Удивляет, почему я должен постоянно быть лучше других. Почему я помню и свои, и чужие косяки? Почему я стараюсь соблюдать объективность картины, в то время как остальные перекорёживают её в свою пользу? Почему мне не стыдно сказать, "Да, вот тут я был неправ, и мне сейчас за это стыдно". И почему другие, не будем говорить кто, когда говоришь, где они были неправы, не могут этого признать, и тут же, не сходя с места, нагло лгут в глаза, и даже если им приводишь неопровержимые доказательства — их же собственные слова и действия минутной давности — почему они так стремятся быть белыми и пушыстыми, невинными агнцами, для чего они разыгрывают из себя жертв неизвестно чего? Неужели им самим не стыдно? Не противно самих себя — таких беспомощных и жалких — потому что если человек отрицает то, что он явно сказал или сделал, это уже не человек, а говно на палочке, разве нет?

Неужели стремление быть "ангелочком во плоти" превыше элементарных фактов? Это же страус, а не человек.

Я благодарен Алексу. После отношений с ним, я научился не бояться говорить правду, и честно признавать косяки. Он меня научил не стесняться и не бояться. И так же честно говорить другим. А они обижаться и вести себя как дети. Тьфу, гадко. Не люди, а черт-те что — ни в пизду, ни в Красную армию.

Для успокоения души поменяю в профиле город обратно на "Москва".

2:0 в мою пользу.

Где сядешь, там и слезешь.

И не ебёт.

Как говорила Алиса Витальевна в "Покровских воротах", — Фильм? "Наши играют заграничную жизнь".

С фильмом "Демоны Санкт-Петербурга" (I Demone di San Pietroburgo) ровно такая же ситуация — итальянцы играют нашу жизнь. Видно, что стараются; видно, что внимательно прочитали Достоевского, но всё равно получается кака. Уж лучше бы "Dolce Vita" раскрасили, как мы Штирлица.

Отдельные моменты получились хорошо, но фабула примитивная, сценарий корявый, актёры уёбищные, много косяков, и итоговое ощущение от фильма — не верю! В общем, отстой.

Однажды мне позвонил в дверь старый торговец подержанными книгами. У него была смешная засаленная шляпа, потёртый сюртук, и грустная собака. Я выбежал из душа, открыл дверь с полотенцем на бёдрах, и спросил его, чего он хочет. Он предложил мне книги на литовском. — "Но они же на литовском", — сказал я. Он слабо улыбнулся, и пожал плечами, — "Ведь это всё равно книги", — и посмотрел на собаку. Я тоже посмотрел на собаку. Собака посмотрела на книжника, посмотрела на книги, потом посмотрела на меня, и протяжно зевнула. "Наверное, они много улиц исходили, пытаясь продать книги на литовском", подумал я, и предложил им войти и выпить чаю. "Нет, мне нужно работать", ответил торговец. Собака снова посмотрела на книги. Поэтому я купил книги за 25 фунтов стерлингов, и сбегал на кухню за сосиской для собаки. Пока я бегал за сосиской, полотенце свалилось, а я грубо выругался, но ни на торговца, ни на собаку это не произвело никакого впечатления. "Спасибо, сэр", сказал старик, принимая банкноты. Потом собака съела сосиску на моём придверном коврике, а пока она ела, мы оба смотрели на неё, потому что было как-то неудобно смотреть друг на друга. Собака доела сосиску, и они ушли.

Я запер дверь, подобрал полотенце, пролистал книги в надежде найти картинки и понять о чем в них речь, но картинок не было. К тому же старик соврал — одна из книг оказалась Библией на арабском. Она была самая толстая и увесистая из купленных книг, поэтому я подпёр ею балконную дверь, чтобы не было сквозняка. Попутно я подумал, не святотатственно ли это, но сам для себя решил, что раз она на арабском, то и думать нечего, пусть хоть какая-то польза будет, и пошёл на кухню делать себе тосты с яблочным джемом, размышляя о том, что это было, — и пришёл к выводу, что это был добрый знак. Вот если бы собака не съела сосиску, я бы расстроился. Потом я оделся; зазвонил телефон; в Панаме разбился самолёт, в Замбии случилась революция, доллар упал к евро, и пошла дальше моя обычная скучная жизнь.

