Самый верный способ вогнать в зевоту самых преданных друзей — начать рассказывать про свои сны, но про этот я расскажу, чтобы хотя бы самому не забыть.

Снится мне, значит, что за копейки я прикупил старых оборванных книжек, и одна из них — совершенно неизвестная книжка Зинаиды Гиппиус. Вручную склеенная, без обложки и названия, и даже с картинками — собственноручными рисунками Зинаиды, и я принимаюсь её читать. Сон до того ясный, что я даже помню содержание: какой-то мальчик, графский сын, идёт по этапу в советские 1930-е, и урывками вспоминает своё детство в дореволюционном Петербурге. До того мне запала в душу эта книжка, что потом даже специально посмотрел в википидеии — да, Зинаида Гиппиус была родом из немецкой дворянской фамилии von Hippius, хотя я раньше почему-то был уверен, что она была еврейка.

И такие ломкие пожелтевшие страницы... И как теперь его расшифровать, этот сон? Обычно сны я расшифровываю на счёт раз — либо переваривание полученных за день впечатлений, либо символический анализ и прогноз собственной судьбы, либо воспоминание о детских травмах — а здесь я совсем озадачен.

Может, раздобыть её книжек, и почитать? А то стыдно признаться — не читал ни одной.

Священников я называю попами, конечно. Они умеют лечить рыцарей, и обращать бойцов противника в свою веру (то есть, на службу мне). Глупые, глупые рыцари, или копьеносцы, или лучники — если воин не очень ценный, я его тут же сам и убиваю, чтоб не мешался под ногами, или отправляю в разведку без намерения как-либо спасать — всё равно не жалко. Он сам дурак, что купился на бла-бла-бла от благообразного старика в балахоне.

Чужих попов я ненавижу — нет ничего хуже, если у тебя элитарные рыцари, ты на их обмундирование и убойную силу кучу золота извёл — и вдруг становится на одного меньше, а у врага на одного больше. Именно поэтому попов я больше всего боюсь и наиболее яростно уничтожаю. Для этого надо создать побольше дешёвеньких бойцов, и бросить кучно на попа — поп погибнет, а если кого-то из моего быдла и обратят во вражескую веру, то невелика потеря.

Иногда забавно получается — война попов. Скажем, через реку пытаются каждый в свою веру обратить. У меня пять, и у врага пять. Одного из моих переманили — оставшиеся четыре бросают заниматься чужими и начинают переманивать своего обратно, а тут чужие ещё одного переманят, и становится уже три против двух, и тут я громко говорю "Блядь!" и вслух проклинаю все мировые религии. А если мне удаётся чужого переманить? Хе-хе, разумеется, я тут же его убиваю, пока его не переманили обратно. Опять же, он сам дурак — см. выше про доверчивость к старикам в балахонах.

Ещё забавно получается — если чужого ценного воина в свою веру обратишь, он тут же на товарищей бросается — агрессия стоит по умолчанию — а те тоже бросают осаждать башни или крушить стены, и дружно оборачиваются против своего вчерашнего товарища, причём все, дружно, чтобы поскорее прикончить. Смешно и грустно видеть — фигурка-то та же самая, только цвет поменялся. Иногда пытаешься его вывести к своим, подлечить (опять же, добрый дядя в балахоне), ну, и отправить в безнадёжную разведку.

А ещё мне нравится устраивать кровавую баню. Бывает, скопится у врага человек 20-30 безоружных крестьян, которые впали в тупку — а тут отряд моих рыцарей проскакивает мимо — о, что начинается! В наушниках сабель звон, и душераздирающие вопли умирающих — мужские и женские, и очень скоро — поле в скелетиках. Или иногда удаётся отследить тропу, по которой они за лесом или за едой ходят, и поставить мобильный отряд без приказа нападать — а то убегут — и когда подходят близко, рубить в капусту. Рубишь их, рубишь, а они всё идут и идут, послушные своему программному коду.

Давеча один король меня реально выбесил. Во-первых, он был фантастически туп (отгородился от меня стеной и дал мне развиться, пока я по-тихому на окраинах его же собственного острова осваивал золото и лес, и даже строил фермы), во-вторых, у него была армия попов. Попы у него ходили строем, как ветераны по Красной площади. Достал он меня; я специально сохранял "обращённых" его рыцарей, чтобы он потом от их же руки и погиб — специально уничтожал по очереди все его постройки, чтобы ни следа не осталось на виртуальной карте — но не удалось мне это мщение — когда бывшие "его" рыцари были готовы исполнить приказ и казнить его, он покончил собой. Так досадно было.

Люблю я такие игрушки — дают пищу воображению, да и параллели с реальной жизнью. Модели поведения.

Рассказ получился на три с минусом.

Когда-нибудь мы проснёмся в огромном старинном заброшенном доме. На последнем этаже, в мансарде, среди опилок и нераскрытых кладов. В выбитых окнах будет алеть драматический закат над бескрайним морем ржавых крыш, а ты привстанешь на локте, и спросишь, "Ну, и какой у нас план, мистер Фикс?".

Впрочем, так писать неправильно, потому что "ты" — это я, а "я" — неизвестная величина, обладающая биологическими параметрами homo sapiens. Поэтому уже земной, нормальный я сразу же спрошу тебя, "Как тебя зовут?", а также "Где мы?" и "Почему ты молчишь?" Только потом мне придёт в голову посмотреть, во что я одет (правильный ответ — ни во что), и есть ли рядом одежда (есть). Ты, разумеется, будешь стоять у слухового окна, скрестив руки а-ля Байрон у берегов Греции, пока я буду натягивать белую тряпочку, раньше бывшую футболкой, и отвратительные свинцового цвета джинсы.

