Я не верю в Бога. Я верю во Время. Что всё будет всегда, и счастье и радость. Я верю в счастье. Вот прямо сейчас есть счастье, я его испытываю; значит, оно есть. А Бога я сейчас не испытываю, значит его нету. Или, если задуматься, Бог есть, пока ты о нём не думаешь, и нету, пока ты о нём не думаешь. Вопрос в том что чересчур долго о Боге думать скушно, в отличие, скажем, от Алекса. Об Алексе я готов думать бесконечно, потому что уж он-то, как минимум, по-настоящему существует. Я проверял.

А вообще, в последнее время я что-то слишком стал страдать и озадачиваться вопросами богов. Как же они меня заебали, эти боги. Христианский, в первую очередь. В определённом смысле, вся теология это футбол. Грешники против безгрешников; Бог арбитр со свистком. Красная карточка — пиздуй в ад. Забил пенальти — преподобный и угодник. Ааа!!! Судью на мыло. Пиздец.

Проблема в том, что Алекс, в которого я верю, сам верит в Бога — что вообще свойственно рабочему классу — и непонятно: то ли верить в бога, в которого верит Алекс, то ли не верить. Но в Алекса, как минимум, я точно верю, хоть он и не обещает мне Страшного Суда и апокалипсиса и царствия божьего на земле, и мне не нужно в его честь кушать чёрствый хлеб и пить дрянное вино, воображая мясо и кровь.

Я просто люблю его и всё.

В понедельник я психанул — нет нужды вдаваться в подробности — в результате я оказался на Третьяковке в 11 утра в жестоком приступе необоснованного панического страха — так что не мог двинуться с места. К счастью, было немного денег и мобильник. Тёма Милованов пообещал приехать, но только часа через два, ибо, блятть, понедельник был. Калибан всё это время держал меня на линии; как повезло яблоку, и как не повезло вам, что у вас нет таких прекрасных друзей.

Тёма приехал, мы купили пива и сели в скверике; я кормил голубей батоном хлеба, и специально бросал вкусные кусочки воробьям, чтобы у них не отобрали голуби, и нарошно и злобно покушался на тёмины христианские убеждения, на кои искушения он ничего не отвечал, и только боялся, что голуби заразят его какой-нибудь заразой. На самом деле я не хотел вреда, а просто из чувства противоречия (гувхи не сдаются) кусал спасающую руку. Тёма спас, и Олег Калибан тоже спас; им обоим честно говорю спасибо, потому что я не знаю что иначе было бы — не будем в это вдаваться.

Хуйня случается; это в природе хуйни, случаться.

Далее, позвонила Катя_Салем. Это уже сегодня, потому что с понедельника до последнего времени я жил на кровати, и слезал только чтобы поссать или спиздить пару киви и йогурт с кухни — банок 20 хольстена у меня было, я мальчик запасливый — в общем, "Вова, приезжай" — я приехал, и последовали неизбежные последствия, а именно, очень много слов и очень мало пива. У меня паника. Катя-то сейчас спит, а где я пива возьму? Хорошо хоть, что не нужно звать друзей для спасения жизни — кажется, где-то тут был какой-то гнусный советский конъяк.

Внутренний голос подсказывает, что от конъяка буду мучительно блевать, а Катя будет скептически наблюдать этот процесс из коридора, но зато я хотя бы не буду пытаться покончить собой; кажется, это уже прогресс.

Пока жив.

.

Адресуется всем идиотам, которые сегодня вопили на улицах, размахивали флагами, и дудели в дудки. Вы все идиоты и недоумки. Праздновать можно было бы, если бы исчезли полтора миллиона бездомных детей, или чтобы всем старикам давали нормальную пенсию, или если бы снесли все старые дома, и построили новые — но нет! Вам, недоумкам, поинтересней покричать, если одиннадцать идиотов запинают мячик в железную рамку с сеткой. Идиоты. Вот так и можно отличить идиотов от нормальных людей.

Вас всех нужно убить, расстрелять, растерзать, и сбросить в пропасть. Потому что вы бездумный балласт человечества. Вы все дебилы. Винни-Пух по сравнению с вами просто Монтескьё. Вы знаете, кто такой Монтескьё? Естественно, не знаете. Тупые кретины. Ебланы и вырожденцы. Вас всех нужно убить. Я вас всех ненавижу. Вас всех нужно сдать на мусоро-перерабатывающий комбинат, чтоб из вас сделали шлакоблоки и кожзаменитель и органические пластиковые бутылки для минералки без газа. Гнусные тупые мерзавцы.

Вчера была постельная вечеринка на Болотной площади. Сталеплавский положил голову на колени мальчику, в которого я тайно влюблён; я положил голову на грудь Сталеплавскому, но там уже лежала голова какой-то девочки, которая начала возмущаться, что я мешаю ей лежать. Я глядел в небо, и жаловался, что меня никто не любит и все ненавидят, в особенности эта девочка. "Да, да! Ненавижу!" — подтверждал девочка и пихалась своим гнусным черепом. Потом пришёл мальчик с голым торсом, и тоже как-то пристроился в сплетенье тел, а потом пришла другая девочка с дредами, и я пытался завязывать её дреды бантиком, но не получалось, и тогда я вслух вспомнил, что умею завязывать морские узлы, и у девочки настала паника (разумеется, я соврал; я не умею вязать морские узлы, хотя напортачить очень даже могу). В общем, девочка спаслась бегством.

Потом пришла Добромыслова, когда уже сворачивали плед; мы с нею остались, и к нам приехал в жопу пьяный анмак с какой-то девочкой (Боже мой, вокруг одни девочки, это же пиздец какой-то) и порывался дать мне в морду за мои издевательства над текстом песни Наутилуса. В итоге он эту девочку пошёл сажать в такси, а мы с Добромысловой тривиально сбежали, потому что пьяный анмак, это пиздец неправильный.

Потом мы сидели у макдо на Третьяковке, дожидаясь утра, но там в пьяной толпе оказался особенно сильно ёбнутый на всю голову мальчик, так что пришлось вызывать ОВД Замоскворечье. ОВД Замоскворечье приезжало раза три, как шайтанчик из табакерки. Пообщались с двумя уебанами, друзьями невменяемого; Добромыслова съебалась (бедняжка; я сегодня ей звонил, на заднем фоне были слышны вопли её мамы), а потом до меня доебались два студента то ли из Нижнего Новгорода, то ли из Верхнего Тагила, я так и не понял. Зашла речь про девочек и мальчиков. Я сказал, что больше люблю мальчиков. "Ты бисексуал?", спросил страшненький студент. "Нет, я гей", с достоинством ответил я. Потом я посмотрел на симпатичненького, сказал ему, что надо менять причёску, "иди сюда, щас я тебе всё сделаю".