Несколько месяцев спустя я шёл ночью по Оксфорд-стрит, и мне навстречу попался цыган. Его голова была разбита, со лба текла кровь. Он попросил меня о помощи, и я дал ему 5 фунтов. Он спросил меня, нет ли возможности у меня переночевать и промыть раны. На него напали хулиганы, и отобрали ключи и бумажник и паспорт, и он не понимает, где находится. Я подумал, и согласился. Мы сели в такси; водитель, завидев цыгана, облил меня волной молчаливого презрения, приняв за редкостного извращенца, но мне были безразличны его праздные измышления. У дома я расплатился, и нарочно громко хлопнул дверцей. Цыган был похож на побитую собаку, ему было очень плохо. Я отпер дверь и сразу проводил его в ванную комнату, снабдив свежими полотенцами, а сам отправился к бару, налил себе сразу много Мартини, добавил пригоршню льда, и включил телевизор. Показывали что-то про акул. Я смотрел, отпивал Мартини, и думал, как же я ненавижу акул.

Цыган вышел из ванной и робко присел на краешек стула. Я сделал ему знак рукой, чтобы он располагался поудобнее. После умывания он выглядел лучше, и даже, может быть, принял душ. Запоздало я подумал, что забыл дать ему нормальное полотенце, но махнул про себя рукой и решил, что цыгане и так высохнут, ничего с ними не станется. Он откинулся в кресле, и заметил книги на литовском языке, которые так и лежали на столе, за минусом Библии на арабском, которая всё так же подпирала дверь на балкон. Он немного переменился лицом, показал пальцем на книги, и поднял брови в немой просьбе. Я пожал плечами, отпил Мартини, и переключил канал — там рассказывали про строительство Айя-София в Константинополе. Цыган взял верхнюю книгу, и стал читать. Я удивился, но не подал виду, а встал и постелил ему на диване, и сказал ему, что спать ему там, и что завтра ему придётся убраться восвояси. Он кивнул, и перелистнул страницу. Я налил ещё Мартини, но уже потерял мысль, почему именно Айя-София обрушилась спустя полвека после постройки; выкурил сигарету и ушёл спать.

Когда я проснулся, цыган всё так же сидел, и читал. Я удивился и спросил его, неужели он понимает по-литовски? Он смутился, потёр покрасневшие глаза, и сказал, что он соврал. Что он не цыган, а литовский еврей. Что в образе цыгана он зарабатывает себе деньги, давая представления на улице. И не хотел бы я такое такое представление сейчас в обмен на эти книги. И что он восемь лет не читал ничего на литовском. И поэтому сейчас он самый счастливый человек на свете. И что он мне очень благодарен. И отчаянно зевнул. Я подумал и предложил ему забрать ещё и Библию на арабском, а он посмотрел на меня так, будто я предложил ему полакомиться левой ногой его покойной бабушки. Я примирительно поднял ладони и сказал ему, что не надо представлений, а поспать ему надо. Что я сейчас буду сидеть в интернете, а он может спать, потому что книги и так его, и что если он невыспавшийся спустится в метро, то наверняка заснёт в вагоне, а книги украдут.

Если я что и люблю в этой жизни, так это выражение облегчения и счастья на лице хоть даже и случайного знакомого. Я налил себе побольше Кампари и добавил две пригоршни льда. А вот что я ненавижу — так это чувствовать себя добреньким. Потому что это пошлость и самолюбование. Может, я пустил бы эти книги на растопку камина. Может, от этого было бы больше пользы. Я включил компьютер и надел наушники. Краем глаза заметил, что он всё-таки захлопнул книгу и медленно, нерешительно лёг на застеленный с вечера диван. Вчерашние раны запеклись на его лбу бордовой гофрированной бумагой. "Спи уже", подумал я, и открыл свою почту.

Не знаю, как он ушёл. Может, надо было положить больше льда в Кампари, а может, я тихо издыхаю от какой-нибудь опухоли или заразы, но, когда я проснулся, я с трудом помнил своё имя. Цыгана нигде не было, а входная дверь была отперта, хотя крепко прикрыта. Я запер дверь, сделал себе чай, плеснул туда коньяку. Осмотрелся. Книги тоже исчезли. На секунду мне представилось, как мой цыгано-литовско-еврейский друг выделывает немыслимые па в аллеях Кенсингтон-Гарденс с раскрытой книжкой в руке, и вслух, чтобы все слышали, читает мирозданию те самые книги на литовском языке. Впрочем, это невозможно — его забрала бы полиция, а за восемь лет он наверняка научился опасаться фуражек с шахматными околышами. Значит, сидит где-то на скамейке и просто спокойно читает.