А "ты", с кого таким ложным образом начался рассказ, разумеется, будешь одет в чёрные штаны с лампасами, и спортивную куртку с каким-то логотипом — извини, я не читаю всё что написано где ни попадя — и какие-нибудь кроссовки, больше похожие на засохшие какашки. Чёрт, надо же тебя как-нибудь назвать... Допустим, Адольф-Густав-Фридрих фон Ойленштайн. Люблю давать имена, мне только волю дай. У меня в детстве была книжка, "Привидение замка Ойленштайн", и с тех пор название запомнилось.

Впрочем, хотелось пить.

— Адольф-Густав-Фридрих, у нас есть что-нибудь попить?

Молчание. Созерцание. Скачет галка по жестяным листам. Жужжит муха. Натягиваю ботинки.

— Ты как хочешь, Адольф, но я за пивом. Потом подумал, и специально по-пошлячески переделал, — за пивОм, ца-ца. Тут же самому стало противно. Поскорее побежал к выходу — интуитивно помнил, где люк, спускаться в парадную с громадными резными дверями и литыми балюстрадами пролётов — шесть этажей, как же они ходили по ним в блокаду? — дрык-дрык-дрык каблуками по ступенькам, пробежал кариатиды и горельефы на темы Троянской войны, вышел на панель. Сумерки, о, блаженные сумерки; магазин рядом; два пакета в жести и стекле, одно тут же, на зависть завсегдатаям, чуть ли не сразу, едва прерываясь на сигаретку.

Дом весь какой-то неживой. Ни стука, ни огня. вверх, вверх, и все демоны блокады шепчут в уши ужасы — ору, "Густав! Адольф! Как там тебя! Спускайся!", и гулким раскатываются крики. В пятом этаже слышу шорох какашечных кроссовок. Без сил, присел на белокаменную ступеньку, отпил из горла. В том Ленинграде за такой груз могли и убить. Глоток. Проясняется сознание. Кто этот Адольф? Откуда? Что я вообще делаю?

— Думаю, нам нужна еда и оружие, — говорит Адольф; его кроссовки совсем не производят шума. Он пробует плечом одну квартиру, другую; третья раскрывается. "Пошли". Длинный коридор. "Кухня либо в начале, либо в конце, в зависимости от того, в какой период построен этот образец исторической застройки Петербу..." — "Тсс!" — Хрустит столетний паркет, в пустые окна залетает ветер. В конце коридора обнаруживается кухня. Он сразу же находит чей-то схорон с консервированной ветчиной, и головой углубляется под раковину, посмотреть нет ли там ещё чего. Я шарю по шкафам в поисках посуды — безнадёга — но нахожу фарфоровую тарелку и вилку нержавеющей стали.

Адольф-Грубер фон Вольфенштайн вылазит из-под раковины, и впервые за это время улыбается. Хоть и чумазая, его морда на секунду озаряется улыбкой, за которую я отдал бы весь фарфор в мире, включая императорские сервизы Зимнего дворца, но тут же гаснет.

Я ем ветчину с фарфора вилкой; Адольф руками из банки; мне кажется, что, наверное, ему нужно помыть руки, но у таких, как он, руки всегда чистые, губы всегда горячие, а плечи всегда крепкие, так что незачем беспокоиться, разве что об наступающей зиме, потому что мне кажется, что мы и так проведем с Адольфом фон Метценгерштайн многие годы; я нарочливо изящно подцепливаю вилкой кусочки ветчины с настоящего, хоть и советского, фарфора, а он — залезает в банку длинными тонкими костлявыми пальцами со смозоленными костяшками и жёсткими выступающими ногтями; и всегда бы светила луна в разбитые окна, и всегда бы крошилась штукартурка под ногами на столетних паркетинах; но он что-то услышал, замер, прошептал, "Тикаем!", и мы побежали — точнее, я за ним, стараясь ступать так же неслышно, как он, и не греметь пакетом с банками пива ("На край, хорошая праща получится, если размахнуться"), в квартиру этажом ниже, по-кошачьи, пока в парадной сипели пьяные пропитые голоса, громко спотыкавшиеся о ступеньки; "и сердца трепет хладный", некстати подумал я, "и мук терзаний звон", — потом бегом, бегом, и гулкие проклятья в эхе умершего дома — мимо кариатид, на панель, и в первый же переулок, к набережной канала — сели у воды, перевели дух.

— Хотелось бы быть с тобой всегда, Адольф.
— Не получится. Мне щас на вокзал надо. Скоро будут приходить утренние поезда.
— Знаю, Адольф.
— Не зови меня Адольф. Зови Мишей. Меня так все кличут.
— Хорошо, Миша, не буду. Хотя Миш много, а Адольф один. Адольф-Густав-Фридрих фон, кажется, Шелленберг. Или Вольфенбах. Или... А-а-а, у меня такая книжка в детстве была — фон Ойленштайн, вот. Миш много, а Адольф-Густав один, и это ты. Ну да, пафос-хуяфос, но что поделаешь. Я вот одну девушку назвал Матильда-Клотильда-Брунгильда фон, кажется, Гогенцоллерн, так она до сих пор мне звонит.
— Не заговаривай мне зубы.
— Да ебал я твои зубы.
— Хех... Пиво есть?
— Есть. Я его всё сберёг.
— Купи себе медаль.
— Да мне и орденов хватает. На, держи.

