Leonik приехал в три часа ночи за 35 километров, и засунул меня в гостиницу. Теперь я понимаю, почему фашисты не взяли Ленинград. Попили немного, до шести утра. Господа, этому человеку надо поставить памятник.

Когда проснулся, впал в депрессию. Блятть, где я, зачем я, что я? К счастью, я успел запастись хольстеном; включил телевизор и тупо в него втыкал, надеясь, что зазвонит телефон. Телефон зазвонил только вечером, когда я всерьёз начал рассматривать такую опцию, как утопиться в Обводном канале. Звонил Тёма Милованов, который тоже прилетел в Петербург, тоже в депрессии, и сразу уехал в гостиницу (другую), так что мы так и не увиделись.

Потом позвонила Вуду-Долл и вытащила меня за шкирку из телевизионного анабиоза в клуб "Багаж Беременной Шпионки", где поила пивом. Клуб хороший, если бы не уёбищная музыка. Какой-то парень исполнил зажигательный танец живота, прыгал на столы и там тоже исполнял; в общем, потрясающе. Потом две девушки в египетских одеждах тоже исполняли прекрасные танцы под турецкую музыку, изображая двух Нефертити. Мы с Вуду-Долл делились впечатлениями от нашего официанта — он нам обоим очень понравился. Вихрастый мальчишечка в кепочке.

У меня была мысль пригласить его к себе в номер, но потом я вспомнил, что у меня нихуя нету денег, и что не далее чем пару дней назад я уже назажигался с прекрасным московским вихрастым мальчиком с огромным хуем, маленькой крепкой жопкой и красивым Фольксвагеном, (с ментами на вторых ролях), и решил, что хорошего должно быть понемножку, а то так и допрыгаться можно.

Подумал, и впал в ещё более глубокую депрессию.

Петербург вообще располагает к депрессиям, самоубийствам, и человеческим трагедиям; ещё я вспомнил Real Sugar и написал ему СМС, а он не ответил, и я пал на самое дно бездны отчаяния. Вуду-Долл уехала на Васильевский остров, пока мосты работают, и я остался один. Допил пиво; прокатал 200 рублей на такси в поисках интернет-кафе; капли дождя стекали по холодным стёклам автомобиля, равнодушно мигали светофоры, вся такая графоманская хуйня, энциклопедия клише. А ведь правда грустно.

Итак, история леденящая кровь — я прилетел в Петербург, а куда деваться. непонятно. В почте тишь и гладь. Может, Пол просто пошутил? Или по дороге умер? Занятное ощущение — прилететь в город, и не знать, чего делать. Блядская авиакомпания Сибирь задержала рейс на два часа. Я чуть не подох в этом их блядском аэропорту. Прилетели около полуночи. Отдал 1.000 рублей за такси до Московского вокзала — хотя бы имя родное. Потом сел на троллейбусной остановке на Невском проспекте, открыл пиво, и задумался — а дальше-то что делать? Холодно, мокро, хоть и красиво.

Так-то вроде всё ехал, ехал — на маршрутке до метро, потом на метро через всю Москву, потом на маршрутке до аэропорта, потом на самолёте, потом на такси — вроде едешь, и думаешь — приедем, а там разберёмся. И вот, приехал. Невский проспект. До дома — 600 километров. Блятть. Пиздец. Вова — чемпион! Кулинар! Птица-говорун, которая отличается, блятть, умом, блятть, и, блятть, сообразительностью, блятть!

Не, конечно, славно было на самолёте покататься. Про самолёт я потом отдельно напишу. Это блятть концлагерь, блятть, а не самолёт. Пить нельзя, курить нельзя, в туалете нет воды, а уж в аэропорту как наиздевались-то, а? Отобрали шняжку для стрижки ногтей. Видимо, подумали что я с помощью этой кусачей шняжки угоню самолёт и врежу его в резиденцию Валентины Матвиенко. Пиво — 210 рублей, и дрянное притом, хоть и немецкое — меня чуть не вытошнило. В блядском автобусе до трапа держали минут двадцать. У трапа нацистская девочка — в чёрной коже, ей бы ещё повязку со свастикой и фуражку — запускала пассажиров порциями, как скот на убой. То что в билете называлось "горячим питанием", на практике оказалось бутербродом с курицей, причём чтобы хотя бы оторвать хоть кусочек от бутерброда, надо быть как минимум Самсоном, разрывающим пасть льву. Я не стал рвать пасть льву, а просто вытащил курицу и огурцы, но лучше бы я этого не делал, потому что курицу приходилось жевать как блядский джуси фрут — бесконечно. Её жуешь, а она всё такая же плотная пластилиновая масса. Гвозди из этих кур нужно делать, а не бутерброды.

В итоге сижу грязный, нестриженый, вонючий на этом блядком Невском проспекте. Зато покатался. А в остальном летать на самолётах мне понравились.