И сделал. Взъерошил с одной стороны, загладил с другой — Получилось охуительно. Кинозвезда, неебаться. У страшненького аж глаза на лоб полезли. Симпатишный побежал побежал любоваться новой причёской в отражении окон макдо; ему понравилось. Очень понравилось — it's an understatement. Я ему и сказал: "поверь старому пидорасу, так тебе гораздо лучше". Он разулыбался и даже оставил номер телефона.

* * *

А сегодня и видел Алекса. И даже некоторые друзья видел. "Знакомьтесь, это тот самый мой легендарный Алекс". Бу-бу-бу. Алекс уходит. Бу-бу-бу. "Это ЧТООО, ТОТ САМЫЙ АЛЕКС???" — блятть, не только я тормоз в городе Москва. Да, да, тот самый, прекрасный, чудесный, вечно любимый Алекс. Сегодня в очередной раз убедился, что люблю его и буду любить всегда. Поговорили про футбол (черти бы побрали этот сраный футбол), про политику, про старых знакомых, и я понимаю, что мне всё равно, о чём говорить, лишь бы говорить с Алексом. Он настолько родной, настолько близкий, хоть и отстранённый, что нет слов, только слёзы, и то, потом, украдкой, в подушку, чтобы никто не видел.

Приходил Тёма Милованов, меняться книжками. Приходил Сталеплавский с мальчиком, в которого я тайно влюблён, хотя и в Сталеплавского я тоже тайно влюблён, и, как заметил Сергей, который приехал потом, что же это за такая тайная любовь, про которую все знают? Впрочем, в него я тоже тайно влюблён ещё с 1999 года, так что чья бы корова мычала. И вообще, я всех люблю; что, нельзя?

С Сергеем посидели на Болотной площади до трёх утра; потом оказалось, что он оставил авто аж на Якиманке. Хорошо хотя бы, что я там каждый камень знаю. И тут настал пиздец: Россия выиграла у Голландии. Я чуть не оглох. Суки, гады, пидорасы, я вас ненавижу; засуньте свои флаги себе в жопу, а автомобильные гудки себе в глотку, жрите Спорт-Экспресс на завтрак.

Поймал авто за 300, блятть рублей, до интернет-кафе, куда реально ехать 7 минут — все боятся. Дохлые владики думают, что они всё знают, но не будем им способствовать. Достаточно сказать, что в обычное время это стоило бы 100 рублей. И вот, чёрный мерседес, охуевший водитель, охуевший я. На Садовом я из окна им высунул "фак" — этим идиотам, которые плясали с флагами на разделительной полосе — и они пожали "фак", как руку. Видимо, не рассмотрели. Зашёл в сеть, и вижу пиздец, в который превратился лиру.

Короче, таковы события последних дней. На лирушечке я больше писать не буду, пока слева красуется этот пиздоёбнутый кошмар. Верните прежнюю лирушечку обратно!

Грустно. Столько лет. Столько людей, пароходов. Как имидж.ру погиб — это интернет-кафе, где я прожил пять лет — так и лирушечка. Прекрасное всегда превращается в пародию на самоё себя; everything must go.

Грустно. Прощайте.

Интересно, как будет причастие настоящего времени от глагола "ссать"? Сса? У Умберто Эко в русском переводе страшно бесило "бежа" и "пиша". С другой стороны, переводить Эко и врагу не пожелаешь. Бедные, бедные американцы — у него же целые абзацы на французском или латыни, и он, мерзавец, запрещает переводчикам делать сноски. Русские переводчики, естественно, насрали на инструкции автора, и всё перевели в сносках, а бедным американцам придётся учить французский и немецкий и латынь, потому что в американском издании нет ни единой сноски, ни единого перевода.

Это я к чему. Сейчас, сса, застёгивал ширинку и чуть не порвал себе яйца.

Господа, прошу вынести ещё одну запись про дохлых владиков. Дело в том, что во сне я часто растерзываю дохлых владиков; Торквемада умер бы от зависти. (Дохлые владики, конечно, не знают без гугля кто такой Торквемада, тем хуже для них). Но, в то же время, мне не хочется делать из него мученика — это уже христианская традиция. Вот возьму я топор, и отрублю ему пару пальцев на ноге, поверчу их в ладони, и засуну ему в рот, и он подавится собственными костяшками — в русской христианской традиции я буду выглядеть изувером, а он мучеником, хотя в реальности всё совсем наоборот. Русские вообще добрые люди; им всегда жалко, когда кого-то мучают. От этого и случилась русская революция. А полякам не жалко, потому что они поляки и русских ненавидят. (Взаимно — прим. внутреннего голоса).

Именно в этом контексте я пишу про дохлых владиков издевательски, издалека, чтобы дохлые владики вдруг не превратились бы в дохлых мучеников. Как император Юлиан говорил, "Они хотят мученичества? Не сметь их трогать!". От себя могу добавить, что дохлые владики пытались требовать у меня, и шантажом вымогать, чтобы я про них не писал — как видите, в силу этого я просто обязан про них писать, даже спустя два или три месяца с момента описываемых событий.

Поскольку дохлые владики до сих пор пасутся у меня в дневнике, о чём свидетельствует бесстрастная статистика, я могу сделать дохлым владикам весьма привлекательное предложение: если дохлые владики приползут на коленях с Семёновской на Третьяковку, при каждом коленном шаге раскаянно бияся лбом о мостовую, и вопия к Юпитеру про свою внутреннюю мерзость, гнусность и подлость, и неся на вытянутых руках два ящика Хольстена и две Крошки-Картошки с грибами в сметане и брынзой с укропом, то я обязуюсь рассмотреть чисто гипотетическую возможность прощения дохлых владиков в течение последующих трёх лет, в зависимости от их последующего поведения.

А то дохлые владики, они такие — подленькие, всегда заглядывают из-за спины, в глаза говорят одно, а за спиной, своими гнусными скользкими лапками, делают совершенно другое. Я не уверен, что их можно приучать — как белку приучать к унитазу — но мы ведь благородные люди, мы не откажем даже самой гнусной падали в возможности redemption.