Хорошо было бы его ещё раз встретить, узнать, как он, но ведь у меня больше нет книг на литовском языке, а старый торговец с грустной собакой так больше и не появился в нашем квартале. Я подумал, что бы всё это могло значить, и в итоге решил, что это просто ещё один добрый знак, и на всякий случай вытащил Библию на арабском из проема балконной двери, и подпёр дверь ящиком с запчастями к моему уже не существующему автомобилю. Может, эта книжка тоже когда-нибудь кому-нибудь пригодится, почему бы нет?

— А часто вообще о газете так отзываются, как вы процитировали?
— Вы же работали в «Новой газете», не вам меня спрашивать... В высших интеллигентских слоях хорошим тоном считается про «Комсомолку» отзываться только уничижительно. По-моему, это какие-то комплексы: если я лягну «Комсомолку», то буду считаться более духовным существом. (c)

Это из интервью с главным редактором "Комсомольской Правды". Но каков иезуит! Ну, делаешь ты говённую газету, так и признай, что сугубо бабло рубишь — но нет! нет! — надо обязательно всё повернуть так, что это некие "высшие интеллигентские слои" сами дураки, закомплексованные идиоты, не хотят любить КП. Да и обвинение-то с подвывертом — что это только "считается хорошим тоном". Чем-то схоже с растиражированным обвинением, что "быть геем — модно". Типа, сами они все на самом деле тайком читают КП и восхищаются, но только друг перед другом нарошно выёбываются. А такая простая мысль, что если говно это говно, то — "хороший тон", или "плохой", оно так и останется говном, почему-то ему не приходит в голову. Или приходит, но он её просто не озвучивает.

Так и хочется включить Воланда, "Уважаемый! Свежесть бывает первая, она же последняя!"

Не могу понять, как можно всё сожрать в доме, и даже кусочка другу не оставить. Просто взять, и тупо схомячить всё подряд, пока я спал — пирожные, печень трески, пельмени, рис, горошек, две конфетки — какой-то дикий набор продуктов, и всё подчистую. Хорошо хоть, картоха осталась, сырая. Видимо, лень было чистить. Вот её-то я сварил и съел. Но всё равно не понимаю, как так можно жить.

Когда два года назад мы вчетвером жили в Москве, никому и в голову не могло придти — сожрать всё, и не оставить друзьям хотя бы немного. Это же элементарная логика выживания, простейшая этика человеческого общения. Обычная порядочность. Оставить другу хоть три пельменя, хоть одну конфетку. А то просыпаешься — и жрать нихуя нечего. Вообще, напрочь, совсем, нечего.

Да, я могу сходить в магазин; да, я сам ем очень мало, и пью много пива, на что другие удивляются — но я про принцип. А принцип того, что я наблюдаю, очень тревожный, и свидетельствующий о душевном и физическом нездоровье ближнего своего. Вот так вот, да.

Интересно, а у кого какие отношения с едой?
Хотелось бы составить приблизительную картину.

"Однажды ты проснёшься и поймёшь" — лучшее начало. Гораздо лучше, чем "Однажды бурной тёмной ночью". Однажды ты проснёшься, и поймёшь, что больше не боишься солнца, что ты трезв и здоров и счастлив, что ты любишь и любим, что тебе хватает денег, счастья и любви, что всё хорошо, и всё хорошее сбудется, а скверного вовсе нет и не будет, и все прекрасны и счастливы, и вокруг сказочный город в нежных розовых лучах рассветного солнца, город в стиле русского классицизма, с прекрасными садами и реками и парками, и это будет ад, ад, ад...

Основная разница между Москвой и Петербургом в том, что в Москве я питал надежды. Множество надежд. У меня там было просто какое-то австралийское туземное племечко надежд. А в Петербурге я от них отказался. Взамен на красоту. До сих пор не знаю, правильно сделал, или нет.

view

Акулы с ЖЖ начали педалировать тему с СШ ГЭС. Что там в затопленных залах остались люди, и они стучат в стены. Заключается всё это умилительным "Умоляем, помогите! Перепостите это у себя!"

Пиздец.

Во-первых, перепостить можно сколь угодно много "призывов", стараясь показаться благородным и сочувствующим, но — чем это поможет тем, кто там есть? Правильно, ничем. Зато поможет вам — показать, какой вы честный и сочувствующий и сознательный. То есть, выебнуться перед собой и окружающими.