Это, собственно, пишет Катя Салем. ГУВХ сидит счас на Невском проспекте, недалеко от, хм, Московского вокзала. Он недавно прилетел на самолете в Питер и теперь не знает, куда пойти. Если можете, заберите его оттуда. А то ему совсем некуда податься, а, блин, холодно.

Его номер 8-905-758-xx-xx.

Господа, я прилетаю в Петербург сегодня часов в 10 вечера — самолёт авиакомпании "Сибирь" (сейчас она называется S7) вылетает из аэропорта Домодедово в 19.45. Тёма Милованов обещал меня проводить в аэропорт, но я пару дней назад на ЖЖ понаписал гадостей про христианство, и он от меня отписался.

А теперь отдельный прикол. Вова, умный мальчик, забыл уточнить, где именно, во сколько и как встречаемся с Полом, ради которого я туда, собственно, и еду. Приз в студию, блятть, за ум и сообразительность. Я только знаю, что Пушкинская, 14 — и что, мне там сидеть у подъезда? И у какого именно подъезда? Насколько я знаю петербургские дома, у них обычно хуева прорва этажей и подъездов.

Но я всё равно полечу. Гувхи, блятть, не сдаются.

Всё последнее время адски хотелось секса. Получите, распишитесь — мальчик двадцати лет на большом красивом немецком автомобиле. Я знаю, что это безнравственно, но всё-таки я поймал такси, ибо метро боюсь. Едем, разговариваем, я мимоходом упоминаю, что я гей, ля-ля-ля, едем дальше, он говорит что очень нормально к этому относится. И даже один раз был. И он даже не против повторить. Если я знаю укромное место, где не ездят менты.

"Яволь, майн фюрер! — каблуками я не щёлкнул, потому что немного неуместно в автомобиле — вот тут направо, а тут налево". Гаражи, железная дорога, в общем, конец цивилизации. А он всё нервничает, "А тут точно менты не ездят?" С какой стати ментам ехдить за гаражами? Остановились, выключили двигатель и огни.

А там, у него в штанах, ого и ого. И ещё раз ого. В общем, в самый разгар фантастического секса — уау! уау! мигалки — приезжают менты. Мальчик аж лицом переменился. Как он успел найти и натянуть штаны за полминуты, это тайна покрытая мраком. Но умудрился. Проверили документы, вывернули карманы. Усадили его, как владельца автомобиля, к себе в блядские бело-синие Жигули. Я хожу вокруг, нервно курю. Одну, вторую, третью. пиздец.

Вместе со мной ходит мент, тоже курит. Спрашивает, "Это твой друг?" Я отвечаю, что это мой очень хороший друг. Гррр. Тут распахивается дверца ментовских Жигулей, и мальчик спрашивает, — Как тебя зовут-то?. Пиздец. И нет ли у меня денег. Есть, отвечаю я. Две тысячи хватит? Даю две тысячи. Дверца захлопывается. Мент ходит кругом. Вокруг страшно и темно и растёт бурьян; стоит в бурьяне красивый новый Фольксваген и ментовская жигулятина; мент курит, я курю. Картина Сальвадора Дали, блятть.

Потом оказалось, что нужна ещё тысяча рублей. Я дал. Вот тогда нас отпустили. Оказалось, они его запугали мифическим законом о мужеложестве. Мы сели в машину, и я прорычал, "К ближайшему магазину с пивом, Гррр!". Пока плутали по улицам, дважды пересекались с теми самым блядскими ментовскими Жигулями.

— Это пиздец, сказал мальчик, когда мы выехали на проспект.
— Но тебе хотя бы понравилось? спросил я.
— Да, очень.
— Это ты ментов накаркал. Впрочем, неважно. Давай покатаемся.
— Давай. Хочу ещё. А если мы свернём вон в тот двор?
— Oh-oh.
— На а что? Туда-то менты не въедут.
— А и правда. Давай.

Въехали. Припарковались; типа, законопослушные граждане. И понеслась пизда по кочкам. Зашибись. Всё супер. Сказал, давай покурим. Покурили. Он начинает натягивать штаны; я ему:

— Ты больше не хочешь?
— А ты предлагаешь?
— А почему бы и нет?
— Ну давай.

Бедный Фольксваген.

Потом покатались по Садовому кольцу, два раза, два круга почёта вокруг блядского Кремля, потом выехали на Трёшку, потом поехали на Новослободскую, поели шашлыков — потом снова по Садовому. Нет-нет, не надейтесь — третьего раза не было. И вообще, это всего лишь Вова поймал такси с Речного Вокзала до Текстильщиков. Мальчик 20 лет на большом красивом новом Фольксвагене. Блятть, это пиздец, господа. Я же ему говорил, мне 32 года, я страшен, я вылез из тьмы, я ихтиозавр. Куда там. Блятть, это же даже не мой день рождения, отпразднованный в ОВД "Алексеевский".