Прежде чем ложиться спать, часов этак в 9 утра, я теперь отправляю Алексу СМС — маленькие порно-рассказы про то, что я хотел бы с ним сделать. Или он со мной. Даже самому интересно, откуда меня хватает нажимать столько раз все эти буковки на мобильнике. Он как раз в это время просыпается и идёт на работу. И тут ему приходит СМС, что-то типа "Я медленно, стоная, стаскиваю с тебя джинсы, и, сладострастно обоняя твои нежные мускулистые бёдра, жадно поглощаю вязкие горячие потоки твоей бурной вулканической спермы". Что-то в таком духе — разумеется, я не буду писать в общем доступе именно то, что я пишу Алексу. Это — только между мною и ним, а здесь это просто пример.

Меня беспокоит другое: что у меня кончатся темы, и в очередное утро нечего будет написать Алексу, а повторяться, это mauvais ton. Я сегодня ему звонил; он охарактеризовал эти СМС, как сказали бы англичане, mildly amusing, но не попросил меня прекратить. Я больше всего боюсь, что если мне не будет чего написать, он подумает, что я перестал его любить, в то время как я буду любить его, разумеется, всегда.

Как и обещал.

В числе прочего, мама очень одобрила кепку. Одобрила до такой степени, что прочитала мне маленькую лекцию на предмет того как нельзя обольщаться на предмет собственной внешности, и что симпатичным быть предосудительно, и продолжала кричать всё это вслед, пока я сбегал по лестнице.

Я, симпатичненький? Скорей уж, страшненький, кошмарненький, чудовищненький и невыносименький. Это просто кепка хорошая.

— Вы популярны!
— Это витаминизация популярна, не я!

Густафф, солнце, зачем ты моё фото выложил? Мне сегодня оборвали телефон со спешными сообщениями на этот предмет. Шесть лет анонимности — и вот, здрассьте, любуйтесь: бородатый ГУВХ целует девушку. Я в шоке.

В этом контексте мне пришлось бросить читать Умберто Эко на английском, и спешно ехать по ночной, уже почти предрассветной Москве, чтобы посмотреть в чём дело и take charge. Таксист попался шикарный — какой-то этнический парень, но слушал Цоя. И над городом сияет луна; луна бежала над Академическим прудом, над Тимирязевским парком, над Дмитровским шоссе, где её посрамили огни на крыше новостройки — луна был на уровне этажа шестого, а сигнальные огни на 25-м этаже, и сначала эти красные глазки показались мне отрядом НЛО, летящим по ночному небу стройным построением, как латинская буква V.

Всё так же было в 2003 году, только рядом с луной был красный огонёк Марса, и так же автомобиль нёсся по мостам и трамвайным путям, лишь с той разницей, что тогда не нужно было пристёгиваться ремнём и всегда радовала перспектива мгновенной смерти в груде искорёженного металла; сегодня на месте Марса была какая-то очень яркая звезда.

Густафф, солнце, закрой фотку, пожалуйста, а то я ведь не могу каждую ночь бросать любимые книжки и мчаться на такси на другой конец города, чтобы посмотреть, в чём дело.

Впервые попробовал японскую еду.
— Не блевать, Вова, только чур не блевать!

Кошмарная гадость. Лучше бы я сожрал полкило подорожников
и заел бы щавелем и ревенем; лучше бы... воображение бессильно.

С перепугу чуть не выложил фото, как целуюсь. Одумался.

Пьём водку и хольстен. Я в бейсболке спецназовского отряда "Русь". Мобильник не принимает, потому что территория иностранного государства. Точнее, территория без государства. Таможня. Мы, типа, на баркасе. Слушаем музыку Кати_салем и вальс из фильма "Мой ласковый и нежный зверь". Сейчас я ещё в форменной куртке ГТК РФ. Обещали сшить мне такую же.

— С инициалами. Гладью. — комментирует Danny_Wingsoff.

Долго хотел постебать петербургский русско-говно-рок, и, вот, прорвало. Особенно когда маман с придыханием рассказала, как Шевчук на пару с какими-то митрополитами что-то там проповедовал, размахивал крестами, и устраивал прочий типичный для престарелых говнорокеров "духовный" театр.

Наутилус Помпилиус — Титаник
c комментариями.

Я видел секретные карты,
Я знаю, куда мы плывем.

— Естественно, идиот, ты знаешь. Титаник следует из Саутхэмптона в Нью-Йорк. Ты же купил билет.

Капитан, я пришел попрощаться с тобой, с тобой
И твоим кораблем.

— Adieu l'ami.

Я спускался в трюм,
Я беседовал там
С господином — начальником крыс.

— Титаник был только что построен. Там не было крыс.

Крысы сходят на берег
В ближайшем порту
В надежде спастись.

— Если они такие умные, какого хуя они туда изначально попёрлись?

На верхней палубе играет оркестр,
И пары танцуют фокстрот,

— Оркестр играл в салоне первого класса, а фокстрота в 1912 году ещё не было.

Стюард разливает огонь по бокалам
И смотрит, как плавится лед.
Он глядит на танцоров, забывших о том,
Что каждый из них умрёт.

— Не каждый.

Но никто не хочет и думать о том,
Пока "Титаник" плывет.
Никто не хочет и думать о том,
Пока, пока "Титаник" плывет.

— Думать о чём? Пассажиры думали о том, как встретят своих близких. Экипаж думал о том, сколько им заплатят. Нормальные, человеческие мысли. О чём ещё могли думать пассажиры и экипаж, на что так якобы многозначительно намекает автор?

Я видел акул за кормой,
Акулы глотают слюну,
Капитан, все акулы в курсе,
Что мы скоро пойдем ко дну.
Впереди встает холодной стеной
Арктический лед.

— В Северной Атлантике нет акул. И у акул нет слюны.

Матросы продали винт эскимосам за бочку вина,

— Эскимосы живут на тихоокеанском побережье Северной Америки, а не на атлантическом.
— Один винт Титаника весил несколько десятков тонн.
— Нахуй эскимосам винт, огромная бронзовая шняга?

И судья со священником спорят всю ночь,
Выясняя, чья это вина.

— Нет чтоб капитану доложить.

И судья говорит, что все дело в законе,
А священник — что дело в любви.

— Ну да, обычное петербургское кухонное словесное пиздоблядство.

Но при свете молний становится ясно:
У каждого руки в крови.

— Какие нахуй молнии? Титаник затонул в тихую спокойную ночь.

