Юрий Кувалдин

ГРЁЗЫ СУЛТАНА

рассказ

Я на ходу пишу новый рассказ и одновременно по влажному асфальту вдоль сугробов выхожу на горку к Борисовскому кладбищу, и вижу вдалеке новые синеватые высотные дома в Чертаново, и меня манит пойти пешком в Чертаново, так рядом, кажется, находится Чертаново.
Борисовское кладбище обнесено кирпичным, как кремлевская стена, забором. Захожу на кладбище. Двое могильщиков чистят снег у своей будки. Подхожу к ним, кашляю.
- Нельзя ли у вас принять для бодрости? – спрашиваю я, при этом приподнимая полу куртки и доставая из кармана брюк бутылку водки, 0,7.
Бородатые мужики серьезно так это:
- А чего ж нельзя!
Бросают свои широкие лопаты в снег и бодро идут в будку.
В будке горит спиралью на асбестовой трубе обогреватель. Невдалеке от него нежится на боку лохматый черно-бурый пес, похожий на медведя.
Я шел по улице Борисовские пруды в сторону Чертанова, хотя знал, что прямого пути туда нет. Москва устроена так, что в ней нет прямых путей. Сначала нужно съездит к Кремлю на поклон Сталину, а уж от Кремля по другому лучу двигаться туда, куда тебе угодно. Первое препятствие на улице Борисовские пруды – Курская железная дорога с платформой «Москворечье». Но это так себе препятствие, поскольку само Каширское шоссе у Сабурово сверху по мосту пересекает линию этой железной дороги.
Далее спускаюсь с Каширского шоссе под мост, прохожу на ту сторону, где параллельно Курской железной дороге идет Каспийская улица, у которой нет лица. Слева тянутся самодельные сараи, обитые железом, которые называют гаражами.
Приятное впечатление на железной дороге оставляет щебенка, по которой идти, как на Голгофу. Отчего приятное впечатление она оставляет? Да оттого, что очухиваешься от ровного шага по прямым улицам между бетонными глухими заборами с колючей проволокой поверху. По таким московским улицам можно ходить километрами, и они не кончаются. И никого нет на улице, ни сзади, ни спереди. Ладно. Вышел на московскую насыпь железной дороги и любуешься щебенкой. Пока восхищаешься битым гранитом, мрамором и булыжниками, наезжает конструктивистское высказывание нашего придворного поэта, из двора соседнего, Александра Ерёменко:

Она к болту на 28
Подносит ключ на 18…

С Каспийской улицы от железной дороги я свернул направо на Кантемировскую очень широкую улицу, ощутив себя сразу где-то в тайге, или на Ангаре, поскольку по центру этой столичной тайги шагали высокие опоры линии электропередач.

Седина в проводах от инея…
ЛЭП-500 - не простая линия,
И ведём мы её с ребятами
По таёжным дебрям глухим...