Хуже всего, что денег не осталось — а сегодня (уже) у меня самолёт в Петербург в 19.45 из Домодедово. Билет оплачен, а вот что я там, в Петербурге буду делать, это вопрос.

Ладно, постараемся выжить.

Нестерпимо хочется чего-то дьявольски прекрасного, вечного. Чего-то такого, потрясающе охуительного. И — чтобы навсегда. К примеру, истребить дохлых владиков. Или просто не пускать их в тот мир, в котором всё бежевое, бледно-розовое и нежно-салатовое, где живут только прекрасные люди, и нет мерзавцев и негодяев; где миром правит красота, где от красоты не устаешь плакать в голос, вспоминая что было раньше, где нечего опасаться, бояться, страшиться, где всегда любовь и никакой ненависти... И скуки тоже нет.

Сегодня утром бесился на остановке — нет маршруток. Ну, нету. А нужно срочно, и позарезу. Что ж. Я приготовился к мученичеству и влез в скотовозку. Это был пиздец. Это был реальный пиздец. Never again. Бабки орут сиплыми базарными голосам, "ну ты, корова, пройди вперёд", всё в таком духе. В кулачке у меня было зажато последние 25 рублей на билет, и я сказал девушке в клетчатом пальто, к которой волею судеб был прижат — передайте водителю за билет, пожалуйста. Это был ад, ад. Реальный ад. Девушка передала деньги и билет, и тут открываются двери, и меня сметает дверью, и просто впечатывает в эту девушку. Я стараюсь быть тонким, как тростиночка, и говорю ей, "Извините, пожалуйста, это не я, это дверь". Она отвечает, "Да я ничего и не говорила", и улыбается. Это всё к чему... Улыбка, немного вежливости, и вот уже можно жить =)

Один из самых первых монументов СССР.
Безрукий круглый ослик Ульянов.
Слабонервным не смотреть.

view

Берлин, начало ХХ века.

Из английских газет, рецензия на книжку. "Примерно через 200 страниц читателем начинает овладевать непреодолимое желание, чтобы на вертолёте прилетел лос-анджелесский спецназ и поубивал всех героев нахуй."

Что, господа, надо написать что-нибудь жизнерадостное, жизнеутвердающее? Чтобы все запищали и устроили хороводы на лужайке у детского дома, и дети, счастливые, но усталые, возвратились в свои кроватки ждать маму?

Бедная мама; достался ей сынка. Приходит она пообщаться, пока я варю гречку, и начинает мне рассказывать про ангелов и прочую пиздобратию. Заканчивается это тем, что на меня орут, что я не люблю свою мать (гы, а меня кто-нибудь когда-нибудь любил?), а я варю гречку. Обычная карусель "ты не так занавеску закрыл", "ты не туда кастрюлю поставил", и, абсолютно без перехода,

— Поехали завтра в Сергиеву лавру.
— Поезжай одна.
— Я одна не могу.
— Тогда не езжай.

Варю гречку.

— Пойдём завтра на службу в храм преподобного такого-то.
— Тебе я-то зачем нужен?
— Я одна не могу.
— Значит, тебе это не нужно.

Варю гречку. Гипнотизирую её, чтобы быстрее сварилась.

— Не хочешь в храм идти? Ты признайся, что ты сатанист, коммунист и исламист!

Недоваренная гречка летит в помойку, я запираюсь в своей комнате — в пизду гречку, в пизду сатанинско-исламский-коммунизм, в пизду всё, хорошо хоть дверь запирается. Или входной дверью хлоп, и в тырнет, жрать пиво.

Они ещё спрашивают, почему ГУВХи не сдаются. Потому что я сатанинско-коммунистические-исламисты, поняли?

У индейцев майя приносили в жертву девственниц богу дождя — их разрубали пополам, чтобы девственная кровь стекала по каменному изваянию бога. Жрецы верили, что таким образом можно вызвать дождь, чтобы вырос урожай маиса. Если дождь не приходил, разрубали ещё одну девственницу, потом ещё одну — пока не наступал дождь.

Вот на таком алтаре их и рубили.
Согласитесь, как мило.



view

У Добромысловой хорошо. Даже можно сказать, прекрасно. Спал с шести вечера до двух дня. Иногда просыпался, думал, "ой, я тут сплю, это неудобно как-то", и обратно засыпал. Такая вот я грязная свинья.

Зато за Добромыслову и её маму порву не то что на британский — на американский флаг. На матрасные полосочки. И звёздочки раздам судорожным полосатеньким останкам.

Впрочем, все и так знают, что я самый добрый мальчик к востоку от Бреста. И не надо тут пищать про сломанное плечо — как раз после Добромысловой я стал способен более-менее оперировать левой рукой. То есть, прыщи выдавливать на спине я ещё не могу, но пару пива поставить в холодильник, это ага.

В конце концов, блятть, это моя рука!