Во-вторых, какие такие "стуки"? Вы видели кадры? Там железобетонные стены. Это вам не стальная обшивка. В железобетон хоть триста лет стучи, ни до чего не достучишься, только кулаки обдерешь. Но зато — "Умоляем, помогите людям, перепостите у себя!". Тьфу, блятть, хуже онанизма. От онанизма хоть польза есть.

В третьих, очень настораживает формулировка — "К нам обратились родственники". Где имена, где фамилии тех, кто обратился? Нету. Зато фамилии ЖЖ-авторов и журналистов приведены внизу, через интервал в строку — типа, "Смотрите, как мы стараемся за СШ ГЭС!".

Был бы я подлецом, я бы тоже себе рейтинг накрутил — как что-нибудь в стране ёбнется, придумать "родственников" и "погибающих", и просить перепостить у себя, непременно со ссылкой — вот было бы зашибись! Только, увы, это мерзко, гнусно, и подло — в первую очередь по отношению к тем, кто там погиб.

От всей этой пиар-акции возникает только чувство мерзейшего омерзения.

Хорошо хоть, во время Чернобыля не было этого вурдалаческого ЖЖ.
А то тоже сплясали бы на костях... Мерзость.

Бог, желая побыть в уединении, искал место, где люди в последнюю очередь станут искать его. Бог нашел только одно такое место — сердце человека, и с тех пор Он именно там и находится. (c)

Бог случайно нашёл моё сердце, посмотрел, повертел в руках, и выбросил нахуй в канаву. Но оно не перестало биться, и ему стало интересно. Он не позволил сожрать его муравьям и тараканам, а с интересом наблюдает, как же оно прыгает в грязной канаве, и пытается биться, хотя муравьи всегда наготове, это да. Проходят люди, присаживаются на корточки, тыкают пальчиком в оборванную аорту, судорожно выдыхающую болотные миазмы, за неименьем воздуха — удивляются — "ишь ты!" — и идут дальше. А бог сидит на пригорке и смеётся.

Вот так вот и живём, пока богу не надоест.
А как надоест — ахтунг, муравьи!

И пиздец.

Рано или поздно любой шаблон изнашивается.

Это я сегодня посмотрел серию "Тюремный волк" из "Криминальной России", где основной уликой был револьвер Наган — с, цитирую, "сильно разработанным стволом". А ведь — так и с языком, и с искусством, и с литературой, и с любовью, и даже с сексом — привыкаешь к шаблону, а ствол разрабатывается, осечки всё чаще и чаще, и нарастает разочарование в курке.

А мне всегда было жаль старые механизмы. В детстве казалось, что можно поднять с морского дна все затонувшие корабли, начиная с испанских галеонов и заканчивая русскими крейсерами у Цусимы, и заставить их плавать; что можно отчистить от ржавчины царские паровозы, которые я видел под Коломной, и пустить их возить пригородные поезда с Казанского вокзала, а уж трамваи 1940-х годов уж точно будут ходить вечно — ведь в них такие мягкие пружинные диваны.

Но — это время, и оно уходит, и мне до сих пор трудно примириться с тем, что для всех — старый паровоз или трамвай, это всего лишь металлолом, а испанский галеон не более чем груда гнилых деревяшек, в которых, если покопаться, можно найти столь актуальное и по сей день золото. Всё равно что сломать кости пальцев у скелета в Геркулануме, только ради того чтобы вырвать горсть веспасиановских ауреев и прикупить себе домик в Брюсселе.

Не знаю, всё это так сложно. Время... Что мы знаем об этом? Наверняка у римлян было подходящее изречение на этот счёт, но ведь знание реальности её никак не изменит, а формулировка тем более. И — вот, опять всё на ту же тему. Старые пули вылетают из старого ствола, и сталь постепенно и верно поддаётся пороховым разрядам. Я смотрю внутрь себя, как в глаз воронёного ствола, и пугаюсь кучности стрельбы.

Хотя, конечно, не так страшен разнос ствола, как дрожь в пальцах.

Депрессия, это когда вместо жизни видишь только смерть; вместо мечтаний — холодный чай; вместо всего остального — бессмысленную аморфную биомассу. Когда кажется, что всё уже в жизни испытал, познал, перепробовал, и ничего нового уже не будет, а если и будет, то обязательно говно, гадость, дрянь и отвратительная смерть (см. п. 1) — а всё то, что раньше казалось важным и интересным, уныло тонет в холодных волнах океанов веры и познания, как потерпевший крушение флот, а ты просто стоишь на палубе, комкая в руках смятую фуражку, и пустыми глазами смотришь на тоскливый бескрайний горизонт.