Таёжные дебри глухие Москвы поражают любую фантазию. Я остановился и оглянулся. На Борисовских прудах виднелся новый дом с башенкой, который уже три года стоит незаселенным, нетронутым, но новым. Как-то я спросил у одного таксиста, проезжая мимо, об этом доме. И таксист знающе ответил, что этот дом построил себе Лужков с женой на всякий случай. А теперь дом не подключают к электричеству. Интересно, зачем бывшему мэру с женой понадобился такой огромный, даже из двух корпусов, соединенных воздушным мостом, многоквартирный дом? Конечно, дом стоит на высоком берегу Москвы-реки, и весь город как на ладони. Но дом примечателен как ориентир. Он прекрасно виден, допустим, со станции "Люблино", от широкого разлива Москвы-реки в Печатниках, и с Варшавского шоссе. Посмотрев на этот дом издалека, не заблудишься.
Примечательно, что Москва-река на Борисовских прудах никогда не замерзает. Раньше я думал, что все птицы зимой отсюда подаются на юг. Теперь-то я с улыбкой вспоминал роман молодости о том, куда же улетают утки.
Я стоял на своем высоком берегу над Москвой-рекой и в разгар зимы видел, как дымится от тепла вода, и какое сонмище птиц тут обитает.
Один тип в драповом пальто и в прорванных кроссовках остановился рядом и сказал:
- Лучшие утки все равно улетают, им другая вода нужна, не радиоактивная.
- Правда? – удивился я.
- Да, от самого МИФИ Москва-река никогда не замерзает. Сталин тут атомную станцию поставил. Чтобы легче жилось нам.
- С атомом легче, - кивнул я.
- Да нет. Дело в том, что глупые люди не знают, что жить нужно без денег. Понимаешь? Глупые люди являются самыми жадными, именно глупость заставляет брать взятки, открыто воровать, и врать в глаза о своей честности. Иначе зачем бы чиновник строил на глазах у всех загородный дворец и имел несколько больших квартир в столице. Тотальная глупость заставляет людей работать за деньги, а не ходить, как Христос, по морю, как посуху. Вся эта глупая свора со временем бесследно исчезает с лица земли. Их богатые надгробия превратятся в лучшем случае в строительный материал.
Помолчали.
- Я видел, - сказал я, - на Берсеневской набережной вокруг Никольской церкви, ушедшей в землю за без малого 400 лет, замощенные старыми надгробиями каких-то вельмож образовавшиеся в круговой откопке цоколя склоны. Умный человек знает, что там, где начинаются деньги, там кончается искусство. Умному человеку ничего на этом свете не нужно, кроме как засвидетельствовать происходящее в художественных образах.
- Это ты уж завернул, - сказал тот.
Мне не хотелось спорить. Я просто вспомнил прудик с несколькими утками в Чертаново.
- Ладно, - говорю. И вдруг поинтересовался: - Скажите, вы видали случаем уток у метро «Чертаново»? На маленьком таком прудике? Может, вы случайно знаете, куда они деваются, эти утки, когда пруд замерзает? Может, вы случайно знаете?
Я, конечно, понимал, что это действительно была бы чистая случайность.
Он обернулся и посмотрел на меня, как будто я тронутый.
- Ты что, старик, - шевелит он губами, - смеешься надо мной, что ли?
- Да что вы, и в мыслях не было, - оправдываюсь, - пустяки, я иногда бываю любознательным.
Он закурил и замолчал.
Кантемировская улица вывела меня к Пролетарскому проспекту. Тут я по неосторожности наступил в лужу и зачерпнул полный ботинок воды.
Зимой в Москве вода, и на реке нет льда.
На углу было оживленно, люди спускались в яму и поднимались из ямы метрополитена станции "Кантемировская". Мода строить станции без наружных вестибюлей пришла в период экономии Хрущева. Тот вообще хотел настроить пятиэтажных бараков на всех, и соединить эти барачные поселки дешевым метро: столбы вдоль всей станции, облицованной плиткой, как баня. Хрущев думал, что он и есть центр мира, и смысл его, и конец, и начало.
Горец, горец, подожди!
И всё останется на месте, остановится мгновенье хрущевского правления, поэтому коммунизм нужно строить очень быстро, чтобы дальше отдыхать. Но эскалатор бесконечности уволок хрущевско-сталинских "долгожителей" в далекое далеко, и свет концевого вагона даже не виден. А эти остовы хрущевских семилеток и брежневской реакции видны в пятиэтажках, в убогих девятиэтажках, в блочных низких башнях из 12 этажей. Дом от дома стоит отдаленно, город разбрелся по тайге в длину и ширину, чтобы холодные ветры гуляли свободно, вышибая слезы из глаз прохожих. Старый город не напрасно строился дом к дому, торец к торцу. Дворы закрывались на ворота, парадное охранялось швейцаром. Лишний человек никуда не проникнет. Ветру разгуляться негде - всюду улицы сплошные, без ампутированных "зубов", и переулки узкие, тихие. Поэтому от названия "Пролетарский проспект" тошнит, как от заводской столовой почтового ящика, из которых и состояла страна крепостных крестьян у власти с ракетами.
Я вышел к платформе «Чертаново» со стороны Кавказского бульвара. Мне нужно было перейти на ту сторону, на сторону Варшавского шоссе, а для этого следовало пройти всю длинную платформу, идущую в сторону Москвы, до конца, потому что в том конце был пешеходный переход через рельсы.
Об этом я подумал на лестнице спуска на платформу. Пахло мазутом и мокрым снегом. Из пригорода засвистела электричка, и тут же подкатила к платформе. Я стоял на лестнице, наблюдая, как электричка завизжала гудком, заскрежетала тормозами. И только когда она, выпустив некоторых пассажиров, сомкнула двери и умчалась в даль Москвы, я ступил на платформу и пошел в ту сторону.
Я зашел в «Штаер». Купил зеленый чай «Грёзы султана». Ароматный, с лепестками роз. И ещё там китайская смесь с кусочками ананаса и манго, гибискусом, мальвы, подсолнечника со вкусом и ароматом манго и маракуйи. Маленькая кухня, маленький столик. Мы стали пить чай.
Мне показалось, что раздались голоса.
- Дорогие! Родные! Так приятно встретить земляков, где не ожидаешь. Я так рада, что вы есть. Я сама из Чимкента. В советские времена родители ездили за покупками и на концерты Ротару и Пугачевой в Ташкент. Уже 9 лет я живу в Москве, скучаю по Чимкенту. Там погода замечательная, дыни, виноград... Зимы почти нет. Мои родители до сих пор живут там. Только у меня редко получается к ним выбраться. В свое время закончила Казахский политех, инженер-механик я по специальности. Шить нравилось всегда, но я не думала, что это будет моей профессией. Жизнь все расставляет по своим местам... Приглашаю на виртуальное чаепитие.
Я вздрогнул, почувствовав, что сижу на коврах среди восточных женщин.
- Блин, - воскликнула другая, вся в перстнях и кольцах, - ну хоть сама иди лепить тут тандыр и строить топчан! Хочу горячую, прямо огненную лепешку, которую несешь и пальцами перебираешь, потому что жжется, и виноград к ней, прямо с лозы кисточку сорвать, ополоснуть слегка и за стол! Я вчера по почте получила песенку Юлдуз Усмановой, включила, послушала - эх, хорошо! А там бы и не подумала. Вот ведь какая штука эта ностальгия! Только вот мы тоскуем не только по месту, мы тоскуем по тому времени, когда все было так просто и здорово. Конечно, в Ташкенте и вообще в Средней Азии никто не отменил обычаев гостеприимства, помощи соседям и вообще прочих таких старинных и неплохих традиций, но, увы, и там все меняется... иногда не в лучшую сторону. Но места в транспорте старым, беременным и мамашам с детками уступают однозначно, безоговорочно и без всяких просьб.
Из большого чайника наливался в пиалы зеленый чай "Грёзы султана".
Когда гладишь полное колено женщины, то, кажется, шум машин за окном стихает.
Диван. Эрос, распусти крыла свои над белым телом Данаи! Мои сосуды истекают живородящей влагой. Войдем в иерусалимы на наших осликах!
Звонок телефона. Её сосок напоминал мне бутон нераспустившейся розы. Первый раз телефон звонит раз 30, не меньше. Поцелуями покроем лепестки роз в зарослях садов твоих! И в это время мне показалось, что вместе с бесконечными звонками вошли в комнату двое в черных куртках. Сначала они меня били чем-то влажным и гибким, вроде мокрого резинового шланга, по спине, чтобы я отлип от любимой, но я эти удары переносил легко, лишь изредка теряя сознание.
- Не обращай внимания, милый! - прошептала она, почти задыхаясь в удовольствии.
И снова начинаются звонки. В два голоса.
- Не обращай внимания! - как-то страстно всхлипнула она, не желая реагировать на повелительные звонки.
Телефон надрывается двумя аппаратами, в комнате и на кухне, 50 раз. А эти типы успели надеть мне на голову металлическое ведро, которое стало так сильно отражать телефонные звонки, что я от ужаса закричал, чем еще сильнее добил себя, потому что ведро во много раз усилило и крик, и звон.
- Кто так может звонить!? - возмутился я. - Кто?
- Не волнуйся!
- Какой идиот может выдавать столько звонков!?
- Всё хорошо!
- Что же тут хорошего, когда всё испорчено этими наглыми звонками! - уже вскричал я грозно.
Так в свое время пытали меня в КГБ, чтобы я выдал все имена и явки изготовителей и распространителей антисоветской литературы. Несколько суток они не выключали свет в камере и беспрерывно крутили «Подмосковные вечера» в исполнении Владимира Трошина. Без остановки. Днем и ночью, утром и вечером. Всю дорогу. Раз пятьсот:

Не слышны в саду даже шорохи…

Я опух от музыки, и у меня стали лопаться барабанные перепонки. Из ушей пошла кровь.
Третий раз выдается уже бессчетное количество звонков. Любовь проходит, или, как писал поэт Евгений Лесин:

Любовь прошла. Завяли помидоры…

Я упал в сторону, обессиленный, обескровленный, обесточенный... Ну, что еще может быть с этим "обес"?! Возлюбленная белой тенью проскользнула к телефону, подняла трубку.
- Я тебе перезвоню, - сказала она, стараясь быть как можно спокойнее.
- Кому перезвоню?! - взбесился я.
- Ты думаешь только о себе! - чуть громче прошептала она. - Надо думать и о других.
И я стал думать о том, что люди постоянно повторяют, что надо думать о других. С какой стати? Почему мы все время убегаем от себя? Особенно женщины. В очередной раз мадам сообщает, что её не будет месяц, она едет из Москвы в Киев. И так всю жизнь, потому что убегает регулярно сама от себя, сама себе неизвестна, да и не нужна, и в Москве она никому не нужна, и ей никто не нужен. В Киеве, кажется, её приветливо встречают, новенькая штучка, подносят рюмочку. Так и ездит дама от стареньких к новеньким, не зная себя, а, стало быть, не зная и других, потому что другие маскируются от себе подобных, прячут все темные стороны своей души, а напоказ выставляют только светлые стороны. И мужчины перемещают постоянно свои тела в пространстве, как и женщины. Смотрите, какой я хороший! Себе мы чужие, потому что считаем, что мир состоит из огромного количества разнообразных людей! Какая горькая ошибка. Люди, как под копирку, сделаны одинаково, по образу и подобию. Как копируются файлы в интернете. Изучая себя, я влезаю в шкуру любого человека! Само слово «человек» интересно. Эта особь, которую обозначает это слово, рассчитана именно на век, на 100 лет. Тело рассчитано на жизнь не менее 100 лет. Читайте слово: тело-век. То есть тело живет век. А век - это 100 лет. И так 100 лет люди, перемещающие свои тела в пространстве, всё изучают других людей, оставаясь мертвым для самих себя. А вообще грустно, что ты размножен.
Наступила пронзительная тишина. Сладкая тишина. Тихая тишина! Которую вдруг разорвала песня из-за стены от соседей. Пел довоенный Георгий Виноградов:

Счастье моё я нашёл в нашей дружбе с тобой,
Всё для тебя - и любовь, и мечты…
Счастье моё - это радость цветенья весной,
Все это ты, моя любимая, всё ты...