Знаешь, я специально сел рядом с окном, чтобы время от времени смотреть, как меняется дождливое небо, как оно светлеет. Ты — это собирательное. Ты — это все кого я любил. За окном дождь, гаснут вывески — или тебе нужно специально указать, кто ты? Это излишне. Всё равно всё коряво; всё равно всё в прошлом. Только дождь одинаковый, как всегда, неизменный, смывает всё то, что не нужно; над Москвой нависает свинцовый пресс облаков, за окном гонятся троллейбусы, топорщатся шпили; и я не могу успокоиться, потому что думаю о тебе, вечном и неуловимом, как запах озона после грозы, и всё не знаю, так и не знаю, и никогда не знал, что сказать тебе — "я люблю тебя" не годится, это никому не нужно, и остаётся приглушённое рычание в груди, то ли бронхит, то ли плеврит; а сейчас уже поздняк метаться, и непонятно, кому преподнести на вытянутых руках свои окаменевшие прокуренные лёгкие с кривым позвоночником и сгнившими зубами; я не хочу любви, я хочу только любить. Просто так. Чуть-чуть. Просто так. Просто.

К вопросу о том, почему ГУВХи не сдаются.

Видите ли, барышня... Обычно тебе кричат, "сдаётся только трус!", "возьми себя в руки!", "будь мужчиной!", и т.д. Как в англосаксонской протестантской культуре принято говорить, "ободрись и улыбнись". У них это получается. У них так принято. Улыбаться, даже если всё страшно. Только потом удивляются, почему это подростки регулярно враываются в школы с автоматами наперевес. Потому что внешнее воздействие — увы, не действует. Только если по принципу отдачи, когда самоубийце на краю крыши говорят, "прыгай, парень!", и он задумывается — "Этот мудак говорит мне прыгать, значит, я назло ему не буду прыгать".

То есть, по сути, это внешнее воздействие, причём воздействие фальшивое, неискреннее, формальное. А если тебе реально очень плохо, то сколько бы на тебя не кричали снаружи, "Улыбайся и прыгай и спляши нам джигу", это не помогает. Улыбнёшься фальшивенькой гримаской — "Да-да, господа, конечно, у меня всё хорошо, ne vous derangez pas!", отвернёшься, и пустишь себе пулю в лоб.

Никто, кроме тебя самого, не поможет. Посмотри внутрь себя. Включи зверя. Ты можешь быть плохим или хорошим, честным или подлым, грязным или чистым, — любым — но никто не вправе тебя судить.

Знаешь, примерно как в старом советском анекдоте:

Идёт хромой, кривой, плешивый девяностолетний
Рабинович по улице, насилу ковыляет. Ему кричат:
— Рабинович, как ваше здоровье?
— Не дождётесь!

Примерно как-то так. Тут ещё есть вопрос самоуважения. Не то, о чём тебе твердят другие, а такое внутреннее чувство, которое ничем нельзя подменить — ни здоровьем, ни деньгами, ни политикой, ни религией — просто с детства же известно, что сдаваться стыдно.

Стыдно не перед кем-то — они все фантомы, их не существует — а перед самим собой. Ты можешь знать, что неправ, что ты в меньшинстве, что тебя клюют со всех сторон, и патронов осталось лишь пару обойм — но всё равно, сдаваться нельзя.

Слабость — это жалость к себе, откуда и происходит гибель себя. А и ты, и я знаем, что этого допустить нельзя. Главное, не выпустить из себя подлеца. Не выпустить труса. Не потерять своего, внутреннего, только тебе видного самоуважения.

Понимаешь, это всё внутри.

А снаружи пусть вопят что хотят.

В 1975 году один американский подросток, которого выгнали из школы, составил план, как достичь бессмертия. План был примерно такой:

1) Собрать панк-группу.
2) Стать лучшей панк-группой на западном побережье.
3) Записать самый лучший панк-альбом.
4) Покончить собой, обеспечив тем самым себе вечную славу.

Самое смешное, что ему это удалось. Почти. Панк-группу он собрал (гитарист Pat Smear потом играл у Курта Кобейна, а сейчас в The Foo Fighters), и славы они достигли такой, что лос-анджелесский спецназ уже заебался выезжать разгонять разбушевавшуюся публику на их концертах, так что в итоге ни один клуб больше их больше не пускал играть. И альбом записали — The Germs, (GI).

Всё это время Дарби Крэш всем направо и налево рассказывал про свой план, и так всем прожужжал уши, что от него отмахивались. Тем временем он заключил суицидальный пакт со своей девушкой, Кейси Кола, покончить собой вместе посредством передозировки героина.

