"Иными словами, атмосфера будет становиться все более истеричной, <...> и вы рискуете стать жертвой беспрецедентной эпидемии политической демагогии, отмеченной предчувствием конца света. <...> Не переживайте: люди, как правило, говорят о надвигающейся катастрофе не из-за её близости, а оттого, что куда предпочтительнее думать о глобальном катаклизме, нежели о собственном угасании. Таким образом, единственный взрыв, который вам предстоит пережить, будет не водородным, а популяционным. И не то, что бы я не знал, что хуже, однако мне сложно понять, почему вас, кажется, совершенно не подготовили к последнему. Не нужно быть прорицателем, чтобы осознавать, что ближайшие два десятилетия станут войной отчаявшихся, стремительно расширяющихся стран третьего мира. Вы будете иметь дело с нациями, чьи естественные и экономические потребности сделают их готовыми перерезать не только собственные, но и ваши горла. И единственное преимущество этой перспективы в том, что понятие колониализма вновь приобретет свое практическое значение. Все усилия, до того служившие самоуничтожению, наконец смогут быть употреблены для самозащиты, поскольку вынужденный защищаться обыкновенно избавляется от жира: не только буквального, но и интеллектуального".

Это очень пронзительная речь, с мастерски выстроенной драматургией. Потому что в финале ее, нарисовав, как сказал бы курьер Иван, "довольно грустную картину", поэт извиняется и говорит:

"Однако есть и другой путь — любить кого-то или что-то более, чем самого себя. <...> И, глядя в ваше будущее настолько ясно, насколько мне представляется возможным, я могу с уверенностью предположить, что любовь — единственная доступная вам утопия".

Через двадцать лет после его смерти, дожив до той самой гипотетической даты, оказывается, что других вариантов у нас, похоже, действительно не осталось.