. . .

— Мне пора.
— Утренние поезда?
— Угу. Самые жирные, закачаешься.
— Ну да, все сонные, едва чего соображают, бери — не хочу.
— А ты шаришь.
— Да про это во всех газетах пишут.
— Умный, бля.
— Угу.

. . .

— Адольф, не ходи туда, а?
— А куда же я?
— Посиди просто, здесь вот, хоть ещё десять минут. Не уходи.

Набугриваются желваки; Адольф смачно плюёт в воду.

— Нее, братан, мне нужно идти. Ты уж извини. Дай я тебя обниму.

Обнимаемся, как две напряжённые струны — жёсткое и горячее под тонкой тканью — отстраняемся; — "Пиво хоть с собой возьми, герой Финляндского вокзала" — возвращается, берёт, смотрит в глаза; я и так знаю, что уйдёт, и смотрю спокойно. Машет рукой.

Уж сколько их туда упало.

Старая, как мир, игра — Вы отвечаете в комментах, а я даю вам семь слов, которые ассоциируются у меня с вами, или не даю — если ничего не ассоциируется.

Вот Женщина_рода_Шу дала мне такие:

1. Корабль. Ну, это просто. Корабль это идеальная аллегория человеческой жизни. Мощный, красивый, изящный, уверенный в себе, он может много лет исправно служить другим, а может попасть в несчастье и превратиться в заржавленный остов на дне. Это совершенно непредсказуемо, и тем заманчиво. В кораблях — точнее, пароходах — воплощалось всё самое красивое, всё самое роскошное, что было на тот момент, но, спустя лет 20-30, беспощадно сдиралось и распродавалось, а сами они шли под резак — опять же, точное соответствие с жизнью. Их создавали, ими восхищались, ими пользовались, их уничтожали.

Да и у кораблей есть человечески характер — некоторые уходили на дно моментально, со всеми пассажирами, а некоторые держались до последнего, пока все, кто могут спастись, не спаслись — и только после этого с утробным гулом уходили под воду. Открытое море — неизвестность, и все мы в нём пароходы — как-то так, ведь пароходы неизменно приходят друг другу на помощь, если беда, независимо от флага, религии или языка. На море проявляется высшая человечность, ну и подлость тоже, но об этом не хочется думать.

2. Архитектура. Это язык прошлых поколений, только с той разницей, что картину можно свезти в музей, пьесу сыграть миллион раз, а дом, он как стоит, он так и будет (или не будет) стоять. Это каменная память истории, и как же мне жалко тех, кто столетний дом считает "трущобой". Ведь там жили люди, и с ними всё случалось — боль, ненависть, предательство, любовь, ведь это гораздо ценнее кирпичей и балок. Дома — это продолжение нас, и как они строятся, это отражение нас, людей. Дома — наши тени, и как же жестоко обращаться с ними, как с вещами. Нет смысла говорить о том, что всякая власть непременно стремится увековечить себя, любимую, в архитектуре — плохо то, что архитектура сейчас как искусство уже умерла. Её место заняла индустрия. И "современное искусство", которое больше призвано шокировать и привлекать внимание, чем создавать уютную обитаемую среду улиц и площадей. Современная архитектура, со всем своим стеклом, как бы наигранно-кокетливо говорит — "Смотрите, какая я хрупкая, я здесь совсем не навсегда, я так, заскочила, посверкать и исчезнуть". Грустно это.

3. Старое фото. Я постоянно стараюсь прожить не свою жизнь, и старые фото — как пропуск в тот мир, ведь воображение не бесконечно, а словесные описания несовершенны. Если вглядеться в детали, в складки одежды — можно услышать шорох ткани, ругань фотографа, цокот копыт на мостовой за окном, крики разносчиков газет; если вглядеться в глаза, в руки — открывается совершенно отдельный мир, в который так непреодолимо приятно проваливаться. Вообще, the ultimate movie на эту тему — "Про уродов и людей", со всем блеском и нищетой, и не только внешней. К этому фильму едва ли можно что добавить.

4. Слякоть. Ерунда. Нормальные зимние ботинки (спасибо друзьям), и нет никакой слякоти. Правда, именно благодаря худым ботинкам и слякоти и познакомился с человеком, которого до сих пор люблю, но мы не будем в это вдаваться.

5. Хольстен. Единственное пиво, от которого меня не тошнит. Правда, последнее время и от него тоже тошнит, но я уверен, что от других сортов тошнило бы много хуже и больнее.

6. Депрессия. Смирился уже, что это моя среда обитания по умолчанию. Слишком много факторов сошлось, чтобы безвозвратно ввергнуть мою тушку в царство безнадежности, мрака, уныния и отчаянья, но зато иногда она принимает разные оттенки — сегодня такая депрессия, завтра сякая депрессия — хоть какое-то разнообразие. Пытаться победить бесполезно — можно лишь сдерживать, как варваров на границах Римской империи — и то, неизвестно, насколько долго. Над депрессией можно иронизировать, можно смеяться, можно издеваться, но она никуда никогда не денется. Это как отдельный игрок на поле, как джокер, который всегда в колоде, но вне правил. Или как крест, который нести и нести — потому что если сесть на антидепрессанты, можно 1) превратиться в жизнерадостного идиота, 2) сойти с ума и поубивать кучу народу — то есть, в обоих случаях, потерять себя — а это самое страшное. Лучше уж помучиться пару десятилетий.