Девушка выжила, так что я переведу на русский её рассказ о той ночи, когда они оба вкололи себе героина сразу на 400 долларов:

"Мы, типа, оба говорили, ты уверен? а ты уверена? Да, я уверен, если ты тоже это сделаешь. (...) Он первый мне вколол, и спросил, "Ты в порядке?", а я ответила, "Um... yeah." Я сидела, а он обнял меня за шею, и сказал, "Только подожди немного, не уходи — подожди меня, окей?". Он обнимал меня ещё секунду, потом и себе вколол, улёгся вдоль стены, и притянул меня к себе. Это было как будто он забыл, что именно мы делали, а потом вдруг вспомнил, и сказал, "Погоди минуту", поцеловал меня, и сказал, "Ну, пока". Всё было клёво и мы оба были согласны; нам нравилось, что мы сделали".

Сердце Кейси выдержало, и она очнулась утром в объятьях трупа Дарби Крэша. После этого её пришлось поместить в психиатрическую лечебницу.

Так вот, почему парню не повезло — меньше чем через сутки после его смерти средства массовой информации были заняты уже совсем другим, куда как более важным информационным поводом — в Нью-Йорке застрелили Джона Леннона.

Столько стараний к вечной славе, и — выбрать день такой неудачный день!

Вот он и сам, красавчик:

view

Извините, я тут вчера небольшую истерику устроил. (Встал, отряхнулся). Хуйня случается. Зачем вам это? Я сам ненавижу чужие трудности. Хочется, чтобы у всех всё бы нормально, а тут появляется кто-то и устраивает дружный визг и плач с заламываньем рук, трагическими завываньями и обещаньями застрелиться. Выбивается из общей картины, отстаёт от коллектива. В советское время за такое влепляли строгий выговор, объявляли политически несознательным, и исключали из партии. Или чего похуже.

А мне сегодня выговор устроил Тёма Милованов. Он привёз билет на самолёт с серебристым крылом до Петербурга, и сказал что я похож на алкоголика, что у меня гибнут внутренние органы, что у меня уже не тот возраст, что пора уже остепениться, привести себя в порядок, спросил, сколько ещё мне костей надо переломать, чтоб я понял, и т. д.

Мы шли вдоль ряда автобусных остановок, где валялись бомжи, из палаток ревел блатной шансон, дрались пьяные кавказцы, валялись пустые бутылки и выводки разномастных окурков вперемешку с мочой и блевотиной, и вдруг между палаткой и остановкой на секунду, буквально на секунду, открылось ночное небо, дальняя мокрая мостовая, огни и красные отблески хвостовых огней автомобилей, и я с тоской про себя сказал, что никогда, никогда я не смогу отказаться от того, что вдалеке, что в прошлом, и что мне дорого, — и — никогда, никогда не смогу принять то, что есть сейчас и рядом; никогда не стану сорокалетним дяденькой с авоськой, который толкается на входе в автобус потому что так на рубль дешевле, и ругается с тётками в очереди за кефиром.

Тёма как раз в этот момент, не зная моих мыслей, пообещал, что моя смерть будет мучительной и долгой, и рассказал историю про советского актёра, которому по кусочкам отрезали ноги, потому что он слишком много курил.

Пусть. Пусть так. Но лучше жить, именно жить, чем становиться заводным киборгом существования. Возраст? Причём тут возраст? Да, пусть сосуды не справляются, пусть ломаются кости, но зато я живу в своём мире, потому что ваш реальный мир мне отчаянно отвратителен. Лучше прожить тридцать лет в своём мире, чем пробулькать семьдесят лет в выгребной яме. И, Тёма — ахтунг, ахтунг — это даже не вопрос выбора. Это уже fait accompli, a fact of life — мы этого не выбираем. А ломать и предавать себя я не хочу, и не буду.

А смерть — она и у здоровяков и миллиардеров всё равно смерть. Взять того же Онассиса — прогрессирующая дистрофия мышц. В конце ему даже веки подклеивали пластырем, чтобы он мог видеть. Лучше бы пил и курил.

И — гувхи не сдаются. Но тебе, Тёма, спасибо.

В колонках играет - Боже, Царя Храни.

Под утро становится особенно тоскливо. Зачем красивые слова, любопытные картинки, успокаивающие жесты? Самое смешное, что почему-то, чем мне хуже, тем больше хочется помочь другим, но потом думаешь — а сам-то себе помочь не можешь, так куда со свиным рылом в калашный ряд? Нехорошо.

Сам-то как кукла-неваляшка, только со смещённым, как у пули, центром тяжести — немножко приободрился, а потом снова набок, в блядскую депрессию; когда пропадает чувство юмора, когда пропадает ощущение всякого смысла, и я становлюсь, как собачка, которая ничего не понимает да и сказать не может. Смена регистра, которой заведует какой-то блядский и очень злой колдун, и играет он левой ногой на клавише смены регистра — Чижика-Пыжика. Или Марсельезу. Или Малинки-Малинки. Одна хуйня.

Зря я это всё говорю, наверное. Это просто осень. Блядская московская осень. Я просто хочу с собой разобраться, понять. Я не хочу сдаваться, я хочу понять. Мне нужно понять.

Зря это всё, конечно, здесь — ну, что ж поделать. Пусть глупость и гадость, но — как есть. Как есть.