Но никто не хочет и думать о том,
Пока "Титаник" плывет.

— А кое-кто не хочет думать о том, какую фантастическую хуйню он несёт.

Понравилась фраза на ленте: "Я не палач тебе; сам задохнёшься". Это — чисто от меня дохлым владикам. Фанфары, трубы, литавры! — дохлые владики дружно присоединяются к кровавой гэбне в моём паноптикуме врагов человечества. Да, конечно, как же я раньше не сообразил — они же задыхаются сами. Остаётся сесть в кресло, хрустнуть банкой пива, закурить, и наблюдать их выпученные глаза, синюшные губы, и подрагивающие ноздри. Даже иногда их жалко, убогоньких бедняжечек. И противно смотреть. Опустим завесу жалости над этой сценой и вызовем похоронного агента.

* * *

Кстати, наверняка слово "убогий" происходит от выражения "у бога", которое употребляли когда говорили про всяких калек, физических и в особенности умственных, которые сидели у дверей церквей и просили милостыню. А теперь, в XXI веке, умственно убогие дохлые владики шарахаются по всей стране в поездах, и нет на них управы. Нет толстого усатого городового в белом кителе с фуражкой и кокардой с двуглавым орлом, который сунул бы умственно убогому волосатый кулак под нос, отвесил бы оплеуху, пнул бы хромовым сапогом под жопу в направлении паперти, и прорычал бы, "ну, я тттебе!".

Центром посёлка была пристанционная площадь: розоватое здание касс, дрянной сарайчик с вывеской "Закусочная", где продавали вонючего жареного хека и жигулёвское пиво, храм со всеми мыслимыми сокровищами мира, то есть, деревянный киоск "Союзпечать", и будка "Справки" — тоже деревянная, восьмиугольная (ау, тамплиеры), с резными карнизами, с филёнками, где точёные лакированные профили обрамляли чёрный, казавшийся умопомрачительным, кафель. Шедевр сталинского зодчества в миниатюре; а кому нужна была на не очень-то и крупной подмосковной станции справочная будка, то это уже на совести какого-то сталинского функционера.

А самое главное, были автобусы. Жёлтые корявые советские Лиазы, они стояли по две-три штуки с раскрытыми дверями и ждали пассажиров. Ржавые, обшарпанные, они казались настоящими космическими кораблями, которые могут унести тебя в далёкие места с волшебными и загадочными названими "Ногинск" и "Лосиноостровск". Проезд стоил 15 копеек — целое состояние! — и каждый раз было очень обидно, когда меня тащили за руку, мимо этих прекрасных чудовищ, в лес, короткой дорогой, где было страшно и темно.

От нашего дома было видно Лосиноостровск — вдалеке, за пшеничным полем — и пара белых с ржавыми потёками двенадцатиэтажек казалась землёй обетованной, таинственной и недостижимой. Впрочем, мы с друзьями один раз после уроков всё-таки забрались в один автобус, гордо притворились, что у нас есть билеты, и поехали в Лосиноостровск — это был такой восторг, как у Тома Сойера, когда он впервые оказался на всамделишном пароходе. И, о ужас! Лосиноостровск оказался оказался вовсе не так прекрасен, как издалека — там даже не было метро. Но это завораживающее чувство, когда едешь в неизвестность, до сих пор иногда забрасывает меня в какой-нибудь город, где я и не знаю-то никого — всё это началось там, тогда, когда меня ещё даже в пионеры не приняли.

* * *

А ещё мы были страшные помоешники. В СССР не существовало упаковки в современном смысле — всё заворачивали в бумагу, стеклянные бутылки сдавали — и помойки были сокровищницей старых радиоприёмников, битой столовой посуды, сломанных телевизоров, и прочей дряни и поебени которой так много было в то время. Самым шикарным считалось найти радио или телевизор — взрослые говорили, что если влезть в телевизор, он может взорваться, и от этого было ещё интереснее его разбирать там, где никто не видел; трубка кинескопа, если разбить стекло, напоминала орбитальную станцию, которую я видел на марках "Монгол Шуудан" в том самом киоске Союзпечати.

Иногда на помойке я натыкался на собственные игрушки, которые измученная моей безалаберностью бабушка регулярно выбрасывала, и притаскивал их обратно. Некоторые вещи проделывали этот цикл несколько раз; игрушки в СССР все были стандартные, так что бабушка не обращала внимания на то что один и тот же крохотный Чапаев появляется в доме пять раз подряд, а я-то видел, что у него чуть-чуть погнута сабля, и точно знал, что это именно мой Чапаев, когда видел его в очередной раз на помойке.

* * *

Грустно, что с течением времени роли переменились: когда я вырос, стал наоборот, выбрасывать всё лишнее, стараться не обрастать вещами, а дряхлеющая бабушка только и делала, что тащила в свою московскую квартиру всякий хлам с помоек, так что в результате там трудно было пройти. Хищные умирающие вещи цепляются за умирающих людей.

* * *

Очень хочется иногда написать воспоминания о детстве, в стиле Санаева, но не могу: во-первых, детство было не самое плохое (подростковые годы были хуже), во-вторых, мне отчасти немного стыдно перед бабушкой, что её тогда ещё умный, сообразительный, беспокойный внук проебал всё что можно и что нельзя; мне перед нею просто по-человечески отчасти чуть-чуть стыдно.

Как же радостно посмотреть все пароходы сразу, спасибо рубрикатору. За один раз, за последние два года. Только пароходы. Обычно у всех тотемы — зверюшки, а у меня пароходы. Плавучие дымные железяки, населённые гнусными людишками. Пароходы не могут без людишек, а людишки не могут без пароходов.

Вот, скажем, белки прекрасно обходятся без людишек. И наоборот (разве что в Англии серых белок начали запекать в пирожки, по полтора фунта стерлингов штука, но ведь прекрасно можно и прожить без пирожков с белками, правда?). То же самое про кошек, мышек, и прочий зоопарк.

А вот пароходы не проживут без людей. И люди без пароходов окажутся, хм, в очень неприятном месте. Плюс образ: открытое море, это же наша жизнь, блятть; никогда не знаешь, что случится дальше. И, море, в отличие от жизни, оно охуительно красивое.

Могут спросить — а хули тогда, гувх, сидишь в своей сраной land-locked Москве? На это мне трудно будет ответить однозначно — во-первых, я люблю Москву. Во-вторых, тех пароходов, что я люблю, уже давно нет, а на те, что есть, без слёз не взглянешь. В-третьих, если у вас на аватарке кошка, отчего вы не мяукаете, а если мышка, то не живёте в норке в погребе с картошкой и огурцами?

