Литературная Россия, 5 июня 1987 г

История, о которой пойдет речь, начиналась в императорских покоях Царского Села и в дореволюционном Париже.

Местом действия последнего акта стал Константинополь начала 1920-х годов. Или – Стамбул.

Впрочем, было ли там сказано «Fare thee well (Прощай!) на­деждам пушкинистов многих поколений?

Или – к иx радости – все же нет?

«Литературная Россия», 15 апреля 1983 г.

Внучку великого русского поэ­та Елену Александровну Пушки­ну литературоведы давно искали в надежде узнать что-либо о судьбе неизданного дневника А. С. Пушкина и других его рукописей. Известно было о ее пребывании в Стамбуле, затем, по-видимому, где-то в Африке, дальнейший след терялся. Найти же ее или ее дочь и внука, возможных наследников архива, бы­ло важно.

Комсомольская правда", 6 июня 1986 г.

В ПЕРВЫЙ раз пушкинское очарование родной земли открылось Андрею Черкашину на реке Суходрев. И в ту  пору, когда не до красоты было — выжить бы.

17-й стрелковый полк 5-й стрелковой дивизии, участвовавший в битве за Москву, в ноябре 1941 года держал оборону на калужской земле у деревни Мстихино. Враг – напротив, а за ним какой- то завод. Андрей поначалу не понял, откуда тут, в лесной глуши, перепаханной снарядами и присыпанной беспечным снегом может взяться промышленное предприятие? Но кто-то в полку так и сказал – там, за лесом, знаменитый по­лотняный завод.

"Правда", 26 августа 1987 г.

Живет в Москве на границе старых сел Преображенского и Черкизова обыкновенный человек – Андрей Андреевич Черкашин. А вот квартира его – музей настоящий, анало­гов не имеющий, потому что в нем во всю стену – пять метров на полтора – висит схема-родословная Александра Сергеевича Пушкина.

Над этой схемой Черкашин думал всю жизнь начиная с де­кабря 1941 года, когда 17-й Гвардейский стрелковый полк 5-й стрелковой дивизии выбивал оккупантов из Полотняного Заво­да – усадьбы, куда приезжал свататься Пушкин и где после гибели поэта росли его дети.

"Правда", 5 июля 1987 г.

"Правда", 12 мая 1989 г.

Рядом с исследователем

Услышав по радио сигналы точного времени, мы невольно бросаем взгляд на свои часы. Откуда же пришел сигнал точности, где его истоки? Наш рассказ – о сверхточных часах страны. Если не делать им сверку, то они «убегут» за 500 тысяч лет всего лишь на одну секунду. По этим часам сверяют время миллионы людей.

«Литературная Россия», 6 февраля 1987 г.

Попытки выпустить в свет «полное и превосходное» собра­ние сочинений А. С. Пушкина предпринимались в дореволю­ционной России неоднократно. И всякий раз повторялась пе­чальная история: ученые и изда­тели сталкивались с трудностями, мешавшими осуществить задуманное с максимальной точностью. Причины были самыми разнообразными и подчас нео­жиданными. Однажды в дело смешалось необоримое женское упрямство. Такой случай зафик­сирован в любопытном архив­ном документе, хранящемся в Центральном государственном архиве литературы и искусства СССР.

"Вечерний Петербург", 28 мая 1984 г.

Почти у всех, кто собрался в небольшом автобусе в суб­боту, 26 мая, был один и тот же предок, что и у великого Пушкина, – Абрам Петрович Ганнибал. В салоне машины оказалось ровно двадцать во­семь мест. Для двадцати семи потомков «арапа Петра Вели­кого» и для Л. М. Бессоновой, потратившей более десяти лет на то, чтобы эта встреча наконец состоялась.

Вместе собрались люди, чьи прямые предки и родственни­ки – Ганнибалы, Пушкины, Рубакины, Нееловы, Шокаль­ские, Керн – оставили яркий след в истории нашего госу­дарства.

"Комсомольская правда", 7 июня 1978 г.

В начале лета, когда в Средней России зацветает сирень, приходит к нам Пушкин­ский праздник, Сто семьдесят девятый раз расцвела сирень к дню рождения поэта. Сиреневые букеты у подножия бронзового Пушкина в Моск­ве, на его родине.