Мои помидоры были зелены, я в злости оделся, и ушел в морозное Чертаново. На черном небе горел серебристый месяц. Чистенький. Как будто его помыли в Сандуновских банях, в которые я в детстве ходил с отцом. Новенький месяц. Рождающийся. Я это определил, приставив воображаемую палку к его рогам: получилась буква "р".
Еще девчонка третьеклассная, а хочет ласкать седовласого мужчину.
- Я хочу не мужчину, я хочу писателя! - восклицает девочка с ключом на 18.
И вот что интересно. Пока я шел между складами, я всё время пытался уверить себя в том, что я иду по столице нашей Родины, городу-герою Москве. Но внушение моё собственное на меня абсолютно не действовало, потому что ну никак крыши низкие складов и бесконечные заборы по ту и по эту сторону не подтверждали громкого названия.
Какой-то небритый любезный гражданин дал мне закурить. Мы стояли как раз у рекламного щита: "Аренда отапливаемого склада, высота потолка 4 метра, 1 ворота, (вторые ворота сделают под арендатора), удобная разворотная площадка перед складом, охраняемая территория складского комплекса".
Я сделал пару затяжек и понял, что голова моя закружилась. Я еще пытался несколько секунд держаться на ногах, но потом ноги перестали меня держать и я сел в сугроб.
- Что, плохо, старик? – увидел я перед собой человека в кожаной лётной куртке с меховым воротником, и с баллоном чего-то спиртного под мышкой.
- Да, что-то не то, - выдавил я и попытался подняться.
Летчик ухватил меня под локоть и прислонил к фонарному столбу. Постояв немного, я почувствовал некоторую легкость.
Летчик молча протянул мне банку. Это был крепкий коньячный коктейль. Пока я прицеливался губами к банке, летчик достал из кармана большую плитку шоколада.
- Ломай! - не сказал, а приказал он.
Я отломил приличный хрустящий кусок.
Дул молодящий душу ветерок с мелкой снежной крошкой.
- Ты посмотри, - сказал летчик, - сейчас вон тот пустой пакет спокойно тащится по дороге...
Я посмотрел на обычный пакет из "Седьмого континента".
- А вот сейчас он взовьется вертикально!
Тут сразу крутанул хороший ветерок.
И действительно пакет оторвался от асфальта и со свистом понесся куда-то ввысь, в сторону Царицынского мясокомбината.
Мы разошлись в разные стороны, как истинные джентльмены. Я двинулся в сторону улицы Бехтерева, и когда проходил мимо корпусов психиатрической больницы, вдруг почувствовал себя абсолютно трезвым.
Я шел и думал о том, что рядовые люди полагают, что каждое их действие должно быть полезным, приносящим им какую-то жизненную прибавку. Именно из этих людей формируется жесткая пирамида тоталитарной машины. Как правило, эти «правильные» люди вышли из деревень. Или из репрессивных органов. Порядочный, культурный человек никогда не пойдет работать в КГБ, в МВД и прочие карательные органы, потому что ему противны они изначально, как враги божественной свободы. Деревенские и «органисты» с неприязнью смотрят на «праздношатающихся». Но в жизни действует все тот же третий закон Ньютона, говорящий в иносказательном толковании о том, что на каждое положительное действие приходится по силе такое же отрицательное. Для прапорщиков повторяю, что на каждое твое действие есть равное по силе противодействие. Хочешь встать с дивана, но падаешь. Сдаёшь миллионы на новую квартиру, но нет ни денег, ни квартиры, даже котлован еще не выкопали. Бежишь за автобусом, но дверь перед носом закрывается. Зарплату хочешь отдать жене, только с приятелями сначала на «трюльник» (в советской терминологии - три рубля) заходишь пивка попить на рельсах, но за полночь домой возвращаешься без копейки и с синяком под глазом. Приходишь к милой на свиданье, а она идет тебе навстречу с другим ухажером, чтобы ты знал свое место. Зажимаешь заготовку в патрон, включаешь станок, подводишь резец, а заготовка вылетает вместе с резцом, перебивает кабель, свет и все станки в цеху останавливаются, хорошо без жертв. То есть целое состоит из 50 процентов пользы и таких же 50 процентов бесполезности. Даже самый бесполезный человек подчинен этому правилу. Даже от самого бесполезного человека мир получил и продолжает получать 50 процентов положительной энергии. Как это так?! А так! Каждое тело есть лишь атом в проволоке, по которой течет ток бессмертия человечества.
Изредка взрывали тишину ночи тяжелые грузовики. Такая веселенькая картинка: несется во всю прыть фура, а тебе ни вправо не уйти, ни влево, поскольку в этих промышленных складских тупиках тротуары не предусмотрены.
Я обнимал её тело, гладил её ногу, целовал полную коленку, и пил чудесный чай «Грёзы султана».

"Наша улица” №137 (4) апрель 2011

Утро бывает неприветливое, просыпаешься, а за окном мрачно. Небо серое, воздух холодный, а в комнате без света - потёмки. Унывать я не люблю, значит, буду сама поднимать себе настроение. Включаю полное освещение, проходя мимо зеркала, улыбаюсь себе и говорю: «Все люди как люди, а я - королева». Теперь нужно включить музыку, например, Штрауса. Готовлюсь к завтраку. Вальсируя прохожу на кухню, предвкушая запах свежемолотого кофе. Но прежде, чем я смогу насладится этим чудным запахом, мне предстоит освоить новую электрическую кофемолку. Все современные технические изобретения, создающие в доме комфорт и уют, я уважаю, но слегка побаиваюсь. Главное, нужно освоить кнопку «вкл» и «выкл». Кофемолка очень милая и симпатичная, но, кроме провода, у неё нет никаких кнопок. Я ничего не понимаю и начинаю её нервно вертеть со всех сторон. Ужас! Как можно такое продавать! Настроение резко падает, и мрачные мысли пытаются полностью мною овладеть, но, о счастье, случайно кисть правой руки нажимает на черную полоску с края крышки, и раздаётся долгожданный звук. Как всё просто. Кухня наполняется изумительным, бодрящим запахом. Жизнь наладилась.

Маргарита ПРОШИНА

Листья мокрые шуршат под ногами, небо пасмурное, а настроение - солнечное. И вдруг опять стало мрачно в моем сердце. Вспомнилось слово: «эмигрант». Убийственное слово в советской действительности. Дальше только следовало добавить: «шпион». Бунина не печатали, старались вычеркнуть из литературы. Иду задумчиво по тёмной аллее, и размышляю о трагедийности судеб мастеров русской литературы. Бунин и любовь для меня как слова синонимы. Как тонко, глубоко и нежно умел он перебирать поэтические струны души. Когда я читаю его рассказы, передо мной возникают картины, воздушные, как «Лёгкое дыхание»: «Девочкой она ничем не выделялась в толпе коричневых гимназических платьиц…» Ещё сильнее Бунин любил свою Россию, когда она стала для него недосягаемой. Перед моими глазами неожиданно открылся, чтобы развеять грусть, берег моря, залитый мягким, ласкающим солнцем, и Бунин с возлюбленной убегает, смеясь, от легких морских волн Ниццы.