Пароходы — это отдельное. Это прекрасное.

RMS Viceroy of India.


* * *

RMS Empress of Russia. Canadian Pacific Line.

Тонкая макиавеллиевская игра: если громко жалуешься, что тебя никто-никто не любит, то тебя кто-то совершенно точно полюбит, кого, в свою очередь, тоже никто не любит. А если сам кого-то полюбишь, то твою любовишку положат в карман, как милостынный медный полугрош, скажут "спасибо", и через минуту забудут.

А если сам любишь, то это обычно — либо нагло по загривку потрепать, либо смиренно, на коленях, преподносить на блюдечке трепещущее сердечко. Бог, кстати, так же себя ведёт, равно как и верующие. И, самое смешное, в обоих случаях нет ненависти, и оба не понимают, насколько глупо себя ведут.

Тут вступает в игру вопрос любви к себе, отчего ситуация становится ещё более запутанной: ты, бог, и третьи люди, к которым испытываешь эти, не будем смягчать слова, чудесные чувства. То есть, уравнение выходит в трёхмерное пространство.

Я запутался.

Единственно, я-то знаю, что и я люблю, и меня любят, и не обязательно какой-то конкретный человек, или я какого-то конкретного человека, или меня какой-то конкретный бог, или я какого-то конкретного бога, или конкретный бог какого-то конкретного человека, которого я люблю, или конкретный бог, которого любит человек, которого я люблю, любит меня, и что теперь делать, если учесть, что при всём при том человек может не любить себя, равно как и я себя, и гипотетический бог может не любить меня, или того человека, или даже самоё себя — боги, они такие — то это уже получается шестимерное пространство; или двенадцатитеричное? А если принять во внимание множественность "я", богов и других людей, то получается вообще полный пиздец.

Н-н-ннненавижу комбинаторику.

Кое-кому надо бы поменьше читать Умберто Эко — только непонятно, то ли мне, ненавидящему себя, то ли богу, ненавидящему того кого я люблю, то ли богу, ненавидящему самоё себя, то ли тому, кого я люблю, который ненавидит бога, который меня любит. То ли мне, который любит того, кого ненавидит бог, и который ненавидит меня, то ли тому кто любит меня на пару со своим богом, который ненавидит всех остальных, то ли богу, который то ли любит, то ли ненавидит всех подряд... Блятть, опять запутался.

Ладно. В любом случае, нужно выживать.

* * *

В математической школе, когда нам объясняли комбинаторику, я с тоскою смотрел на секундную стрелку, которая с депрессивной дебилоидной тормознутостью переползала с деления на деление очень красивых дедушкиных часов Полёт, которые ему преподнесло правительство Эстонской ССР за два года до того как он умер от алкоголизма в 1977 году, и мысленно вопиил к богу, хоть к какому-нибудь, чтобы урок поскорее кончился. Сейчас уроки кончились, так что, очевидно, молитвы возымели действие.

И вот я вырос, а тут — хуева туча богов, людей, мнений, отношений, вся эта ёбнутая хуйня действительно имеет место быть. Надо было внимательнее слушать ту скромную худую преподавательницу с польской фамилией, которая со вздохом ставила мне "четыре" в конце полугодия.

Если куличик не получается, его сносят. Поэтому и снёс дневник, потому что рассказ про ночь на Болотной площади никак не получался. Подождём полгода, я тогда всё красиво расскажу.

А вчера с одним другом сидели на Фрунзенской набережной, и, представьте себе, пили Хольстен. И разговаривали. Потом переместились во дворы тамошних сталинских замков, и снова разговаривали, по очереди надевая одну на двоих куртку. Постоянно порывались пойти спать, но — ещё одна сигаретка, и тогда точно расходимся! — а потом ещё одна, и ещё одна.

— Сколько мы сидим уже? Часа два?
— А три с половиной не хочешь?

Совсем как у Катулла, только не с поцелуями, а со словами — тысяча, потом ещё сто, потом ещё тысяча, потом ещё тысяча раз по сто... Разошлись только когда уже совсем светло было. Я купил пару Хольстена, сел на троллейбусной остановке втыкать в утренний город. Просто, понимаете, господа, настроение такое благостное, когда не хочется никуда бежать, когда радостнее всего просто смотреть на мир и удивляться несбыточной красоте. Вот менты проехали, зыркнули — видят, человеку хорошо, поехали дальше; вот кто-то вышел ловить авто, хлопнул дверцей шахид-такси, уехал; вот проехала поливальная машина, и тут же пошёл дождь; а вот — О! Троллейбус №31, он же идёт до Пушкинской площади!

Я подпрыгнул, сгрёб в охапку всё своё пиво, запрыгнул в переднюю дверь, попытался достать деньги, чуть не уронил пиво, спросил на всякий случай, "А до Пушки доедем?" — "Доедем!", ответила вагоновожатая, улыбнулась, и, видя мои мучения с пивом, которое я нервно обнимал, как охуевшая Петроградская мадонна младенца, вышла из кабины и открыла турникет.

Я вообще не люблю троллейбусы, какие-то они дёрганые, но этот был хороший. Старый добрый советский троллейбус, с крохотными капельками воды по стёклам окон, он помчался по Комсомольскому, потом через мост по Остоженке, сквозь сероватый свет; как будто бы с надеждой подруливал к каждой остановке, алкая пассажиров, но никого не было в дождливой Москве в 5-30 утра, и с разочарованный урчанием он нёсся дальше, мимо моей alma mater, по "золотой миле", к храму Христа Спасителя, где встал на светофоре.

Вагоновожатая вышла, якобы чтобы проверить турникет, посмотрела на меня, пожала плечами, сказала, "Вот видите, ни черта не работает!", хотя турникет прекрасно работал — его просто можно отключить из кабины водителя — и опять улыбнулась. Я уже рассортировал пиво по карманам, и больше не паниковал; улыбнулся в ответ. Могло бы получиться хорошее начало романа.

Как же хорошо было, господа, как хорошо, как прохладно, как свежо!

И далее, по Гоголевскому, по Никитскому, с завываниями, по Тверскому, где эта обольстительница, повелительница электрических чудовищ, всё-таки согласилась выпустить меня не на остановке, а прямо у входа в метро, с оговоркой — "Только в честь праздника!", и опять улыбнулась.