7. Религия. Костыль для ущербных и умственно неполноценных. Ну, там, до кучи, пережившие всякие травмы, преследуемые кошмарными снами, и т. д. Все, кто сами не справляются, бегут именно в религию. Туда вообще бегут все, кому от чего-то ссыкотно. Считают, что будут соблюдать обряды, делать то и не делать это — и будет им счастье. Иногда срабатывает, по эффекту плацебо, или, чаще, по эффекту самовнушения. Ну, и, конечно, активность височных долей мозга влияет — у кого она на нуле, тем похуй, а кого она развита, те трепещут. Недаром же стреляются именно в висок. Бога застрелить хотят.

А вообще, пусть кто верит во что хочет, лишь бы другим не навязывали. Своих богов другим раскрывать вообще вредно. Они от этого испаряются, и превращаются в картинки в дешёвых книжках. Глупо получается.

А из сегодняшнего вечера запомнится разве что сказочное небо над Выборгским шоссе, и неполная луна над Петроградской стороной. Были какие-то остроумные мысли, красочные сравнения, когда смотрел сквозь стекло на Каменноостровский проспект — но всё выветрилось, потерялось в кассах пригородного супермаркета.

Да и кому это нужно? Все тысячелетия заполнены этими гениальными соображениями, невероятными парадоксами, шикарными метафорами — и что? Уносит ветром, как сегодня, развеивает пеплом сожжённых библиотек, смывает пронизывающими ветрами на древних мостах — да и не нужно это всё никому, разве если развлечь ум на пару минут. А если на подольше — то это уже религия, а этой радости у нас и так до сих пор по уши, сотни тысяч конфессий, где каждый "пророк" пиздоболит что он хочет — но, самое смешное — и они не вечны, отнюдь не вечны — все их развеивает ветер времени и метания разума.

Это такое общее ощущение от мироздания — что нет смысла ничему придавать окончательного значения, ведь всё равно пройдёт время, и в лучшем случае вчерашняя истина окажется среди экспонатов музея занимательных чепуховин, а в худшем — от неё не останется и следа.

Если задумываться на эти темы, можно ощутить в пальцах течение реки времени, реки забвения — и это настолько прекрасное чувство, что пропадают всякие стремления что-то отстаивать, за что-то бороться — но нельзя впадать в эту нирвану... Это же что-то типа добровольной безболезненной кастрации — нет, господа, нет! Нужно сражаться и оборонять, защищать и нападать! И рубиться, разъяряться, драться!

И — думать.

Как меня бесит, когда в конце какого-нибудь креатива пишут:

© Copyright: Ваня Пупкин, 2009
Свидетельство о публикации №389342978

Такое ощущение, что дитятко слепило куличик, и гордо всем заявляет, размахивая ведёрком, "Мой куличик! Никому не отдам!" — как будто он кому-то нужен, этот куличик. Или хуже того — это свидетельствует о том, что человек своё "Творчество" воспринимает всерьёз — это уже пограничное состояние, впору доктора Айболита звать, Тайленолом кормить. А то так недолго и до бездны безумия докатиться, когда даже самоё себя начинаешь всерьёз воспринимать. Ужас, ужас.

Самое смешное, что такой куличик и читать-то не хочется.
Потому что возникает вопрос — для кого лепили-то?
Для себя? Вот сами и читайте =)

Не нужна мне сейчас депрессия. Помните советский мультик, на тему "Как мыши кота хоронили"? Точного названия не помню, но там мыши коту похоронную процессию устроили, чтобы разжалобить его хозяйку, которая его выгнала, за то что он их не ловил, и она тоже плакала, но мыши завезли кота в болото, где на него стали прыгать лягушки, и квакать, а кот не вытерпел и заорал "мяу" и вскочил и раскидал всех лягушек, а потом вспомнил, что он "умер", улягся обратно, нашарил лапкой мухомор, поставил себе на живот вместо свечки, и изобразил умерший вид, но хозяйка раскусила обман мышей, а чем кончилось, не помню, но, кажется, грустно и для мышей, и для кота — только лягушки, как всегда, распрыгались кто куда. Не нужна мне депрессия, но пиздец как грустно. Не знаю, к чесу этот мульт вспомнился, но как-то в тему, что ли.

"Штандартъ", яхта Его Императорского Величества Николая Второго.
Нарочно нету фото интерьеров — они гораздо скромнее,
чем на пароходах того времени, таких как "Титаник" или "Лузитания".
Фото интрьеров здесь.



view

view

скользящие призраки бездны... тени ушедших мечтаний... последние отблески мерцающих звёзд... таинственные провалы мёртвых окон... зловещее эхо в гулких залах заброшенных особняков... бледная луна в рваных лохмотьях полуночного неба... безнадежные стенанья одинокой души... беспощадно растерзанные чувства, горькое разочарованье, и едва слышный, как шорох осенних листьев, лепет попранной надежды... ледяное отчаянье и пропасть безысходности... отстранённое, презрительное безразличие в манящих очертаньях мёртвых ресниц... леденящая душу изысканность тлена и греха... безответность и падение, отречение и обречённость, неизбежность, и тщета... небрежение и конечность... хрупкость и преходящность, неизбывная смертность, и трепет последнего дыханья в морозных проспектах, в заснеженных островах, в необратимых мостах, в эфирных хороводах богов и богинь... бесконечно далёкое, недосягамое миганье маяков, и их обманчивая вечность...

Это так, упражнения в стилистике. Хм.