Горный ветер чёрных крыш,
Грызный ветер мусорных круч,
Грузный ветер гибнущих туш,
Грязный ветер бетонных чащ;

Руку, ветер, не дашь,
Градом посыплешь из туч,
Льдистой дрянью обдашь,
Грубый в грудь влепишь сургуч;

В дрожки ветер не впрячь,
Гряды скал не превозмочь,
Грустно прорыкать и лечь,
Пока не загрызёт грязи горечь.

Ветер, ветер; горе и враг,
Грабитель и друг,
Но — вдруг?

(с) гувх.

Хочется написать что-то хорошее, но — хуй. Всё равно сегодня помнится Волгоградский проспект и зарево гудков, когда горит красный минут 15 кряду. Алекс прекрасен. Он всё так же изящно сложён, аккуратно одет, чисто выбрит; он вообще с годами не меняется. Только речь становится грамотнее; дипломатичность проявляется — к примеру, он не стал ругаться, что я опоздал на час. Куда подевался тот слесарь с завода? Я говорю ему о чём-то, рассказываю последние новости, стараюсь не навязываться; незачем. Он улыбается, не торопит, сам что-то рассказывает, сам признаётся, что за эти годы сам себя запечатал в коробочку, дом-работа-дом, и тем доволен.

Всё в прошлом; он отдал мне сим-карту и пин-код, я ему рассказал про плечо и про блядских сук-изуверов в Склифосовском; обычный обмен информацией; а я всё равно его люблю, — не то что бы одержим страстью, но и забыть не могу. Просто миллиарды лет назад разошлись, как в море континенты, как Австралия оторвалась от Евразии — да, теперь раздельно, и Австралия обратно не причалит, но всё равно, на карте-то видно.

И Real Sugar, и самый первый бывший — они тоже там, на карте. С каждым из них отрывались куски; может, меня на эти куски разорвут — а может, уже разорвали, порвали, и нихуя не осталось, только Terra Incognita, белое пятно, пустая сетка меридианов, смятая простынь кальки, вакантные велюровые тапочки, пиздливый кичливый тропический атолл in the middle of nowhere? Кто знает.

Что в прошлом, то моё, а будущее, похоже, разменяно на просроченные автобусные билеты.

Ну и хуй с ними.

Выслушал самое-самое последнее и окончательное сто четырнадцатое китайское предупреждение от Алекса, что он больше не будет восстанавливать мне сим-карту. Разумеется, я снова в сто четырнадцатый египетский раз заверил его, что это был самый-самый последний случай, и сто пятнадцатого уже совсем-совсем последнего-последнего патагонско-уругвайского предупреждения не понадобится.

Может, и правда не понадобится, если сдохну нахуй.

В The Guardian Review — заглавное эссе американского писателя Дэвида Фостера Уоллеса про то "Как дожить до тридцати лет и не пустить себе пулю в лоб". Я прочитал, и мне очень понравилось. Я просто увидел всё, в чём был неправ; даже немного приободрился, решил немножко измениться; подумал, что переведу этот его текст на русский и выложу здесь всем на поучение.

Читаю дальше. А дальше написано, что в 14 сентября сего года он повесился нахуй. Ему было 46. Ну, до тридцати хотя бы дожил. И — повесился, а не застрелился.



Эссе на английском — more

С утра адски хочется секса и в Америку.

Крестовый поход детей-долбоёбов продолжается. Вчера жгли костёр в ебическом Ботаническом Саду с двумя зверскими лесбиянками с Болотной площади. Не знаю, почему они берут 30 рублей за вход — никакой ботаники я там не заметил, только сильно засранный и запущенный лес — но было весело. Зверские лесбиянки лазали на деревья и там фотографировались. Я пил, блятть, текилу, блятть. Потом приехал как всегда прекрасный chertogon c литром водки Парламент. Потом приходил лесник, дядечка лет пятидесяти, и очень ненавязчиво требовал, чтобы мы перестали жечь костры. Мы клятвенно и искренне пообещали больше не жечь костров, только дожечь вот этот. Дядечка съебался и больше не появлялся. Надо было ему тоже налить, ему ведь тоже, наверное, хотелось праздника.

Примечание внутреннего голоса: в данном контексте слово "потом" имеет весьма условный смысл, потому что точную последовательность событий я, признаться, не помню, равно как и как мы оказались дома. Раз я это пишу, то, наверное, всё-таки как-то оказались.

Ещё из Ботанического сада запомнился коринфский портик безупречных пропорций, удивительный для советской архитектуры.

Пошёл за пивом. У катя-салемского подъезда ссал мальчик лет шестнадцати, и, журча в стенку, ненавязчиво поинтересовался, нет ли у меня ключа от домофона. Три часа ночи. Я пробурчал, что нет, и отправился в магазин.