А несмотря на всё хорошее, всё равно как-то грустно. Наверное, оттого что не выспался. Или всё дело в праздниках. Обычная неделя — как привычная река. А праздники — как пороги. Того и гляди или веслом по башке ёбнет, или Катя на пару с Real Sugar попытаются в Водоотводном канале утопить.

Сегодня меня ещё "на слабо" брали самому туда прыгнуть. Я бы прыгнул, но, во-первых, на мне не было трусов, а яйцами сверкать на виду у всего города как-то не комильфо; во-вторых, я не умею плавать. Я подумал-подумал, и решил, что после вчерашних травм, это будет уже перебор.

В конце концов, впереди всё лето, и ещё будет множество возможностей и утопиться, и шокировать публику.

А сегодня мы вдвоём с одним мальчиком сидели на лужковском мосту. Снаружи, за перилами. Катя_Салем позвонила, сказала что приедет, и договорилась встретиться на мосту. Угу-угу.

— Ну так же нечестно! Вы сидели за перилами!
— Но мы же договорились НА мосту? Вот мы и были НА мосту!

Потом обычная хуйня: пиво, пойщики, сигареты. Отгородили себе пространство железными рогатками, но оттуда я сбежал, потому что ненавижу клетки, ограничения, загродки.

А потом самое интересное: лежали на дощатой набережной под мостом, и пели песни. Крылатые качели, Битлз, Земфиру, Раммштайн, Прекрасное далёко. Много чего ещё пели.

Я пытался петь "Широка Река, Глубока река", что, в общем-то, было вовсе не так уж и неуместно, но эти два злодея — Катя и Real Sugar — попытались меня в эту самую реку сбросить. И чуть не сбросили, гады. Я яростно упирался, брыкался, пинался, и вопил "милицыйа-а-а-а!".

А под сводами моста эхо очень хорошо расходится, но, на удивление, милицыйа не появилась. Я упрямо продолжал петь "Оттолкнул тот конь наши берега-а-а!" и "И одна беда стелет нам посте-е-ель", — просто из принципа, что гувхи не сдаются, даже если их очень сильно пытаются сбросить в реку.

В общем, всё славно было.

Жаль только, сейчас оказалось, что наушники сдохли — пишу вот это, и слушаю дикие вопли разнузданных геймеров. И отчасти начинаю понимать чувства тех, кто пытался меня утопить нахуй в этом гнусном прикремлёвском мазуте. Только с той разницей, что мне милее расстрелы в овраге.

Water, reveal the veils of life,
Water, take me inside. (c)

Стоял, показывал "фак" автобусам, которые развозили из Москвы тупое быдло, свезённое из ближайших городов, чтобы изображать "патриотический энтузиазм". Автобусов была страшная прорва, колонна за колонной, и у каждой впереди ментовская машина, и позади. Этим я показывал "фак" отдельно. Аж рука устала, и палец затёк.

Потом было веселее — Катя Салем зазвала меня в парк у Ростокинского акведука, где страшно и темно, и где она тусила на пару с Кедровой. Они пили фруктовый сок. О, боги, если бы я знал, я бы никогда ни за что не пошёл бы в это страшное место. Потому что Салем и Кедрова были на велосипедах. А я был с пивом. Поэтому около пяти утра случилось неизбежное: Вову подорвало покататься на велосипеде по ночному парку.

Блятть, эти вопли, наверное, слышала вся Европа. Пьяный Вова со зрением минус восемь на велосипеде в тёмном парке. Я сваливался везде, где можно было свалиться. Но я мальчик настырный; я вытаскивал велосипед из очередной канавы и упрямо пытался ехать дальше, до ближайшего дерева, кустарника, или, опять же, канавы.

И вот только-только я заново, спустя пятнадцать лет, овладел искусством управления велосипедом, и от души разогнался на прекрасной ровной дорожке, идущей под уклон, как в темноте вижу — правильно, правильно. Бетонный забор, КАМАЗ, а я на бешеной скорости лечу в самый эпицентр всего этого инфернального хозяйства, и некуда свернуть. Я начинаю бешено крутить педали в обратную сторону, чтобы затормозить, но педали прокручиваются, потому что это ни хуя не велосипед "Школьник", а какая-то спортивная хуйня, про которую совершенно неизвестно, как её тормозить, потому что до этого я её тормозил только о канавы, кусты, газоны и, кажется, садовые скамейки.

Вот этот вопль совершенно точно слышал весь Китай, Япония и Южно-Африканская Республика.

Я начал бешено крутить руль вправо-влево, чтобы затормозить хотя бы силой трения, и, разумеется, навернулся — буквально в полуметре от бетонного забора. Придя в себя на очень твёрдом гравии, я понял, что не знаю, где нахожусь, и принялся звонить по мобильному Кате, чтобы сообщить, что, кажется, заблудился.

— Что ты видишь?
— Деревья.
— А ещё что?
— КАМАЗ.
— А, понятно. Щас Кедрова тебя спасёт.

Далее передаём микрофон Кедровой:

— Я быстро обнаружила Вову, и мы неспешно поехали обратно. Потом в какой-то момент оказалось, что Вовы больше нихуя нету. Я поехала обратно, и сбоку заметила в болоте чью-то торчащую кверху жопку в джинсах, но подумала, что это просто какой-то бомж прилёг поспать в зарослях. Проезжая обратно, в растерянности, я заметила, что это всё-таки Вова.

Да, так оно и было.

А в этом болоте была очень жёсткая колючая трава. И я приземлился, как справедливо заметила Кедрова, еблищем в воду, жопкой кверху. Долго пытался умять вокруг себя эту злоебучую траву, чтобы обрести хоть какую-то точку опоры, чтоб вернуться на terra firma. Я в этом сраном вонючем гнусном болоте барахтался, бляттть... В общем, долго. Даже вспоминать противно.

Причём, заметьте, господа, что всё это время с меня постоянно сваливались штаны. В итоге оставшийся путь пришлось пройти пешком, ведя, блятть, злоебучего, блятть, железного, блятть, коня, блятть, за руль, блятть, и придерживая, блятть, штаны, блятть. Потому что ни за какие блага на свете я бы больше на велосипед не сел.

В итоге имеется: охуевшая при виде растерзанного сына мама, сбитые в кровь руки, ушибленное колено с кровавой болячкой размером с озеро Балатон, и стойкая укоренившаяся неприязнь к велосипедам и акведукам.