"Известия", 26 января 1987 г.

"Советская Россия", 15 сентября 1989 г.

Многих читателей взволновало сообщение о том, что в августе с поста директора Государственного музея-заповедника А. С. Пушкина ушел Семен Степанович Гейченко, бессменный с после военной поры хранитель Пушкиногорья. Человек, которому мы во многом обязаны возрождением Михайловского, Тригорского, Петровского. Человек, ко­торый немало способствовал тому, что мы ощущаем на этой земле пушкинский дух… Люди спрашивают: «Что случилось? Почему ушел Гейченко? Здоров ли он? Не нужна ли помощь?..»

Эти вопросы и привели меня в сен­тябрьский день в Михайловское. И вот Семен Степанович приглашает меня в свой рабочий кабинет. А Любовь Джелаловна принимается готовить чай – так принято здесь, в этом гостеприим­ном доме. Получился у нас разговор долгий – о жизни и судьбе Пушкина, Михайловского, самого Семена Степа­новича и в какой-то мере – о жизни и судьбе нашего народа, нашего Отечест­ва. Многое в этом разговоре видится мне как завет хранителя Пушкиногорья новым поколениям музейных ра­ботников. Ибо пронизаны его раздумья мыслью о том, что такое музейное дело, какой самоотдачи, самоотверженности, какой силы и знаний оно требует. По­этому я постаралась изложить нашу бе­седу, сохранить живую речь Гейченко такой, какой записал ее диктофон...

– Семен Степанович, люди беспокоятся о вас. А что вас заботит и тревожит, о чем на этом, скажем, переломе своей жизни думаете вы?

«Известия», 4 декабря 1985 г.

Герой Социалистического Труда С.С. Гейченко – автор книг о Пушкине, любимых многими. Около сорока лет жизни отдал Семен Степанович Государственному музею-заповеднику поэта в Михайловском, разрушенному фашистами в годы войны. Сегодня С.С. Гейченко – наш собеседник.

– Семен Степанович, вы только что закончили книгу «Завет внуку». Книга выйдет в «Детгизе» и обращена к юному читателю. Почему, отложив рукописи других задуманных вами книг, вы решили написать эту?

"Правда", 14 марта 1984 г.

МЕСТА ЗАПОВЕДНЫЕ

Михайловское, Тригорское, Петровское, Святогорский монастырь, у белых стен ко­торого покоится прах Пушкина... Почти со­рок лет живет в «милом пределе» поэта глав­ный хранитель музея-заповедника А.С. Пушкина Семен Степанович Гейченко. Еще на военном пожарище участвовал в восстанов­лении пушкинских мест, начал поиск всего, что связано с именем русского гения. Публи­куем две новые новеллы С. Гейченко.

«ГЛЯЖУ ЛЬ НA ДУБ УЕДИНЕННЫЙ...» Пушкин любил Михайловское особой любовью. Здесь он понял, «зачем на свет родился». Здесь тени его предков. Ему нрави­лось то в телеге, то верхом ездить по дорогам вдоль Сороти, по которым когда-то двигались рати на Воронич, Псков. На этом особом инте­ресе к прошлому Отечества и возникла у него идея созда­ния «Бориса Годунова».

Семен ГЕЙЧЕНКО

Из личного архива

Совсем недавно мне выпало счастье встретиться с поэтом Николаем Доризо в его московском доме. Он прочитал мне свою новую трагедию в стихах «Третья дуэль». А на днях с повышенным интересом я прочитал ее в шестом номере «Нового мира». Хорошо, что она появилась именно в этом журнале – еще одно свидетельство нашего общего внима­ния к любимому поэту.

Литературная Россия, 25 ноября 1989 г.