Когда тяжело и гнусно на улицах Петербурга, и рядом, в недоброй осенней слякоти, крадётся панический страх, я смотрю на фасады, и начинаю рассказывать воображаемому слушателю, к какой эпохе относится тот или иной дом, и как это определить, по каким пропорциям, по каким элементам декора, с точностью до десяти-двадцати лет, когда и для каких целей был построен — и помогает. Как в романе Стивена Кинга, когда на мальчика надвигалось чудовище, а он начал выкликать ему в лицо вслух названия видов птиц — и чудовище неожиданно отступило. Я этот роман читал очень давно, но образ работает, это да — "лабаз или каретный двор, 1790-1810, характерные проёмы проездов"; "доходный дом 1890-1900, громадные эркеры и балконы"; "пятиэтажный доходный дом времен Достоевского для мещан или вообще, меблированные комнаты или нумера — нет балконов и декор однообразен, окна невысоки"; "казённый дом времён Екатерины — строгое лаконичное оформление и огромные по тем временам окна, возможно, гимназия или департамент"; вообще, в этом что-то есть, особенно когда очень сильно хуёво.

Сегодня понял, почему Загородный проспект, который на самом деле в самом центре города, так назвали — потому что там строили всё такие же дома, (самый старый из замеченных — 1850-е), но с отступом от красной линии, а в промежутке — огороженные сады. Немного их осталось, но принцип просматривается. Особенно между Технологическим институтом и Витебским вокзалом. Наверное, моду с московского Садового кольца переняли, не иначе. А я-то раньше мучился, отчего Загородный проспект — Загородный.

Вот, прокричал это в лицо призракам, и стало легче.
Не всегда эти заклятья работают, но чаще срабатывают.

А друзьям — обычно неинтересно про всё это слушать;
я им вякну пару раз про карнизы и фронтоны, и замолкаю.

Устроил неделю назад истерику; подорвал всё, что можно было подорвать — единственно, маму с тех пор успокоил, что, типа, "раскаиваюсь" — зачем старушке лишние страдания? — а в остальном истерика так и продолжалась бы, если бы не сразил острый приступ панкреатита. Это когда у вас в животе поселяется маленький злющий ёжик и кусает вас за кишки каждые пять-семь минут, а вы лежите в позе звёздочки, и даже если выпьете стакан воды, вас тут же бурно тошнит.

Сегодня случилось несчастье — я наконец перенёс этот приступ, и истерика понеслась дальше, задорно игогоча, бодро стуча копытами — а также впервые зашёл в дневник, подсчитал отписавшихся и антипатии; хотел, типа, извиниться, но передумал.

Опустим подробности — сегодня снова смотрел на Исаакий, был на почтамте, кушал свиную отбивную в гастарбайтерской закусочной у Пяти углов — хотя, "кушал", это громко сказано — отпилил кусочек и съел, а остальное — отбивную с грибами и томатами, запечённую в сыре с оливками, а также рис, облитый вкуснейшим чесночным соусом, и с гарниром из квашеной капусты, — пожилая вечно простуженная казашка так и унесла нетронутыми. Ну, не шмогла я. Бывает.

Проводил Добромыслова в метро, собрался сесть в поезд на Технологическом, но перепугался, что уж больно народу много, да и поссать приспичило, вот я и выскочил наружу, — думаю, найду кафе, чай, не Кузьминки, попью пива, позвоню кому-нибудь, а то ссать на панели — как-то некультурно... Блятть! Я обегал Бронницкую и Серпуховскую улицы, а также весь Загородный проспект от Технологического, мимо Витебского вокзала, до угла с Гороховой, потом по Гороховой всю дорогу до Фонтанки — и ни одного кафе! Ни одного! Точнее, было два, но у одного стояла милицейская машина с включенной мигалкой, а у другого курила официантка с таким видом, будто её недавно из штрафбата уволили — а в третьем нельзя было курить и орал телевизор.

А я, на секунду, в летней рубашечке поверх маечки, да ещё рукава засучены, чтобы все видели мои мужественные тощенькие запястья — думал спустить рукава и застегнуть на пуговки, "Но нет", думал я, "Хуй вам, а не рукава! Пусть вы все в уютных куртках и тёплых пальто на пронизывающем ледяном ветру, но гувхи не сдаются, и будут рысью мчаться по Загородному проспекту, по осеннему Петербургу, в поисках вывески "Кафе", с засученными рукавами, и ебись оно всё кониками!".

Правда, на Гороховой меня уже била крупная дрожь, но с телевизором в единственном там кафе-шаурма-кура-гриль я смириться не мог. Уж лучше сумеречное небо, безразличные фары автомобилей, ужасающий невский ветер, и мрачный хор фасадов, чем — телевизор. Как там было у Гликберга? "И кошка, мрачному предавшись пессимизму, трагичным голосом взволнованно орёт" — вот-вот, в самый раз.