Велосипеду, кстати, ничего не сделалось.

Ночью смотрели "Титаник", плакали. Часов в шесть утра, когда кончилось кино, Катя, видимо, вдохновившись всеми этими потоками воды на экране, загнала меня принимать ванну. Я долго упирался, но потом согласился, и взял с собой в ванну банку пива, сигареты, и кошку.

Банка пива пролилась в воду, но была спасена. Сигареты кончились. Кошка вопила не хуже, чем Кейт Уинслет. В довершение всего, у меня отлетела пуговица на джинсах, а поскольку мой ремень вот уже два месяца как живёт в ванной комнате у юзера aliona-star, которая тоже как-то загоняла меня в ванну, придётся мне теперь ходить по Москве, как Гекльберри Финну, придерживая штаны обеими руками.

А сейчас Катя вообще бросила меня одного с двумя банками пива и уехала кататься на велосипеде. Хнык-хнык, плак-плак.

На завтрак съел одну грушу и две клубники.

Кошки нигде не видно и не слышно.
Наверное, она меня теперь ненавидит.

* * *

А ещё, в папках на катином ноутбуке, где я щас шныряю после несчастья с горчичным газом, совершенно случайно обнаружилась папка со всей моей любимой музыкой — Раммштайн, Брамс, Roxette, Снайперы, Политтехно — с названием "Вова, блин". Катя, пока ты спишь, можно я скажу тебе "фу"? Говорить "блин" неприлично. Все приличные люди говорят "Блятть".

Взял на себя смелость и немножко переименовал папку.
Теперь она называется "Вова, блятть!".

Только не говори, что это ноутбук твоей мамы.

.

Говорить "блин" неприлично.
Все приличные люди говорят "Блятть".

Всю ночь разбирали стенные шкафы с Катя_Салем. Сначала я обнаружил баллон с чёрной краской, и опробовал его на дверце шкафа. Потом, после пяти мешков железяк, обнаружился другой баллон — как показала дверца шкафа, с серебряной краской. А потом обнаружился маленький красный баллончик, который я тоже опробовал на дверце шкафа, с катастрофическими последствиями, потому что это оказался то ли горчичный, то ли перечный газ, от чего по дверце шкафа расплылось масляное пятно, закашлялись обе кошки и Катя_Салем, и потом ещё долго и мучительно кашляли, а я бешено расчихался, и очень быстро ретировался в отхожее место, и вообще пришлось проветривать всю квартиру. Катя сказала, "Я тебя ненавижу", чего мне никто никогда не говорил, и я бы даже обиделся, если бы не так мучительно и многократно чихал. Засим экскавации стенного шкафа было решено приостановить.

Сurrent affairs: делаем яишницу. Точнее, Катя делает, а я поверяю вечности эти душераздирающие события. Апчхи! Хуйня случается.

Деревянный дом, кафельная печка, пыльный половик. Вместе в сетчатой скрипучей кровати. Я нежно глажу твою грудь; утыкаюсь носом в потную подмышку. Шорох! Подпрыгиваем. Но это всего лишь кошка. Я снова утыкаюсь губами тебе в плечо, и рассказываю про Америку, где огромные мощные автомобили, безграничные пустыни с кактусами, и про Бонни и Клайда. Я тебя крепко обнимаю, и рассказываю про небоскрёбы, про байкеров, про громадные океанские лайнеры, ржавеющие в доках, где в роскошных гостиных плетут паутину пауки, где в каютах первого класса гниют постели — совсем как наша — вручную вытканного хлопка, где немо смотрят кариатиды в обеденные салоны, где жучки едва слышно объедают благородное красное дерево панелей несказанных библиотек; ты вздыхаешь, и треплешь мне волосы; а я дальше рассказываю тебе про то, как прекрасно быть самим по себе, на бескрайних дорогах, среди простых и добрых людей, и как вкусно, когда тебе дают яишницу с мексиканским перцем, и улыбаются, а ты не знаешь, как улыбнуться в ответ, и тут сверчок в печной трубе начинает стрекотать, я напрягаюсь, а ты говоришь, "Да ладно тебе!".

Я рассказываю тебе про тропические созвездия, которых никогда не видел, про запах смолы и кунжута и раскалённого на солнце железа, про тайну парохода Republic, на котором затонуло двадцать миллионов долларов золотом, которые правительство правительство США одолжило Российской империи, и из-за того что пароход затонул, случилась февральская революция, а тот миллион золотых монет по 20 долларов по номинальной стоимости так никто достать и не может, потому что пароход затонул на очень глубоком месте, где холодно и страшно и темно и шныряет множество акул; я тебя неожиданно кусаю за сосок, и ты подпрыгиваешь.

Впрочем, я зализываю укус, отплёвываясь от твоих пубертатных грудных волосиков, нежно глажу тебя по животику, и рассказываю про Берег Скелетов на западном побережье Африки, где суша постоянно вздымается из моря, и затонувший сто лет назад пароход сейчас оказывается во всей красе в десяти милях от берега; где по всему протяжению ста тысяч миль на камнях валяются обломки испанских галеонов, английских чайных клипперов, и пароходов регулярного сообщения с Кейптауном, и кости, кости, кости! — Извини, я опять хватаю тебя за почки, и ты снова подпрыгиваешь — но это правда, иначе зачем бы назвали его Берегом Скелетов?

Чмак-чмак. О, тут нарисовывается что-то интересное? Тебя возбуждают скелеты? Тогда слушай дальше. В середине XIX века исследователи, добравшиеся по суше, обнаружили множество остовов судов. И человеческие останки, сгнившие до состояния скелетов. Только там была одна особенность — бляядддь, как же заебал этот сверчок!!! — у всех скелетов не было голов. Позвоночник есть, рёбра есть, руки-ноги есть, а голов нету. Точнее, черепов. Ты слушаешь? Что, страшно? Грр! Ещё раз ёбнешь меня пяткой в лоб, не буду дальше рассказывать! Мур... Мяу...

В общем, сначала они подумали, что это хищные птицы утащили к себе черепа, чтобы насладиться сладостью человеческого мозга, и накормить птенцов, и только потом — вот ведь идиоты! — заметили, что вокруг нет ни хищных птиц, ни гнёзд, ни птенцов. Тогда им стало беспокойно. И тут внезапно наступила ночь. Гр-р-р! Бля, больно же! Вот сам и разгадывай тайну Берега Скелетов! Сука неприятная! Ладно, ладно. Давай я тебя поглажу здесь и здесь. И вот здесь... О! О! Откуда такая резвость? Ты уже почти разгадал эту зловещую тайну!.. Да, о, да! А-а-а-ааа!!!