Маргарита ПРОШИНА

Любовь спасает человечество на протяжении всей истории его существования. Горшок с бальзамином на окошке, загнутый уголочек занавески, светлая улыбка - всё это составляет счастье, смысл жизни человека. Макар Девушкин беспокоится о единственном, дорогом существе Вареньке, «маточке», как он нежно её называет в своих письмах. В своём первом романе Достоевский «Бедные люди» так образно и нежно передаёт чувства двух беззащитных существ, которые пытаются вопреки обстоятельствам, выжить, поддерживают друг друга, отказывая себе в самом необходимом. Ангельчик Варенька приболела, и Макар передаёт ей вместе с письмом веточку винограда. Ради Маточки Макар бредёт в дождь в худых сапогах, теряя по дороге подошву, к дому ростовщика, чтобы достать денег, он готов на всё, но сам совершенно беспомощен и беззащитен, помощи нет и ждать её неоткуда. В отчаянии он пишет ей:
«Ну, тут уж, родная моя, я и не помню, как вышел, как прошел Выборгскую, как на Воскресенский мост попал, устал ужасно, прозяб, продрог и только в десять часов в должность успел явиться. Хотел было себя пообчистить от грязи, да Снегирев, сторож, сказал, что нельзя, что щетку испортишь, а щетка, говорит, барин, казенная. Вот они как теперь, маточка, так что я и у этих господ чуть ли не хуже ветошки, об которую ноги обтирают. Ведь меня что, Варенька, убивает? Не деньги меня убивают, а все эти тревоги житейские, все эти шепоты, улыбочки, шуточки».
Фёдор Достоевский написал роман «Бедные люди» в двадцать два года! Чувства героев переданы крупными мазками, как художественное полотно. Уже в этом романе Достоевский как опытный психолог передаёт малейшие движения души героев. Да, Достоевский вышел из «Шинели» Гоголя, но вышел как самостоятельный художник и мастер психоанализа.

Маргарита ПРОШИНА

Загадочный, полусумасшедший, почти буйный художник Гоголь рассыпал перед нами на коврах своих повестей и перенёс в вечность ярморочные жемчуга Малороссии. Это я говорю после того, как полистала солнечным осенним утром его собрание сочинений в 7-ми томах, изданное Гослитом в 1976-1978 годах. Против воли тормознула на «Вечерах на хуторе близ Диканьки». Просто дальше ехать не могла. С первых фраз пасечника Рудого Панька Гоголь задаёт веселый, поэтический ритм и озорное настроение, и я попала прямо-таки в карнавальный мир нашей Украины. Вместе с героями «Вечеров…» со мной происходили неимоверные события. Сама себя я ощутила персонажем. Разные чудаки, попы, бабы у него появляются часто ниоткуда, просто падают с неба. Вот, к примеру, так:
«В этом-то хуторе показывался часто человек, или, лучше, дьявол в человеческом образе. Откуда он, зачем приходил, никто не знал. Гуляет, пьянствует и вдруг пропадет, как в воду, и слуху нет. Там, глядь - снова будто с неба упал, рыскает по улицам села, которого теперь и следу нет и которое было, может, не дальше ста шагов от Диканьки. Понаберет встречных козаков: хохот, песни, деньги сыплются, водка - как вода...»
Гоголь слово «казаки», как принято ныне в нашей орфографии, пишет здесь через «О» - «козаки». И это «О» веселит, как будто хватила с утра рюмку водки под огурчик. Просто не перестаешь поражаться феноменальному умению Гоголя из ничего рисовать огромные полотна, насыщенные цветом, вкусом, звуком… Звенящие эпитеты перемежаются сочными метафорами. Недаром холодный Петербург охнул при явлении этого чудотворца Слова. И сам Пушкин открыл рот.

Маргарита ПРОШИНА

Жёлтый лист от ветерка с верхушки высокого клёна сорвался, затрепетал и плавно полетел в свой последний полет. Кружась и переворачиваясь, он наслаждался падением, и всё же спланировал в осеннюю траву, в которой склевывали своими маленькими, остренькими, желтенькими клювами зернышки воробушки. Вспомнила я, глядя на обнажающиеся ветви деревьев, Николая Рубцова:

Улетели листья с тополей -
Повторилась в мире неизбежность…
Не жалей ты листья, не жалей,
А жалей любовь мою и нежность!

Пусть деревья голые стоят,
Не кляни ты шумные метели!
Разве в этом кто-то виноват,
Что с деревьев листья улетели.

Внезапно вокруг посветлело, на небе появилось голубое окно, как на знаменитой картине художника Алексея Саврасова, манящее туда, в неведомый и недостижимый, но заманчивый мир. Я почувствовала, как у меня выросли крылья, я взлетела, и стала кружиться золотым листиком в голубом океане. Ветер усилился, листья, каждый по-своему, грациозно исполняли свой последний танец.

Маргарита ПРОШИНА

В книге Михаила Кузмина «Форель разбивает лёд» в стихотворении «Третий удар» нахожу:

Как недобитое крыло,
Висит модель: голландский бОтик.
Оранжерейное светло
В стекле подобных библиОтек.