И тут — поганейшая вывеска. С пошлейшим текстом. Знаете, такое сюсюканье, типа, "Осетинский дворик", или "Армянский садик", или "Абхазский огородик", что-то в таком духе. Я понимаю, что либо через десять метров по панели Гороховой я околеваю, либо вхожу в этот Нагорно-Карабахский анклавчик, и, может быть, спасусь. Боже, сколько там было пафоса... Навстречу бросился мэтрдотель, с неприязненным вопросом, "Чего бы вы хотель?" — "Поужинать и выпить кофе". Ах, они с меня глаз не спускали. Обращение хамское — простуженная казашка у Пяти углов просто мать Тереза по сравнению с ними — ну да хуй, "Жюльен, кофе, и два пива" — это чтобы посидеть подольше, обогреться, поговорить с Москвой. А они так недоверчиво смотрят, думают, пришёл тут тип. Даже когда сдачу принесли, раскрыли книжечку, и нагло так смотрят, сколько на чай дадут. Нет что бы там улыбнуться, или ещё чего — лазерный взгляд на книжечку. Пиздец. А мне было похуй. Главное, отогревал руки и ноги, кушал сраный пересоленный жюльен, и отпивал кофе, которого мне вообще никогда нельзя. Смотрел в окно на набережную и фасады пушкинского времени. И звонил в Москву. И в Петербург. А потом — пиво. Немного.

Господи, боженька, как же я устал. Я больше не могу. Вот три станции метро пешком в полураздетом виде назло петербуржцам, это я могу. Моя ненависть — как реактивный двигатель; любовь что-то поиссякла. Да и была ли? Хуй знает. Голоса в трубке, буквы на экране, разрозненные воспоминания, как неполный комплект шахмат, и вместо недостающей пешки колпачок от Дихлофоса, а вместо валета пик — дисконтная карта из местного супермаркета; всё это как-то неправильно, как-то не складывается, и я знаю самое главное — никто не виноват; виноват только я, со своими ебанутыми на весь череп мозгами.

А жюльен всё-таки пришлось собирать из раковины бумажными полотенцами. Так и не переваренные грибочки. Собрал, и в унитаз. Я же мальчик воспитанный.

Когда сказал маме, что за религиозные чувства отвечают височные доли мозга, и что они более развиты у женщин, а у меня они вообще не работают, и что я специально ходил на причастие, кушал чёрствую булочку, отпивал дрянного вина и целовал железяку, только чтобы её порадовать — она бросила трубку.

И не перезвонила.

Что ж, иногда так приятно сжигать мосты. Прав был мальчик — я "страшный человек", и могу быть ой как жесток. А чего вы хотите? Мама, папа, мальчик, и кто там ещё? Это вы меня родили, воспитали, если это можно назвать воспитанием, иными словами, вы меня создали. Пытались ещё корёжить под себя. Переделывать. Как китайского карлика, которого засовывали в вазу, чтобы вырос посмешнее. А получили большой жирный хуй. Папа-то ладно, я его раз в два года вижу, раз в три года звоню, а вот мама получила. Ах, зверь, тиран и монстр? Да нахуй пройдите, а. Засуньте себе своё блядское православие поглубже в жопу. Мальчик тоже получил от души — не могу я так больше жить, как растение, между телевизором, компьютером и мобильником. Всё, заебало, всё, аллес капут, не могу я больше так, всё! Извини, дорогой, но всё. Твоей вины нет, твоя половинка красной карточки осталась неиспользованной. Впрочем, у тебя ещё есть шанс придти пьяным в жопу, и закрыть счёт.

Какое-то дьявольское удовольствие в том, чтобы наконец называть вещи своими именами. Что ещё рассказать? Извините, но я придержу немного на потом. Пусть останется. Я ещё много чего могу рассказать.

Сука, блятть, всё, пиздец! Заебало! Депрессия что пиздец, был бы пистолет, застрелился бы (но его нет). Даже повеситься хуй получится — потолки натяжные, люстры нет. Я больше так не могу, не могу, не могу! И даже на телефоне деньги кончились, даже не позвонишь никому, и, ссука, холодно! Пиздец как холодно! До блядских моих старых костей пробирает! Намедни накрылся одеялом накрылся во сне с головой, и дышал туда, чтобы теплее было! Суки! Заебало! Что за блядская жизнь??? Вокруг холод и мрак, по историческим каналам сплошной гитлер, и в ЖЖ ничуть не лучше, там вообще гитлер на гитлере сидит, а если не гитлер, так Коша Гуценко с рыбьими глазами, и я уже не могу видеть эту блядскую свастику!, вокруг один пиздец, пиздец, пиздец, бля-я-я-а-а-а, заебало!!! Спасите!!!

Господи, как я понимаю декадентов, типа Северянина и Гликберга, о, господа, нужно прочувствовать эту пронзительную сыростную мерзопакость, чтобы тысячными тиражами издавать стишочки "Я всем проклятия пою" или "Навстречу шёл бифштекс в нарядном женском платье". Заебало!!! Вчера плакал слезами, но не над Северяниным, а вообще, что всем нам пиздец, что всё вокруг пиздец, — а ведь и правда, всё вокруг пиздец!!! Хочешь, чтобы всё было хорошо, а вокруг пиздец!!! Холодно!!! Холодно!!! Сука, холодно!!!

Всё, ничего не хочу. Заебало. Пиздец. Извините за истерику. Бывает.

view

Взяли, и обосрали. Написали в почте, что я "страшный".
Не в плане внешности, а вообще. Страшный человек.

Ах, ужас, ужас! Бойтесь меня! На колени, холопы!
Наверное, как-то так надо было реагировать.

Что ещё могут написать? Что я ничтожный, что я богохульник, что я мерзок и отвратителен — и вообще, что напишут из того, что я за это время не слышал? Хе-хе. Удивите меня, постарайтесь. Блятть, аж палец устал на клавишу "я" нажимать; не люблю эту букву. А антипашечки-то все анонимные, ай-ай-ай. И про политику все дружно ссут по углам — у каждого норка с краю, каждый себе в пупок смотрит. Это не я страшный, это вы страшные. Иногда аж блевануть тянет. Жрите своё ТНТ, "почувствуй нашу любовь". Тьфу, бля.