Оказалось, что домофон нихуя не работает. Выпускает, но не впускает. Я, когда вернулся, встретил того же мальчика — правда, он уже перестал ссать. Пришлось шаманить под окнами и орать очень громко — у меня ещё осталось немного лёгких. Но, блятть, стеклопакеты.

Но что ещё делать. Я ору, КАТЯ!!!! И тут из соседнего дома начинают отвечать в мегафон, "ЧТО?". Я аж прихуел. Сказал мальчику, что это мне снится, и ему снится, и что этого на самом деле не происходит. КАТЯ!!! — из мегафона, "Привет!!!" Причём я совершенно точно знаю, что Катя живёт не в том доме, а в этом.

Пришлось ответить — точнее, громко прорычать — господам с мегафоном, чтобы они пошли ПОШЛИ НАХУЙ!!!. Господа озадачились и на время замолчали. Мальчик тем временем пытался докинуть рублёвые монетки до окон на четвёртом этаже. Я орал, мальчик кидал монетки — ага, для этого нужна как минимум катапульта — господа из соседнего дома проснулись и опять над нами в мегафон издевались.

— Надо что-то придумать, — сказал мальчик.
Умный мальчик.

Я наконец-то додумался включить мозги, и пришёл к очевидному выводу — Надо, наверное, вернуться в магазин и попросить позвонить, чтобы спустились и нас впустили.

Катя Салем спустилась и нас впустила. И почему-то решила, что это какой-то мальчик, с которым я познакомился, пока ходил за пивом. Да, да, разумеется, гувхи каждый раз, когда ходят за пивом, находят себе мальчиков, и приводят в гости. Ага-ага. Почему все так плохо про меня думают? Что гувха нельзя за пивом отпустить без того чтобы он по дороге не набрал себе гарем шестнадцатилетних мальчиков? К счастью, потом Катя вспомнила, что это сосед с девятого этажа, и успокоилась, а мальчик спокойно уехал на лифте на свой девятый этаж, не подозревая о вышеизложенном.

Мы не будем вдаваться в подробности. Просто Катя_Салем уронила свой мобильник в пруд. Большую железную Нокию. И сказала, "Аможешь его достать?" Я, конечно, щёлкнул каблуками, сказал "яволь, майн фюрер", снял куртку и ботинки, и спрыгнул в пруд. Что удивительно, мобильник я нашёл. Это отдельное чудо — потому что если спрыгнешь в воду, она становится мутной, и там нихуя не видно. Нашёл на ощупь мобильник и подал на берег.

Потом начался отдельный квест, известный как "давайте вытащим блядского Вову с переломанным плечом из ебучего пруда". Хорошо, что на берегу была Катя, она рекрутировала на помощь какого-то седого мужика, который проходил мимо. Мужик пытался тащить, а Катя прыгала вокруг и вопила, "его нельзя за левое плечо!". Мужик включил мозги, подумал, сказал, "ему нужно до водопада идти", на что был мысленно послан нахуй. Тогда он подумал, и вспомнил место, где мельче всего всего, и общими усилиями вытащил меня, и даже не сломал повторно плечо.

Блядь, я люблю этот парк, и этот пруд, но меня заебало, что я в нём оказываюсь в конце каждого года. В блядской воде. В октябре или ноябре. Когда блядь сука холодно. Катя ловила такси, пока я обтекал и, в общем, жалко выглядел. Ну, что поделать. Не каждый же день приезжают девушки, которые разбрасывают направо и налево ебучие мобильники. Плюх! мобильник туда. Плюх! мобильник сюда. Плюх! Гувхи снимают ботинки. Ебучий пруд. Блядская жизнь. Хотя Катя и одела меня в очень тёплую тельняшку.

Если кто не заметил, сегодня у Катя_Салем был день рождения. По инсайдерской информации, она собиралась посидеть наедине с любимым человеком где-нибудь в кафе при свечах.

А я помылся. Впервые за всё время со времени перелома. Ух, как я отмылся! И тут же ей, как ближайшему другу, послал СМС, что — "я помылся". Представляю себе картину — сидит Катя с любимым человеком за столом с крахмальной скатертью, с бокалами белого вина, при свечах, и приходит ей СМС, "Я помылся!".

Бедная Катя написала в ответ, "Что?". Ну, я объяснил, что помылся с мочалкой и мылом. В ответ ничего не последовало.

А для меня это событие — я наконец-то сам помылся! Уррра! С трудом, конечно. Больше сам тёрся о мочалку, чем она об меня. Левая рука так нихуя и не работает.

Просрал сегодня травмапункт, хоть и проснулся заранее. Пытался дрочить левой рукой — мне же сказали, что плечевой сустав нужно разрабатывать — и немножко увлёкся, и время пролетело незаметно. Но в итоге всё равно получилась хуйня: так и не кончил, только плечо, сука, ещё хуже разболелось.

Блядь, как же меня всё заебало.

Гектор открыл своим ключом дверь. Магда не была пьяна, её не тошнило, но без фляжки джина не обошлось; втайне Гектор завидовал фляжке и хотел себе такую же.