К 150-летию со дня рождения А.М. Опекушина

Взбудораженная историческая память часто заставляет нас в последние годы перебирать, сравнивать, включать или изымать из святцев отечественной культуры самые разные имена. Не забудем, что есть такие, без которых немыслимо само понятие истории русского искусства. Однако остановите каждого третьего на пушкинской площади в Москве – молодого или пожилого не важно, и спросите имя ваятеля, создавшего памятник Поэту. К сожалению, точно ответят не все. Теперешней осенью я занималась подобным опросом в присутствии свидетелей. Эти свидетели – мои коллеги: дело нашей жизни долго именовалось презрительным словечком «просветительство». Занятие такое считалось «далеким от насущных задач», «опрокинутым в прошлое». Стояли времена, когда пустозвонные корреспонденции об энтузиазме в промышленности или сельском хозяйстве оглашали неукротимость общего прогресса, а также актуальность темы и мировоззрения автора. Теперь оказалось, что об актуальном (значит – о действенном, важном, необходимом читателю) писали «смешные» просветители эпохи застоя. Да писали-то, к сожалению, не столь много и не столь часто, как то было нужно.

«Литературная Россия», 5 июня 1987 г.

Читая пушкинские сказки, невольно думаешь, что надо бы всерьез обновить понимание классичности Пушкина, которую у нас привыкли возводить к античности, к Ренессансу, вообще к «цивилизованному» eвропейскому влиянию. Слов нет, все это было, и «камни Европы» продолжают оставаться для нас священными, как и для Достоевского. Но сама-то классичность – что она такое? Неужели лишь форма, которую можно позаимствовать у других и напялить на себя? Да нет же. Вот как я понимаю клас­сичность: это — эстетически выраженное ощущение целостности и иерархической «устроенности» мироздания, в котором все в одном и в то же время все — на своих местах.

"Литературная Россия", 6 июня 1987 г.

Человек обыкновенный, совершая поступки пророческие, не верит себе. И мы не верим ему. Путем всяких логических манипуляций странность сводим к случайности, объясняем все совпадением, пока все не становится не свои места.

С гениями это не получается, у них есть действия, которые остаются загадочными. Объяснить эти действия невозмож­но. Никакая логика не помогает. Сколько бы ни делить их на вероятность, остаток велик. Остается всегда ощущение чуда.

«Вечерний Ленинград», 9 февраля 1989 г.

ПОИСКИ И НАХОДКИ

Имя талантливейшего поэта и критика первой русской эмиграции Георгия Викторовича Адамовича (1894  –1972) стало известно у нас после появления в прошлом году в журнале «Знамя» (№ 4) его живых, ярких воспоминаний о Бунине. Напомню, что Бунин считал Адамовича «лучшим критиком в эмиграции». Эту характеристику вполне, на наш взгляд, оправдывает статья Г. Адамовича «Пушкин». Впервые она была напечатана в Париже в юбилейные пушкинские дни 1937 го­да в еженедельной газете «Последние новости», издававшейся под редакцией П. Н. Милюкова (9317№ 5801, 10 февраля). Статья эта не воспроизводилась в сборниках литературно-критических статей Г. Адамовича и является, таким образом, не только совершенно неизвестной у нас, но и прочно затерявшейся в печати русского зарубежья работой блестящего критика.

Статья тесно связана с традицией осмысления Пушкина в русской литературе, с размышлениями Достоевского, Блока, Мережковского и Розанова. Вместе с тем это — взгляд че­ловека XX века, творение русского патриота. Что и позво­ляет автору высказать несколько значительных истин о поэте.

Георгий Адамович

Пушкин

Пушкин – предмет вечного размышления русских людей. О нем думали, о нем думают еще и теперь, больше, чем о ком-либо другом из наших пи­сателей: вероятно, потому, что, касаясь, например, Толстого, мы в своих мыслях им, Толс­тым, и ограничены, уходя же к Пушкину, видим перед со­бой всю Россию, ее жизнь и ее судьбу. (И, значит, нашу жизнь, нашу судьбу). Самая неуловимость пушкинской «сущности», округленность и законченность его творчества  — влекут и смущают. Казалось бы, о Пушкине все сказано. Но возьмешь его книгу, начнешь перечитывать и чувствуешь, что не сказано почти ничего. Поистине страшно «раскрыть рот», написать хотя бы несколько слов о нем — настолько все тут заранее известно и в то же время лишь приблизительно-точно, обман­чиво-верно.

"Правда", 26 июня 1988 г.

"Ленинградская правда", 20 мая 1989 г.