I'll be what I am,
Solitary man,

Хоть и пошло, но —
на английском проще.

И — правда.

* * *

Пиздец.

* * *

Почитал тут ЖЖ, и впервые в жизни пожалел,
что у меня не еврейская фамилия. Животные на выпасе.

(с) here.

Hooker недавно упрекал меня, что я нападаю только на христианство, а остальные религии не трогаю. Я обещал написать пост, и выполняю. Вот, к примеру, почему православные обязательно отращивают себе на лицах безобразные метёлки? Духовность свою хотят показать? А почему мусульмане тоже? Боженька бриться запрещает? Или хотя бы подстригать это безобразие? Католики и протестанты вот бреются, и прекрасно живут — гром их пока не поразил, и молния не испепелила.

Намедни зашёл в магазин у метро за сигаретами; продавец, явный кавказец, о чём-то шушукался с другим таким же, молодым, в спортивном костюме. О, боги, что у него было на лице! Это был курчавый волосатый пиздец, иначе это назвать нельзя. Усама бен Ладен по сравнению — просто шедевр парикмахерского искусства. Курчавое, кривое, невероятно разросшееся во все стороны. "Всё понятно," подумал я, "Это ислам". У меня на лобке точно такие же волосы, и то я их подстригаю. А тут на лице. Чем больше мотни отрастил себе на ряхе, тем ты угоднее аллаху. А остальные, приверженцы помазка и бритвы — неверные, и их нужно убивать. (Попутно отбирать наличность и мобильники, это аллах не запрещает). И живёт же такая обезьяна в Петербурге, молится своему блядскому аллаху, ненавидит всех, кто на него не похож, и мечтает о своем сраном исламском рае, где его якобы ждут семьдесят девственниц — ведь для ислама женщина не человек, а так себе, пизда на ножках, чтобы детей рожать, да обрезанный хуй сосать — не более того.

Взять бы того метёлкоголовго, да посадить в клетку, жрать давать только свинину, приготовленную самыми разными способами, а запивать давать только палёную осетинскую водку, и со всех сторон клетки поставить плазменные телевизоры, по которым нон-стоп крутить самое извращенное порно, и вообще, самое страшное — прирастить ему обратно крайнюю плоть — небось, зубами её себе отгрызёт, ведь необрезанных к доброму дяде аллаху с его девственницами в исламский рай не пускают. Эх, жаль, что я не американец, а то пошёл бы в Гуантанамо работать, вот там-то я бы развернулся, ага. Я бы им такую ЧК устроил, что затраханные мусульманские мамаши с отрезанными клиторами (ещё одна милая деталь ислама) и через триста лет пугали бы моим именем писклявых визгливых мелких мусульманьчиков.

А ещё жаль, что я не был коммунистом годах этак в 1930-х. Я бы обязательно взорвал и мечеть на Петроградской стороне — гадость жутчайшая, хоть и в 1913 году построенная — и гнездилище аллах-акбаров в Москве, на проспекте Мира — или нет, устроил бы там центральный порно-супермаркет. А на Чечню ядерную бомбу, и хуй бы с ней, и татар всех в Африку, ебаться с неграми, или вообще в Австралию, к аборигенам, охотиться на кенгуру — небось, быстро Коран читать разучатся, да и бородой там тоже никого не удивишь — примут, как родных.

Вот так вот, да.

Замминистра украл мобильник
В Зимбабве сотрудники полиции арестовали заместителя министра по делам молодежи Тамсанка Малангу, который обвиняется в краже мобильного телефона у лидера ветеранов войны за независимость Джозефа Тинотимбы. По данным следствия, телефон Nokia 2310 был похищен им во время конференции по разработке национальной политики государства.
(с) "Криминал", №35 от 24.08.2009)

Nokia 2310 стоит около 3.000 рублей.

Всего-то.

Всё пропало! Густав нас разоблачил!

8) Koreans don't use knives. They cut meat, noodles and anything else that is inconveniently long with scissors. Sometimes in a restaurant a waitress will just lean over, with her pair of scissors, and helpfully snip a few pieces of food for you. The funny thing is, it makes sense! I realize now that the rest of the world has got it wrong. It's actually much easier to cut with scissors than with a knife. отсюда

Дело в том, что я уже давно предпочитаю резать еду ножницами, а не ножом — естественно, когда никто этого не видит. Потому что так быстрее и удобнее. Не нужно пилить, шкрябая концом ножа по фарфору, да и два лезвия лучше, чем одно — я додумался до этого, когда мне было лет двенадцать, и до сих пор считал я один такой извращенец во всём мире — оказывается, нет! Ура! Теперь можно смело в гостях требовать канцелярские ножницы, и изящно так отрезывать кусочки свиной отбивной или тостов с сыром, мило улыбаясь, и объяснять, что так всегда делают в Корее. А что? Вы кушаете суши палочками, а я режу котлеты ножницами. И все счастливы.

А ещё яишница. Глазунья. У неё всегда по краям такой жёсткий ободочек, который режешь-режешь, режешь-режешь, и одно неловкое движение — белок разрывается, желток растекается, и вместо аппетитной яишницы получается расплывчатое чёрт-те что, не пришей кобыле хвост. А ножницами — лёгкий чик! — и яишница спасена. Ну разве не прелесть?