— А, Гек! — Магда рукой нечаянно опрокинула стакан с соком красных сицилийских апельсинов на пол — Я дьявольски рада тебя рада видеть! Дай я тебя поцелую! — Гектор подставил щёчку под слюнявые губы.

— Ну, и чем ты занималась?
— Это немного неприлично.
— Онанизмом, что ли? Сейчас каждый ребёнок знает, как женщины занимаются онанизмом. Засовывают себе во влажную горячую пизду трепетный пальчик, и вопят, "простые движенья!" — я видел на MTV.
— Нет, не совсем так...
— А как? Огурцы себе туда тыкают, морковку? Кабачки, баклажаны, и прочий ассортимент местной овощной лавки?
— Гек, я...
— Знаю я вас, все вы пиздобляди.

Повисла неловкая тишина.

— Так что ты делала?
— Я посмотрела фильм "Мандолина лейтенанта Корелли" и хотела тебе рассказать, как...
— Зашибись! — Гектор отпил джина из принесённой бутылки — а я вот хотел бы, чтобы четыре девушки лизали мне ноги, два мальчика лизали яйца, один сосал хуй, ещё два кусали за соски, девушка целовала в губы, и ещё одна целовала бы в диафрагму. Так что там про какую-то там мандолину?

Магда помолчала, подобрала стакан с разлитым соком, повозила салфетками по полу. Налила себе конъяка.

— А я всегда хотела, чтобы девушка вылизывала мне пизду, а я бы в это время вылизывала другой девушке, и чтоб её при этом ебали в жопу.

— Магда, Магда, что за выражения?

— Теперь я начинаю дорисовывать — чтобы её ещё целовали три смуглых красавца, и иногда отрывались бы от её сосков, чтобы сплестись со мною языками в её влажном нутре, и...

— Ужас. Гадость. Мерзость.

— ... и я могла бы им сделать то что тебе противно слышать.

Магда села за стол, выпила конъяк до дна; снова налила.

— Что тебе противно слышать? Ты хочешь, чтобы я вечно жила среди блядского советского кафеля и ебучих тараканов?
— Магда, я не хотел...
— Зато я хочу. Да, я хочу секса с малайцами и малазийками. Ты что, думал, что я, блядь, мать Тереза?

Гектор поозирался, похлопал себя по карманам, вытащил бутылку водки; свинтил крышечку, отпил.

— Видите ли, Магда...
— Не вижу.

Магда вылила конъяк в рюмку до капли, с удивлением посмотрела в этикетку. Гектор отпил водки, сморщился, промолчал. Свет горел; было тихо.

Сегодня приезжал Real Sugar с женой, и ange gardien Добромыслова. Они дружно отволокли меня в травмопункт, где я тоже дружно был послан нахуй, типа, приходите до восьми, а сейчас уже пол-девятого.

За неимением прочих развлечений, отправились в парк, и присели на берегу пруда. Разговор о чём? Разумеется, о любви. Даже так — о любови. Что, типа, настоящая любовь должна быть без слов.

Так вот, Real Sugar, я всё-таки всё-таки напишу тебе последнее любовное письмо, тебе, нахохленному, как воробью, в кожанке, на берегу моего любимого пруда, хочу сказать, — я люблю тебя. Любовь не бывает без слов, хотя бы без таких. И пусть смеются — мне и миллиарда слов не хватит, чтобы сказать тебе, как щемит сердце, когда я просто на тебя смотрю. ОК, ты не хочешь слов; не будет больше слов.

Но я люблю тебя, и боюсь за тебя. Пусть не будет слов, раз ты так хочешь. Я всё равно буду тебя любить. Издалека, чуть-чуть, совсем немножко; тебе же это не нужно.

И миллиарда, опять же, слов, не хватит, чтобы написать про тебя сегодняшним вечером. Я люблю тебя. Самое краткое в истории любовное письмо. Все мысли сходятся к одному — я люблю тебя.

Фу, розовые сопли. Но правда.

Далёкий, наверное, несуществующий город. Окраинная улица. Красная рябина под снегом. Хрусткий снег. Нелепая лепнина над окнами. Сумерки. Стекла, огни. Невыносимое чувство...

В детстве я читал книжки советских писателей. Там мальчик приходил к такому провинциальному дому, и, комкая шапку, слушал, стоя в сугробе, как девочка играет на рояле; как будто гранёные хрустальные шарики падали на серебряные пластинки.

Господи, что же мы сделали с любовью, что же мы сделали с собой, зачем же мы всё это скомкали, опошлили, убили, бросили в костёр, как лягушёнка; он брыкается, но горячая зола налипает на влажную шкурку; зачем, зачем лягушёнок затихает среди углей, превратившись в серый комок; зачем?

Хрустальные гранёные шарики на серебряные пластинки, и мёрзнут ноги, и руки комкают шапку. Действительно, зачем?