Я выделила это ударное «О», и мне стало понятно, почему Николай Гумилев посвятил Михаилу Кузмину стихотворение «В библиОтеке». Смещение ударений было у Кузьмина. А, быть может, тогда так и произносили слово «библиОтика»? Но как отличаются провинциалы с этими «звОнят», от просвещенных, в основной своей массе, москвичей! Как важно в русском языке ударение, тон. Порой он может полностью изменить смысл, или дать иной подтекст. Вот она перекличка двух Мастеров, двух Поэтов. Своеобразная словесная утонченная дуэль.

Маргарита ПРОШИНА

На моих книгах пыли нет. Я их люблю и часто снимаю с полки, конечно, это не значит, что все они прочитаны, но просмотрены с нежностью и любовью не один раз. Я пьянею от книг. Читаю каждый день. Так же читал Николай Гумилёв. Интересное ударение он делает в слове «библиотека» - библиО. Это в стихотворении, посвящённом поэту Михаилу Кузмину. Стихотворение так и называется «В библиОтеке». Гумилёв рифмует это слово с «наркОтиком».

О, пожелтевшие листы
В стенах вечерних библиотек,
Когда раздумья так чисты,
А пыль пьянее, чем наркотик!

Особенный трепет вызывают старые книги, в кожаных переплётах, с пожелтевшими страницами. Мне выпало счастье работать с книгами ХVIII и ХIХ веков. У них особый вкус. Они помнят каждого, кто держал их в руках.

Маргарита ПРОШИНА

Первое впечатление от книг Киры Грозной - абсолютная новизна, художественная дерзость, стремление идти поперек общепринятым нормам.
«Контрабас и флейта» начинается резко: «Психиатрическая экспертиза была назначена на одиннадцать часов утра». И потом идёт поток сознания от первого лица, включающего персонаж в аналитическую психиатрию: «Из анамнеза я узнал, что она служила в милиции, работала следователем больше десяти лет. Полгода назад у неё случился нервный срыв, в результате которого она оказалась в психиатрической больнице. Там она вела себя довольно демонстративно: писала стихи суицидального содержания, объявила голодовку, наотрез отказалась от неизбежной повинности обитателей сумасшедшего дома - уборки помещений, а также от приёма сильнодействующих препаратов. Главная же эксцентричная выходка заключалась в том, что она под корень остригла свои роскошные белокурые волосы, на глазах у медсестёр, которые, возмущённые подобной формой самоизувечения, пытались отобрать у неё ножницы».
Не без сильного волнения читаю обе книги Киры Грозной: «Китайская шкатулка». Стихотворения, проза. - СПб, Геликон Плюс, 2009; и «Запредельный градус. Рассказы.- СПб,2011. С её творчеством я знакома по публикациям в журнале «Наша улица». Талант автора светится в каждой фразе, а искренность, глубина переживаний, эмоции зашкаливают.
Стихотворения в «Китайской шкатулке» всем своим строем, мыслями, ритмом и дыханием говорят о том, что Кира Грозная тяготеет к прозе, рождена для прозы. Стихи её, в сущности, есть не что иное, как рифмованная проза о событиях, которые глубоко затронули душу автора. Но она, несомненно, должна была пройти этот стихотворный путь, прежде чем перейти к прозе. Практически, все стихи написаны в стиле баллад. Она рассуждает о поэзии и прозе. Ей иногда кажется, что с художественной прозой проще поладить. Градус чувств настолько высок, что она торопится выразить их первыми попавшими лексическими средствами, подчас задыхаясь от избытка образов, деталей, картин, чувств, мыслей в одном стихотворении. От этого идет перегрузка, перенасыщенность стихов.

У поэзии и у прозы совершенно разные музы.
У них разные сферы, ведомства, функциональные обязанности, задачи.
С прозой легче поладить, на первый взгляд.
Она выслушивает аргументы, кивает, записывает на прием. С поэзией - все иначе.
Они редко ходят вдвоем.

И дальше в этом стихотворении Кира Грозная, на мой взгляд, умаляет сущность прозы. Еще Юрий Лотман ставил прозу гораздо выше стихов. Стихи есть первый шаг в литературе. И это чувствуется в поэзии автора. Это для неё как бы разбег в прозу. Хотя и в поэзии у неё есть потрясающие взлёты:

Поэтам

О чём-нибудь - ведь «ни о чём», пожалуй,
уже не модно, что известно всем -
пиши, пока реальность не достала,
и твой поток не замутнён ничем.

Пока ещё рассветы торопливо
приходят в виде таймера-звонка,
пиши о них, пиши легко, красиво,
пока бежит по клавишам рука.

Пока под белым меховым покровом
скрыт мусор во дворе, пока метёт -
пиши о снеге, согревайся словом,
всё приберём, когда весна придёт.

Пока ведётся счёт приобретениям,
не жаль на сострадание души,
пока ещё есть силы поражения
оплакивать - пиши, пиши, пиши.

Ну, а потом, когда отдашь все соки,
когда ростки тебя перерастут,
испишешься, устанешь, выйдут сроки -
даст Бог, твой многотомник издадут.