Вот, скажем, секс — набор физиологических движений, во время которых человек выглядит смешно и нелепо; механическая стимуляция нервных окончаний, с тем чтобы потом без сил растянуться в смятых простынях; а по сути своей — обычное техобслуживание организма.

Или любовь — обычное проявление страха перед одиночеством и смертью; или инстинкта размножения, или одновременно и то и другое, плюс экономический интерес (вместе дешевле) и социальный статус, ибо старых холостяков и дев никто не уважает, а это любому неприятно. То есть, пустой набор неудовлетворенных эмоций, необходимых для повышения самооценки по ряду параметров.

Если брать религию, то тут и говорить нечего — можно только похихикать. Всё, молчу, молчу... То же самое про политику. Изначально обе идеи благородные, возвышенные, призванные нести благо, но по сути — такое фантастическое говно.

Знания, образование, культура — точно такой же набор условностей, которые необходимы для чего? Для технического прогресса (делать меньше, получать больше), повышения самооценки (я умный, а ты дурак, дурак), и прочего самоопределения смертных комочков кости и плоти, которым так неохота пропадать в вечности навсегда — ведь они мнят о себе невесть что — венец творения, царь природы, бла-бла-бла, а сами не устают убивать друг друга из-за всего вышеперечисленного.

Грустно, господа (или, точнее, комочки плоти), грустно. Ведь всё, что бы мы ни сказали, ни сделали, ни подумали, всё это зря, всё это никому не нужно, не интересно, не важно, а мы всё копошимся в своих сотах, взываем к Юпитеру, и убиваем, убиваем, убиваем друг друга, и гибнем, гибнем, гибнем...

Всю ночь пили пиво, сидя на парапете набережной у Охтинского моста. Красиво было — болтали ногами над Невой, наблюдали, как развели мост, не заметили, как его опять свели — в итоге я свалился с парапета на мостовую, разбил себе лоб, и сильно повредил правую руку — очень болит запястье, и в правую руку ничего тяжелее зажигалки взять не могу. Впрочем, я не унываю — приучаюсь оперировать левой. Да и могло быть сильно хуже, если бы с парапета я свалился не на панель, а в воду. С водоёмами у меня вообще сложные отношения, так исторически сложилось.

Так что будем считать, что мне повезло. Правда, одной левой очень трудно мыть посуду, двигать мышкой, выдавливать прыщики, ставить мобильник на зарядку, тащить ящик пива из магазина, и т.д. Но — будем привыкать, пока правая не заживёт.

Только жаль белые штаны — они теперь все в крови, да и мобильник тоже.

Искал фото голого Тиля Швайгера, а нашёл вот это.
Понимайте, как хотите =)))

Уже почти получилось. Я пью и пью и пью, и начинаю забывать его. Я уже почти не помню запаха его кожи, я уже почти забыл стальной цвет его глаз, его улыбку и как золотятся коротко стриженые волосы у него на затылке, когда солнце садится над Москвой; я уже почти не вздрагиваю при звуке его голоса в мобильнике и не ревную к воображаемым любовникам, хотя они наверняка есть, и для них я бы открыл свой личный персональный Бухенвальд. Или Освенцим? Как красивее звучит?

Всё это было очень давно. Очень давно. И сейчас понемногу выветривается, как скалы Монтаны и Вайоминга — каждый день уносит частичку, но остов остаётся. И я уже не тот, и он уже не тот, но я ведь ему обещал, что буду любить его вечно, и буду любить всегда — а ведь и правда, я буду любить его всегда. Говорят, что, если пить много пива, то с мочой выливаются и клетки мозга — так оно и хорошо. Потому что вместе с клетками вымываются и воспоминания, и уже не надо так больно заламывать руки. Когда-нибудь, после трехсоттысячного ящика пива, я смогу сказать спокойно, "Я люблю тебя". Без истерик и реминисценций и ссылок на. Я ведь обещал, и это было нетрудно, потому что это правда.

Только вот открою ещё одно пиво. Ведь нужно быть последовательным в своих действиях. А то пока что я, умный, образованный мальчик на четвёртом десятке лет, вздрагиваю от мысли о тебе. И не стараюсь стать лучше — это мы уже проходили, за что, кстати, тебе спасибо — я ведь так старался стать лучше, ради тебя, и у меня получилось — но сейчас тихо скатываюсь в пропасть, потому что тебя нет рядом, и никогда не будет. Но, скатываясь, я всё равно люблю тебя. И буду любить всегда. Как и обещал.