Ещё про Бога (если я всех уже не заебал; а то у меня либо про Бога, либо про дохлых владиков), представляется такая аллегория: стоит красивый старинный особняк. Трогательный и величавый. Ходишь снаружи, смотришь в окна. Думаешь, а как бы хорошо было бы внутри жить! Повздыхаешь, и направляешься обратно домой, в скрипучую каморку, оклеенную газетами, и где пружины из доисторической кровати впиваются в бок, и вопит ёбнутая на всю голову кошка, и на столе толпятся пустые банки из-под хольстена, и снится тебе всякая ёбнутая поебень и похабень; а потом возвращаешься к тому особняку, а там бетонный забор, особняка нет, и экскаваторы копают котлован. Даже обидно: а как же так, Бога-то уворовали? Теперь, выходит, на Его месте пустота?

Тёма, православный христианин, сам того не желая, книжками довершил разрушение хрупких прутиков того, что можно назвать бледным призраком моей "веры" — да, теперь в кавычках. В православии и до этого много чего вызывало отвращение: и бесноватые старушки с иконами, и зачахшие скелетики в ковчегиках, которые непременно полагается целовать, и выхолощенность, пустота обрядов, и общая рабская стадность.

Самое смешное, что я не хочу оскорблять ничьи чувства, я просто пытаюсь сам с собою разобраться. Просто не хочется врать себе. Если я вижу на месте особняка котлован, я говорю, что это котлован, а вовсе не прекрасный образец позднего русского классицизма. Это образ такой, разумеется. Неуместный, возможно, но по сути верный. Так же с ковчегиками: меня бесит, реально бесит, это поклонение костям и засохшей кожице. Может быть, они были прекрасные люди, но зачем же кости на обозрение выкладывать?

Овеществление, обрядовость. Надо обязательно потрогать!

Почему я и хотел обратиться в иудаизм — у иудеев хотя бы нет скелетиков в ящичках, и все мёртвые надёжно зарыты в землю, а не лежат под стёклышком, к которому то и дело прилипают чьи-то сальные губы. Невидимый Бог, это ведь прекрасно. Но, увы, низзя! — Не-евреев не принимают. Остаётся атеизм.

Мама сегодня:
— А ты читал на интернете про крестный ход?
— Что? — я делаю салат с морской капустой.
— Из Владивостока и из Якутска шёл крестный ход.
— И что с того? — режу зелёный лук.
— Они много настрадались!
— Да уж, представляю. По обочинам дорог, с этими хоругвями, да ещё человек двести, небось страшные пробки были, и препятствие дорожному движению. Представляю, как их ругали матом водители.
— Императрица Екатерина тоже пешком ходила до Сергиева Посада.
— Ну да, у неё путевых дворцов понатыкано везде. Вот, окружён своей дубравой, Петровский замок, недавнею гордится славой, напрасно ждал Наполеон Москвы коленопреклонённой ключей от древнего Кремля, нет, не пошла Москва моя на поклон... Как-то там дальше.
— Они ждали, что вся Москва выйдет им навстречу, встречать крестный ход, а никто не вышел.
— И правильно. Нечего по всей стране пешком шарахаться.
— Как это, "шарахаться"? Это же крестный ход!
— Хм.

В итоге обошлось без милиции.

Кошмарные сутки. Читал "Остров Накануне" Умберто Эко, чуть не двинулся крышей. Снился бурный секс с Сильвестром Сталлоне (интересно, это-то с какого перепугу?). Вообще прихожу к выходу, что много читать — гораздо вреднее, чем чем много пить. А много писать — тем более.

* * *

— Это не от печали. Наверное, ранение в голову ослабило мне глаза.
— Пейте кофий.
— Кофий?
— Попомните, он входит в моду. Вылечивает от всего. Я вам достану кофию. Он сушит хладные гуморы, гонит ветры, усиливает печень и нет великолепнейшего средства от водянки и чесотки. Освежает сердце, облегчает от маеты в желудке. Паром кофия пользуют от слезотечения, звона в ухе, от насморка, отделения носовых мокрот, называйте как угодно. И еще, похороним вместе с вашим папашею того неудачного брата, которого вы сочинили. Далее. Заведите себе любовь. Она поможет лучше, чем кофий. Огорчаясь из-за живого существа, забудете горечь по мёртвому.

— Я ещё не любил женщину, — порозовев, признался Роберт.
— Не обязательно женщину. Это может быть и мужчина.
— Сударь! — завопил Роберт.
— Вот теперь видно, что вас воспитывали в деревне.

(c) Umberto Eco

Всё, спать. Если не доеду до ментов на Красногвардейской, кто-нибудь передайте им привет от Володи. А то ведь хорошие люди, им тоже скушно. Вдруг я сегодня до них не доеду? А если доеду, буду шипеть на них осипшим горлом, как бронхитная змея, и они ещё больше испугаются. Бедные, бедные менты на Красногвардейской. Я бы на их месте уже заранее забился бы под лавку и замотался бы в китель с погонами, как тутовый шелкопряд в кокон.

Ладно, прорвёмся.

Bye-bye, baby-baby, bye, baby-baby, bye-bye.
Ни про что, просто ритмика слогов нравится.

Потрогали меня за плечо. Обычно сигарет хотят настрелять. А тут подросток, совсем маленький, говорит, а что это за песня у тебя в наушниках без перерыва играет? Я пытаюсь ответить, что ROXETTE, Real sugar, но понимаю, что на четвёртой пачке глотка сдалась на милость победителей и способна производить только хрипы (что я буду щас делать, если менты попадутся по дороге? Я же не смогу поставить их на место!) Короче, я помыкался мышкой, вытащил на экран winamp, потыкал стрелочкой в название, и подросток тщательно переписал себе название группы (Roxette) и название песни (Real Sugar) в мобильник, я пытался сказать ему, что эта песня есть на зайцев.нет, но всё что я смог сказать, было примерно так: хр-хр, хрр, хррр, хр-хр точка крх! нет.

Вот есть же диски для чистки головок CD-плееров, так отчего же нет дисков для чистки глоток? Чтобы послушал раз-два, и снова способен говорить человеческим языком, а не шипеть, как простуженная каракумская кобра.

А то по кнопкам-то любой идиот лупить умеет.