Но и проза таит в глубине своей ритмы и рифмы, мелодику и строфику, просто они спрятаны от глаз и слуха, как прячется мелодия в симфониях Игоря Стравинского или Пауля Хиндемита. В прозе видно, как она выросла. Очень точно, предельно достоверно, с самыми тончайшими нюансами передает переживания героев, как будто она сама и есть эти герои. Мне очень понравился рассказ «Дай руку, убогая», где с предельным нервом переданы отношения мужа с женой. Люди глухи к чувствам, просто не готовы к ним. Что мешает людям жить? Они не могут стать самими собой. И те, кто желают жить осмысленно, никогда не бывают поняты ни в семье, ни в окружении. У Киры Грозной почти везде и всюду показаны ситуации тяжелые, когда её герои - люди как бы без кожи, но они стремятся себя сохранить в черством мире.
Её пронзительные рассказы «Поздние тюльпаны», «Пора в дурдом», «Возвращение», «Город невинности» и другие переполнены этой особенностью, непохожестью героев на окружение.
В первом же рассказе «Любовь, наука и боди-арт», открывающем книгу Киры Грозной «Запредельный градус», идет борьба за самостоятельность. Героиня, потупив голову, изредка лишь поглядывая на волосатую руку отца, выслушивает атаку родителей, пытающихся укротить строптивую дочь, дабы яблочко недалеко от яблони упало. Здесь персонаж перетекает на первое лицо, автор как бы сливается с персонажем, начинается рассказ с прямой речи, но переходит на поток сознания автора, который в советские времена назывался «лирическим героем», чтобы все выверты сознания не переключать на писателя.
В жизни завоевать самостоятельность очень трудно. И особенно вырваться из-под «гнета» родительской любви. Но еще труднее обрести самостоятельность литературную, когда до тебя писали, и хорошо писали, даже гениально, и на полках стоят и давят на тебя своим художественным авторитетом Данте, Рабле, Гоголь, Достоевский, Чехов, Платонов… Конечно, многие молодые авторы как бы классиков не замечают, полагая, что именно они первые в литературе не только нашей, но и заграничной. Это ничем не обоснованное чувство уверенности в себе некоторых авторов, не осведомленных о состоянии дел в нашей и мировой литературе, ведет их к банальным истинам и мнимым победам. Вот что не грозит Кире Грозной, поскольку она идет по вершинам интеллектуальной и психологической прозы.
В одном стихотворении она говорит:

День не прожит, убит, если вновь не написано мной ни строки.
Я терплю свои страхи и пунктики, балую и потакаю, кормлю их с руки.
Я их глажу по шёрстке, кладу на живот, осязая присоски-соски.
Но когда засыпаю, совсем не уверена в том, что они не вонзят мне клыки
В это место повыше лопатки, где кожа и жилы тонки…

Строка должны быть обязательно написана. И Кира Грозная пишет эту строку.

Маргарита ПРОШИНА

В комнате сумеречно, включаю свет, но он какой-то тусклый и только усиливает мрачное настроение. Настольная лампа, ночной светильник и декоративная лампочка, которая создаёт иллюзию аквариума с золотыми рыбками, меняют атмосферу в комнате. Наливаю крепкий, горячий чай в любимую кружку с драконами. Теперь пора разобраться, что со мной происходит, или как я это называю с детства: «нужно прибраться в голове». У меня ничего не случилось, просто в течение жизни мысли невольно возвращаются в детство и юность, такие счастливые и безмятежные. Росли три девочки в любящей семье, каждая считала, что именно она на самом деле любимица родителей, но никому об этом не говорила. Только когда родителей не стало, они вдруг заговорили об этом и поняли, что просто мама и папа любили их так мудро, что каждая ощущала себя любимицей. Царствие им небесное. Вечная память! Куда всё ушло, когда и почему мы перестали понимать друг друга? На этот вопрос у меня есть несколько ответов, но они только усиливают боль. Мой самоанализ, конечно, субъективен, но размышляя о прошлом, я всё глубже понимаю часто повторявшуюся папой фразу, что самое трудное в жизни - научиться сохранять мир и покой в семье, а руководить коллективами, чем он больше, тем - проще. У него был большой опыт, и он знал то, о чём говорил.

Маргарита ПРОШИНА

Святое чувство любви в той или иной степени известно каждому человеку, это - радость, счастье, страдание, ссоры, примирения. Любовь между родителями и детьми, братьями, сёстрами, в семье. Вершина любви - любовь между мужчиной и женщиной. О ней пусть говорят поэты. Баба Тахир:

Тебе принадлежат и думы по ночам,
И сердце, и душа, и, наконец, я сам.
Кому обязан я такой бедой, не знаю,
Но знаю: от неё в твоих руках бальзам.

Полагают, что Баба Тахир родился в конце Х века. Сведения о нём сохранились полулегендарные, порой просто фантастические. Но разве это имеет значение, главное, что до нас дошли его произведения, философские и в то же время очень человечные и искренние.

Маргарита ПРОШИНА

Сырой вечер, туман. По тротуару бредёт человек в чёрном, на больных распухших ногах. Это чиновник. Каждый день он идёт по этой улице со службы домой также, как по утрам идет по ней на службу. Он идет, перебирает в памяти свою жизнь и - ненавидит. Ненавидит себя, ненавидит тех, кто его ждет дома. Он живет не своей жизнью, понимает это, но не в силах что-либо изменить. И вдруг перед ним из тумана возникают очертания повозки. Это повозка молочника, хозяин отлучился куда-то и лошадь послушно его ждёт. И тут человек в чёрном внезапно преображается, хватает поводья, вскакивает на облучок. Со всей силы он хлестнул лошадь и та, испугавшись, понесла. Туман поглотил их, они исчезли навсегда!? Этот рассказ Луиджи Пиранделло «Бегство» написан так художественно, что передо мной возникли картинки, напоминающие фильмы Феллини, особенно «Амаркорд».

Маргарита ПРОШИНА

Да, несобранность и беспечность родились, по-видимому, на миг раньше меня самой. Потерянная мысль мучает меня, обижается за невнимание к ней. Хожу, стараюсь вспомнить, а она вспыхнет ослепительной молнией и исчезает, рассеивается, не даёт возможности ухватить и достать её из глубины памяти. Потерянные мысли, я сожалею, что относилась к вам так легкомысленно, вернитесь, я теперь непременно вас сразу запишу!