Вчера заблудился в Гороховой улице. Точнее, заблудился я во многих улицах, но нашёлся на Гороховой. А в итоге чуть не оказался в Сестрорецке. Метро давно закрылось, мосты разведут через полчаса, вокруг всё безумно красиво и полная луна, но ноги меня уже не держат, а в милицию попасть не хочется. Решил пожертвовать 300 рублей и поймал такси.

Тормозит Волга, вся разукрашенная светодиодами и хромированными молдингами, как космический корабль. За рулём — симпатичный молодой парень, солдат срочной службы. Волга оказалась ведомственной, ФСБ — так что я ехал без ремня безопасности — а парень, невысокий такой, маленький, белобрысый — из тех, кто разговорчивые такие, и светятся какой-то наивной добротой. Курить разрешил, а пиво у меня с собой было; едем по самому центру, даже по Дворцовой площади проехали — смешно, но я за всё это время там так и не был* — и разговариваем — сам он с русского севера, расспрашивал про Москву, про то-се — едем, едем. Едем. едем. А я расслабился, мне хорошо, красиво так, да и поговорить неспешно приятно.

Тут парень меня спрашивает, — тебе до Сестрорецка или дальше?
Я аж поперхнулся пивом, и кашляя, сказал, — Какой к чертям Сестрорецк? Мне нужно Выборгское шоссе! — и, выходя из благодушного транса, понимаю, что мы уже минут двадцать едем за городом, и за окном только мрачные леса! ААА!!! И уточняю — Это в Питере! Внутри города!
— А, понятно. Я-то подумал, что тебе нужно шоссе на Выборг.
— Но это не шоссе на Выборг! Я знаю шоссе на Выборг!
— Разве? Ну ничего, щас развернёмся, и посмотрим — беспечно так, и с бешеным скрипом тормозов разворачивает Волгу прямо на шоссе, и уточняет — на Выборг много дорог ведёт! — Невозмутимо.

Я уже включил паранойа — всё-таки 2 часа ночи — и решил, что кровавая гэбня решила меня похитить таким экстравагантным способом. Но ещё через двадцать минут обратно показались огни Петербурга, и парень правда притормозил у дорожного указателя — сюрпрайз, сюрпрайз! — это улица Савушкина, тоже на севере города, но совершенно в другой стороне. Но ничего страшного. Он сверился с картой, сказал "Щас доедем!" и как погнал по проспектам — и правда, в итоге правильно выехал на Выборгское — свернули с шоссе в нужную улицу, попрощались — и он высаживает меня на пятачке у местного супермаркета, где на крыльце как раз курят две мои любимые кассирши и не менее любимый грузчик. И эффектно так разворачивает свою расцвеченную светодиодами Волгу, что визгом тормозов чуть ли не будит весь район. Я поднимаюсь на крыльцо, здороваюсь, и с блаженной улыбкой идиота говорю, "Мне как обычно, ящик любимого в жести". Они так странно на меня посмотрели. А я был всего лишь счастлив, что оказался наконец дома, а не в Сестрорецке или где похуже =)

Верно же говорят — язык до Киева доведёт.
А парень был действительно добрый, и смешной =)

______________________________
* я раньше думал, что она представляет собою идеальный полукруг, а когда посмотрел на плане, она оказалась какой-то неправильно-треугольной. Это повергло меня в разочарование, как любой развенчанный образ, и с тех пор я не питаю к этой площади никакой симпатии.

— Многогрешная раба Елена, — представляется дама с младенцем. — Я местная, из Чебаркуля. Камушки с могилки отрока вылечили меня — грыжа межпозвоночная рассосалась. Что делала? Кушала земельку, пила воду, грызла камешки. А это мой внучок, — поднимает ребенка. — Недоношенный родился, слабенький. А водичку, настоянную на камушках, попил, камушки пососал — и видите, какой богатырь!

Весь сон разума здесь — http://mk.ru/social/publications/328299.html

Орден иоаннитов (Иоанниты, Мальтийский орден, Орден госпитальеров) — Самый древний католический монашеский орден. Основан в 1023 году (по другим данным, в 1070 году). В 1798 году войска Наполеона Бонапарта захватили Мальту. После жестокого поражения орден перебрался в Россию под покровительство Павла I, который специальным манифестом принял на себя звание великого магистра ордена, а главной резиденцией госпитальеров объявил Санкт-Петербург.