Или, скажем, как разрезать бутерброд? Я вот люблю маленькие бутербродики. Режешь его ножом — что сверху, елозит; что посередине, выдавливается наружу; что снизу, сминается. А тут, — вжик — и вместо одного большого бутерброда сразу два маленьких, вкусненьких, и совершенно без ущерба для питательной ценности продуктов и нервной системы потребителя.

В общем, даёшь ножницы в массы! Долой ножи! Вжик, и ням!
И очень удобно. Теперь уже нет смысла скрываться.

Вышел на улицу, глядел на солнце и на реку. Бежал по Конюшенной на Невский, в Казанскому. Потом вприпрыжку бежал за Игорем по Гороховой. Потом неспешно шёл по Большой Морской. Звонил Алексу. Пошёл на почтамт, звонил Кате Салем. Пошёл на Малую Морскую, ждал автобуса, снова звонил Кате Салем. Ехал в автобусе, сидел на остановке у Казанского. Звонил Орлову. Пошёл в дом Зингера, купил две книжки Курта Воннегута для Кати Салем, опять звонил ей (вот попала, бедняжка). Снова забыл, что слева от Казанского прохода нет, и пришлось идти по Екатерининскому каналу и через Банковский маостик — ля-ля-ля, будто так и надо, будто я всю жизнь только и делаю, что деловито перехожу мостики с львами, грифонами, и прочими мифическими тварями. Зарулил в любимый магазинчик-24 позади Казанского, снова посидел у Казанского, звонил Густаву. Смотрел на мироздание счастливыми глазами. Потом решил, что так недолго доглядеться до чего-нибудь нехорошего, и спустился в метро. Спросил в газетном киоске "МК", а газетчица спросила меня, нет ли наверху дождя, и брать ли ей зонт. "Наверху погода прекрасная!", ответил я, и улыбнулся. Потом перепутал направления метро и чуть не уехал в Купчино, но в поезде было щемящее чувство ушедшей свободы — тогда, декабря 2008 года, когда ледяные узоры по стеклам древней пятиэтажки без горячей воды на улице Ленсовета, окна завешены одеялами, и так приятно терзала сердце неизбывная тоска и неизвестность предстоящих приключений (по итогам: случайный секс на незнакомых проспектах, а потом ещё мобильник в метро подрезали, потом в парадной пытались ограбить, в морду ногой саданули — в общем, ничего особенного). Встрепенулся от воспоминаний, вышел на Фрунзенской, поехал обратно, понял, что соскучился по московскому метро, потому что питерское — непривычно чистое и опрятное, как первоклассница в бантиках, в то время как московское — разнузданная бабища в резиновых сапожищах; до сих пор непривычно; а ещё где-то в промежутке я словил совершенно потрясающий вид реки Мойки, дом пушкинских лет с острым углом в предзакатном солнце, это было так пронзительно красиво, что останется со мной навсегда. Спасибо Игоррю, что вытащил меня сегодня, жаль только, что он улетел обратно в Москву, и мне не удалось почитать ему лекции по истории архитектуры, как я люблю делать.

А ещё у меня вроде бы прошел конъюнктивит, и так много хочется рассказать, что ещё сегодня я видел, потому что это было восхитительно и непередаваемо =))) Я даже видел солнце!

Как поживает конъюнктивит? Спасибо, поживает. Вроде лучше, но ненамного. И уж точно лучше нервной системы, которой наступает окончательный пиздец. Как будто мало мне разборок в Москве и истеричных воплей оттуда же, так кое-кто (не будем говорить, кто, но и так ясно) изволили нажраться в сопли и устроить неебический цирк со спотыканиями о мебель, пьяными воплями "Вова!", получасовыми проигрываниями марша Мендельсона на губах, и прочими многочисленными изысками неандертальского поведения. Это не человек, это дикое животное, ошибка эволюции, балласт национального генофонда. А это, сука, заставляет меня дико нервничать, а нервничать мне никак нельзя, я и так на грани срыва. Ну что ж, наутро — моя очередь устраивать кровавую баню. А я это умею, хе-хе.

— Зато мне было так хорошо вчера, так хорошо!
Ну да. А что мне было хуёво, что меня это приводит в бешенство, что для меня быть в одной комнате с пьяным в говно человеком, это дикий стресс — на это нам насрать, на это нам плевать, мы ещё будем спрашивать, "А чего такого особенного было-то?" Ах, ничего особенного. Просто ты был похож на тупое, омерзительное, гнусное, развязное, спотыкающееся человекообразное, без божественного дара речи, без совести, без разума, без проблеска самосознания, как кадавр Выбегалло у Стругацких — а в остальном, ну да, ничего особенного. Подумаешь, пустяки. Хи-хи, какая мелочь!

Как-то вот так, да. Я же предупреждал.
Предупреждал? Предупреждал.
Всё, претензии не принимаются.

— Вова, дай мне воды, закрой балкон и выключи свет.
— Хуй.
— Вова!
— Если тебе надо, сам встанешь, нальешь, закроешь. А если нет — значит, тебе этого по-настоящему и не нужно, и тогда уж тем более нет причин мне это делать. Железная логика.

Встаёт, наливает, гасит, закрывает. А сегодня мне снилось, что я отрубил ему большие пальцы рук, чтобы он больше не мог брать бутылку, и долго бил его по еблищу скамейкой из школьного спортзала. Очень хорошо помню эту скамейку — синяя, старая. Масляная краска местами облупилась, и видно, что раньше она была зелёная. И с размаху, и с размаху, хрясь! Хрясь!

Вот так вот, господа.