарежу человека в переулке, отберу у него паспорт,
и вклею свою фотографию. В паспорте фамилия — князь Шереметьев, скажем.
И вот я сменил армяк на костюм, хожу по миру, тыкаю всем под нос
свой паспорт и требую, чтобы меня называли "Ваше превосходительство".

При этом я сморкаюсь в манжеты, скребу щетину и насвистываю гимн СССР.
Когда мне намекают на мои манеры, я насупливаю брови, выпячиваю челюсть,
и рычу: "Ты чё-ё, а? У нас так принято, ты это, уважай национальные обычаи, да?".

"ЮКОС? Чево? А, был холоп — да вышел. Барщину не доплатил. Уж пороли-пороли.
Не сознаётся, гад. Надел пришлось отобрать. Всё равно не сознаётся.
У нас всё по закону. Александр Второй? Освободитель, говорите?
Извините, не слышали про такого. Освободитель — кличка?
Судимый, значит? Разберёмся. У нас диктатура закона."

Ворованный этот орел, ворованный — как карманные часы, как бумажник,
как носовой платок — и так же используется: коряво, небрежно, одноразово.

* * *

А трезубец — вообще не знаю, откуда взялся.

Когда в газете или на экране я вижу неприятную, отвратительную морду,
от которой меня натурально корёжит — типа Соловьева, Грызлова,
Леонтьева или Лукашенко — моментально включается
моё бурное извращённое воображение.

Я мысленно протягиваю руки и начинаю мять, тискать,
мучить неприятное мне лицо: дёргать его за усики,
теребить жидкие волосики, тарабанить пальцами по лысине
и рисовать на ней смешные рожицы; мять, как тесто,
отвисшие щёки и пухлые слюнявые губы, тыкать пальцами
в ноздри и оттягивать тройной подбородок, как фартук.
При этом меня кривит недобрая усмешка, а пальцы
зловеще подрагивают.

А у Путина меня больше всего возбуждают
его трогательные пушистые волосики на затылке —
мне даже снилось, как я их пинцетом выдёргиваю по одному
— дзинь! дзинь! — и складываю в белую эмалированную миску.

А ещё очень хочется свернуть ему губы трубочкой
и перевязать проволочкой.