И что из этого получилось:

C проведением Северной железной дороги станция Мга, находившаяся на 30-й версте от столицы, начала застраиваться дачами. Однако дачникам приходится терпеть от непрошеных гостей. <...> Появились иоанниты и иоаннитки, бежавшие из столицы. Эти отщепенцы занимаются вымогательством у крестьянок и дачниц под самыми нелепыми предлогами. На днях иоаннитка, называвшая себя "женой пророка Варуха", продала за несколько рублей одной из крестьянок села Погорелово ветку древа, на которой ангел поведал иоаннитам скорую кончину мира. Муж крестьянки, вернувшись с полевых работ, узнал о покупке, и так возмутился, что, отыскав "жену пророка", бил её веткой до тех пор, пока та не вернула деньги.
(c) "Петербургский листок", 31 июля 1909 года.

— Скажи, что любишь меня!
— Не знаю... это так сложно.

Эта сцена, пожалуй, самая прекрасная во всём фильме.

— Отойди, я буду бросаться вниз!

Одно из самых прекрасных ощущений, это обречённость. Смотришь так со стороны на себя, и думаешь, "Киса, а ты ведь скоро сдохнешь". Смотришь на других, радуешься за них, что они останутся. И не страшно прошлого, и плевать на будущее. В некотором смысле, обречённость — это свобода. Свобода от всех этих условностей, что курить вредно, переходить Невский проспект на красный свет опасно, а поссать в подворотне карается штрафом. Каждый раз, когда просыпаешься, новый день как подарок. Разве это не прекрасно?

Да и христианство о том же твердит — смирение, смирение. Вот я вам, смирился. Только не заставляйте меня кушать чёрствые хлебушки и целовать всякие цветные картинки. Ведь, когда я сдохну, и кресты и картинки исчезнут так же, как и каналы Петербурга, и московский Кремль, и лица друзей, которые мне куда как более дороги. В этом я грешен — да, люблю людей. Разных. Зато искренне. Люблю не в том смысле, что "влюблён" — для этого есть только один человек — а просто так, как-то так, сам не понимаю как, но люблю. В общем, всё это сложно, и, пожалуй, отпишусь стандартным "я москвич, мне можно", и "хуйня случается".

Ну вот, опять я развёл слюни-сопли.
Надо срочно пойти кого-нибудь поненавидеть.

Если ты хороший человек, если у тебя уютный и приятный дом, там обязательно заведутся призраки. Хорошие призраки заводятся в хороших домах, а плохие — в плохих. Отличить хорошего призрака от плохого очень просто — плохого призрака ты боишься, а хорошего нет. Есть ещё нейтральные призраки, но их обычно вообще не замечают, и списывают на их счёт случайно разбитые тарелки и непарность носков. Они горестно вздыхают, и переходят в соседнюю квартиру, в надежде, что их там наконец заметят. Увы.

Катя вот рассказала, что девушка, которая у неё раньше жила, видела у неё двух призраков. Чёрный человек и котёнок по имени Революция. Просыпаешься среди ночи, а у кровати стоит чёрный человек в скорбной позе, а по одеялке прыгает котёнок Революция. По-моему, забавно. Значит, хорошие призраки. Правда, к сожалению, из катиной квартиры они давно ушли. По свидетельству той же девушки, которая их видела, через несколько недель котёнок Революция ушёл, не прощаясь, а чёрный человек вежливо попрощался, и тоже ушёл.

Я часто спал в той комнате, где гостили чёрный человек и котёнок Революция, и ни разу никого не видел. Жаль. Думаю, котёнок с таким именем должен быть очень прикольным, тем более что он призрак, и никогда не вырастет в вальяжного развалившегося на подоконнике кота. И даже жалко их как-то — скитаются в вечности, по разным квартирам, по разным снам, среди всего нашего невротического московского бомонда — чёрный человек и котёнок по имени Революция. Никогда не стареют, никогда не взрослеют. а только видят бесконечную цепь охуевших похмельных еблищ, нескончаемую вереницу шкафов-купэ, подвесных потолков, и итальянских кухонь. И так идут они — чёрный человек, и котёнок Революция, и осенним ледком похрустывают звёзды, и сияют рождественские галактики, и немеет чёрный космос.

