Стоял, показывал "фак" автобусам, которые развозили из Москвы тупое быдло, свезённое из ближайших городов, чтобы изображать "патриотический энтузиазм". Автобусов была страшная прорва, колонна за колонной, и у каждой впереди ментовская машина, и позади. Этим я показывал "фак" отдельно. Аж рука устала, и палец затёк.

Потом было веселее — Катя Салем зазвала меня в парк у Ростокинского акведука, где страшно и темно, и где она тусила на пару с Кедровой. Они пили фруктовый сок. О, боги, если бы я знал, я бы никогда ни за что не пошёл бы в это страшное место. Потому что Салем и Кедрова были на велосипедах. А я был с пивом. Поэтому около пяти утра случилось неизбежное: Вову подорвало покататься на велосипеде по ночному парку.

Блятть, эти вопли, наверное, слышала вся Европа. Пьяный Вова со зрением минус восемь на велосипеде в тёмном парке. Я сваливался везде, где можно было свалиться. Но я мальчик настырный; я вытаскивал велосипед из очередной канавы и упрямо пытался ехать дальше, до ближайшего дерева, кустарника, или, опять же, канавы.

И вот только-только я заново, спустя пятнадцать лет, овладел искусством управления велосипедом, и от души разогнался на прекрасной ровной дорожке, идущей под уклон, как в темноте вижу — правильно, правильно. Бетонный забор, КАМАЗ, а я на бешеной скорости лечу в самый эпицентр всего этого инфернального хозяйства, и некуда свернуть. Я начинаю бешено крутить педали в обратную сторону, чтобы затормозить, но педали прокручиваются, потому что это ни хуя не велосипед "Школьник", а какая-то спортивная хуйня, про которую совершенно неизвестно, как её тормозить, потому что до этого я её тормозил только о канавы, кусты, газоны и, кажется, садовые скамейки.

Вот этот вопль совершенно точно слышал весь Китай, Япония и Южно-Африканская Республика.

Я начал бешено крутить руль вправо-влево, чтобы затормозить хотя бы силой трения, и, разумеется, навернулся — буквально в полуметре от бетонного забора. Придя в себя на очень твёрдом гравии, я понял, что не знаю, где нахожусь, и принялся звонить по мобильному Кате, чтобы сообщить, что, кажется, заблудился.

— Что ты видишь?
— Деревья.
— А ещё что?
— КАМАЗ.
— А, понятно. Щас Кедрова тебя спасёт.

Далее передаём микрофон Кедровой:

— Я быстро обнаружила Вову, и мы неспешно поехали обратно. Потом в какой-то момент оказалось, что Вовы больше нихуя нету. Я поехала обратно, и сбоку заметила в болоте чью-то торчащую кверху жопку в джинсах, но подумала, что это просто какой-то бомж прилёг поспать в зарослях. Проезжая обратно, в растерянности, я заметила, что это всё-таки Вова.

Да, так оно и было.

А в этом болоте была очень жёсткая колючая трава. И я приземлился, как справедливо заметила Кедрова, еблищем в воду, жопкой кверху. Долго пытался умять вокруг себя эту злоебучую траву, чтобы обрести хоть какую-то точку опоры, чтоб вернуться на terra firma. Я в этом сраном вонючем гнусном болоте барахтался, бляттть... В общем, долго. Даже вспоминать противно.

Причём, заметьте, господа, что всё это время с меня постоянно сваливались штаны. В итоге оставшийся путь пришлось пройти пешком, ведя, блятть, злоебучего, блятть, железного, блятть, коня, блятть, за руль, блятть, и придерживая, блятть, штаны, блятть. Потому что ни за какие блага на свете я бы больше на велосипед не сел.

В итоге имеется: охуевшая при виде растерзанного сына мама, сбитые в кровь руки, ушибленное колено с кровавой болячкой размером с озеро Балатон, и стойкая укоренившаяся неприязнь к велосипедам и акведукам.

Велосипеду, кстати, ничего не сделалось.