Маргарита ПРОШИНА

Наудачу открыла книгу поэта Константина Бальмонта, и сразу без остатка попала в плен прямо-таки божественного стихотворения «предтечи изысканной русской медлительной речи».

Константин Бальмонт

***
Я - изысканность русской медлительной речи,
Предо мною другие поэты - предтечи,
Я впервые открыл в этой речи уклоны,
Перепевные, гневные, нежные звоны.

Я - внезапный излом,
Я - играющий гром,
Я - прозрачный ручей,
Я - для всех и ничей.

Переплеск многопенный, разорванно-слитный,
Самоцветные камни земли самобытной,
Переклички лесные зеленого мая -
Все пойму, все возьму, у других отнимая.

Вечно юный, как сон,
Сильный тем, что влюблен
И в себя и в других,
Я - изысканный стих.

Сколько чудесных, неповторимых, запоминающихся открытий дарит жизнь! Нужно только стремиться к восприятию прекрасного, классического искусства, постоянно, каждый день и каждый час, неустанно совершенствовать свой высокий, «изысканный» вкус. Ведь обидно, когда люди тратят время на то, что навязывают им бездарные средства массовой информации, целенаправленно оглупляющие массы, которыми проще управлять из одного центра.

Маргарита ПРОШИНА

При слове «сирень» перед глазами всегда возникают цветущие кусты с сочными зелёными листьями, усыпанные лепестками нежных цветов от светло сиреневого до сочного мощного насыщенного сиреневого цвета персидской сирени. Сильный до обморока запах. Сирень - поэзия моей души. А сколько оттенков и различных цветков у белой сирени!? Сирень - это весна, солнце, длинные дни и короткие ночи. Сирень - для меня.

Маргарита ПРОШИНА

В течение десятков лет я собирала мифы и легенды народов мира, которые издавала Главная редакция восточной литературы издательства «Наука». Эти издания не просто дают возможность познакомиться с текстами народов мира, их жизнью, бытом, мечтами и историческими событиями. Сколько же издано замечательных книг, благодаря профессионалам, преданным науке! Как интересно сравнивать мифы народов Азии и Латинской Америки и понимать, что заботы, быт, мечты, взаимоотношения людей разных континентов во времена практически отсутствия информации были очень схожи.

Маргарита ПРОШИНА

Русский символизм нельзя представить без творчества Андрея Белого, вообще русскую культуру, литературу. Такими талантами не разбрасываются. Читаю «Серебряный голубь, книга была издана в 1989 году в серии «Забытая книга». Судьба России, её народа, взаимоотношений людей написана Андреем Белым, человеком, который представляет, целую эпоху русской культуры, во многом для меня всё ещё загадочную, замечательную.

Маргарита ПРОШИНА

Каждый писатель пишет художественное полотно жизни и отражает его в своих произведениях в вечности. Глубину мира, созданного писателем познать нельзя, для каждого читателя она - разная и зависит от желания у него, читателя, мыслить и готовности познавать художественные миры. Русская литература настолько богата талантами, что такого гения как Афанасий Фет у нас порой относят к поэтам второго ряда. Читаю сборник Афанасия Фета «Стихотворения. Проза. Письма», изданный в Москве в 1988 году, и думаю о том, как живописно, тонко он передаёт малейшие оттенки чувств, какой у него изысканный вкус, поражает музыкальность его лирики, не случайно на слова Афанасия Фета написано много музыкальных произведений. Гений:

Шепот, робкое дыханье.
Трели соловья,
Серебро и колыханье
Сонного ручья.

Свет ночной, ночные тени,
Тени без конца,
Ряд волшебных изменений
Милого лица,

В дымных тучках пурпур розы,
Отблеск янтаря,
И лобзания, и слезы,
И заря, заря!..

Маргарита ПРОШИНА

Я не могу себе представить мир без музыки. Я испытываю чувство святой благодарности композиторам, которые создают этот мир чувств, эмоций, мыслей, каждый из них создал свой мир, а каждый исполнитель и каждый слушатель волен создавать свой мир. Сегодня я слушаю сонаты Иоганна Себастьяна Баха, наслаждаюсь каждым звуком, мелодическим звучанием скрипки и душа поёт вместе с ними, и мир становиться таким гармоничным, прекрасным и нежным. Когда я слушаю органные произведения Баха у меня всегда ощущение, что это Бог беседует со мной. Сегодня моя душу говорит с душой Баха и мы понимаем друг друга.

Маргарита ПРОШИНА

Иду по Лаврушинскому переулку к репинскому скверу и думаю, куда свернуть направо к Большому Каменному мосту или налево к Москворецкому. Ветер с такой силой срывает разноцветные листья с деревьев, кружит их, а потом швыряет на землю, кажется, что вот сейчас и ты полетишь вместе с ним туда, куда он захочет. Сомнения мучают меня, зачем я пошла на прогулку? Но дома не сидится, на улице ведь моя любимая прекрасная осень. Дышится легко и хочется кричать, громко во весь голос, что Москва - лучший город земли, прекрасна, и никакому нерадивому градоначальнику её не победить своей жаждой наживы и безвкусицей. Время всё расставит по своим местам. Москва отряхнётся и станет ещё лучше прежнего, потому что в ней есть всё. Москву нельзя знать, её можно узнавать, изучать, по ней нужно ходить пешком и любить. Вот такая она - моя Москва, а какая она у вас?!

Маргарита ПРОШИНА