— А что же с нами будет? — спрашивает, подпрыгивая, котёнок по имени Революция.
— Не беспокойся, всё будет нормально! — отвечает чёрный человек, и ласково гладит Революцию по спинке.

Хрустит Полярная звезда.

— А мне нравится вот та квартира, где огонь горит! Давай зайдём туда?
— Так... Тимирязевская улица, сталинский дом... Ну, давай, навестим.
— Ура! Ура! Я вижу, там спит маленькая девочка!
— Революция, успокойся! Ты же её напугаешь!

Но, пугаются их, или нет, чёрный человек и котёнок Революция никогда не расстанутся. Они приходят и уходят, и будут всегда, как всегда были призраки, люди и революции, как всегда было всё, и как всё будет всегда — ведь им нечего бояться, незачем чего-то опасаться или к чему-то стремиться — им всё незачем. Чёрный человек просто встаёт над постелью спящего человека, и смотрит на него, а котёнок Революция по постели прыгает, по привычке всех котят. Некоторое время, если им нравится дом, они там живут. Наблюдают, как люди едят, как умываются, как смотрят телевизор, как разговаривают по телефону. А потом они уходят. И это будет продолжаться вечно, пока есть человечество.

А после человечества не останется ничего. Будет скушно. Иногда чёрный человек будет притворяться спящим, а котёнок Революция будет на нём прыгать. Потом, якобы проснувшись, чёрный человек будет гладить Революцию по голове, ерошить ушки, и вздыхать. Звёзды будут похрустывать серебром в бескрайней черноте, а котёнок Революция будет едва слышно мурлыкать, вспоминая Москву, где было так много всего интересного.

Давайте поиграем в страшилки. Вот, скажем, довольно известная история: 23 января 1959 года из Свердловска вышла группа из девяти туристов, известная как "группа Дятлова", в маршрут по уральским горам, и пропала без вести. Поиски дали следующие результаты — внимание, господа сыщики! — была обнаружена палатка на горе. Вся еда, все вещи и ценности были на месте. Палатка была застёгнута, но разрезана с противоположной стороны, так что мог пролезть взрослый человек.

Возле палатки были обнаружены следы, ведущие прочь — некоторые от босых ног, некоторые от ног в носках, некоторые от ног в обуви. Пройдя по следам, поисковики нашли трупы всех девятерых — двое только в трусах, остальные в одежде. По заключению экспертизы, почти все замерзли насмерть, кроме троих, которые погибли от, цитирую, "переломов ребер, обширных кровоизлияний в сердце, вдавленных переломов костей черепа". Трупы были обнаружены вокруг потухшего костра. По положению трупов было понятно, что они пытались доползти обратно до палатки.

Самое интригующее — никаких следов, кроме следов погибших туристов, не было найдено — ни зверей, ни людей. Местные жители, которых подозревали в убийстве туристов, твердили про то, что на ту гору ходить нельзя, и вообще на местном наречии манси она называется "гора Мертвецов".

Ну что, господа, какие у нас будут версии их гибели? Я голосую за ведьму из Блэр.

— Должен ли писатель "идти в люди" — и если да, как это лучше сделать? Ваше мнение?

— Начинаю разрабатывать сюжет своей третьей книги. Это будет роман на тему “Последний человек на земле”. В связи с этим вопрос: какие еще есть книги на эту тему? Из подобных книг я читал только “I am legend”.

— Молодая девушка Алиса уходит из дома после очередной ссоры с мужем. Идя по дороге, она замечает бездомную женщину, которая сидит, облокотившись о здание.

— Когда мировой кризис грозит отправить в Ад всё человечество, Они выходят на арену борьбы. Их называют Избранные. Их жизнь и миссия окутаны страшной тайной. Только последний из них довершит усилия всех. Почему темные силы ополчились против него? Об этом бестселлер "Избранный".

— Пусть мощная птица ЖЖ на своих жужжащих крылах принесет вам еще больше читателей и познакомит с новыми авторами. Всем успехов и счастья! Ура!

Особенно порадовал оборот про бездомную, "облокотившуюся на здание". И "птицы жужжащие крыла", конечно. Ну это так — ерунда. Натырил эти цитаты с ЖЖ, с сообщества писательского клуба. Хотел поиздеваться, но, пока читал и копировал, сам растерял все свои мысли и образы и виденья. А в тот момент, казалось, что — смешно. Хотел просто поделиться весельем. Не получилось. Стало грустно. Потому что я так не умею.