Автор: Coinator

Наш маленький городок можно было бы назвать утопией. Расположен на живописном берегу моря, с прекрасным климатом; нет бездомных и нищих, нет расизма, нет проблем с преступностью (кроме редких грабежей). Работу найти легко, и, если ты готов много трудиться и постоянно повышать свою квалификацию, тебя ожидают отличные карьерные перспективы. Я, например, дорос до начальника отдела в нашем банке всего за год. На полицию, пожарный контроль и уровень медицинского обслуживания тоже грех жаловаться, что удивительно, ведь налоги сравнительно невысоки.

Население нашего городка составляют в основном приветливые и внушающие доверие люди. Нас с женой встретили очень радушно, когда мы сюда переехали. Религиозными местных не назовешь, скорее, это люди свободных взглядов: найти парня или девушку здесь дело пары дней.

Впрочем, местные — люди со странностями, порой такое выкинут! Лучший друг может обругать последними словами ни с того, ни с сего, а благопристойная старушка, вчера отметившая серебряную свадьбу, может вдруг начать приставать к вам с грязными намеками. Хотя со временем такие случаи перестают удивлять.

Вот то, что творится в последнее время, жутко странно. Судите сами: одна моя знакомая, шеф в одном из лучших ресторанов города, сгорела заживо в своем доме из-за того, что оставила плиту включенной на несколько часов. Газеты писали о том, что летального исхода можно было бы избежать, если бы была установлена пожарная сигнализация, но в этом и странность: я заходил к ней утром в день пожара и готов поклясться, что пожарная сигнализация у нее была! А еще в последнее время часто стали тонуть люди: молодые, здоровые, непьющие люди ни с того, ни с сего вдруг тонут в своих бассейнах.

Недавно странности начались и в моей семье. Три дня назад моя жена уволилась из полиции. Я уверен, что это как-то связано со всеми этими жуткими случаями, хотя сама она мне ничего не говорила. Она вообще со мной ни разу не заговорила за последние три дня.

Сегодня это коснулось и меня. Проснувшись рано утром, я странно себя почувствовал, было такое ощущение, как будто я больше не контролирую свою жизнь. Мое тело было клеткой. Я хотел пойти на работу, но вместо этого почему-то провел четыре часа на беговой дорожке, хотя мне очень хотелось есть, и я ужасно устал. Слава богу, в какой-то момент меня отпустило, и я пошел на кухню, где наконец-то смог поговорить с женой. Впрочем, рассказать ей, что со мной произошло, я не решился, а она как будто не замечала, в каком я состоянии. Поэтому я не стал спрашивать, видит ли она тоже этот странный зеленый ромбообразный кристалл над моей головой.

Задумано было всё идеально.

Ариадель (в миру — Саша) согласилась, что ради такого дела можно отойти от привычного образа сексапильной тёмной эльфийки в бронелифчике, здоровяк Орк (Костя, его звали Костя) вызвался изобразить ожившую фобию нашего общего друга. Мы ещё шутили, что грима уйдёт не так уж и много — экономия, все дела...

Собственно, началось всё с дурацкой статьи о том, что страхи надо побеждать по принципу «клин клином вышибают». Вот боится твой друг змей, к примеру? Чтобы помочь ему справиться с постыдной фобией, надо просто при помощи ужей, пары садовых шлангов и записи шипения змеи заставить его испытать такой шок и трепет. Его жизнь после этого не станет прежней, но и страха в ней поубавится — главное, чтобы сценарий был хорошим, и техника не подвела, антураж ещё, сам собой.

Тут, конечно, были и подводные камни. Целых два: как не пошатнуть здоровье жертвы, и как не потерять своё. С первым было не трудно — мы все подумали сразу о кандидате, который был идеален: Лёшок (ударение на О). Не Лёха, Лёша или Алексей — а именно так, с намёком. Лёшок был столь же патологически здоров, сколь и труслив. В дикий ужас его повергали порезы, придуманные рептилоидами, мировым правительством и дикторами новостных каналов болезни, плохие приметы, страшные фильмы, кошмары — и тому подобное. По этой причине он был частым гостем у участкового терапевта — Ирины Витальевны, которая приходилась тёткой Александре. От неё-то она и узнала, что парень Лёха не плохой, только... Зацикленный на своём здоровье и суевериях. Сашка даже распространялась на тему, что из-за таких род людской может скоро совсем угаснуть, ибо они с криком «Не для тебя мама орла растила!» и «Не для тебя моя роза расцвела!» разбегались от свободных и раскрепощённых дев, коим не чужды простые радости плоти. На крутого рукопашника Алексей тоже не смахивал — так что угрозы нашей тёплой компании не было и в помине...

Тогда-то и родилась «гениальная» идея театральной постановки, в которой герою, если он, конечно, сможет перебороть дикий ужас, достанется сладкий приз. Очень и очень сладкий — чего уж греха таить, в нашей компании Александра давно была предметом жарких грёз и влажных снов. Сашу эта идея завела, и она вопреки ожиданиям согласилась, чем вызвала заочную ненависть к Лёшку всех тех, кто был без пары... Впрочем, сейчас я понимаю, что и её согласие, и кандидатура Лёхи взялись не на пустом месте. Возможно, это была симпатия, возможно, образ парнишки-недотроги будил в ней спортивный интерес. Но она не учла одного: в лучших своих мечтах обманулся задвинутый во френдзону студент-психолог Игорь. Он-то и вызвался написать сценарий и срежиссировать спектакль.

Сюжет был незамысловат: за неделю до самого действа «случайно» столкнуть Ариадель в костюме пай-девочки с Лёхой, дать тому почувствовать себя героем (помочь книжки собрать упавшие, сумку тяжёлую донести — спасти Прекрасную Даму, одним словом). Затем — ещё пара встреч, на одной из которых будет озвучено приглашение на небольшую вечеринку в честь Саши. И вот тут начиналась вторая часть балета! «Вечеринка» должна была состояться на самом деле, но гостей было бы трое: Лёшок, «запертая в ловушке» Саша и Притаившийся-в-доме-мать-твою-за-ногу-эпичный-СТРАХ. Если Лёшок дерзнул бы пойти спасать Прекрасную Даму в дом, в котором происходит всякая жуткая фигня, мечется Орк с окровавленным молотком и раздаются крики самой Саши... Ну что ж, он бы по определению стал уже не Лёшком, а вполне себе смелым на всю голову мужчиной, которому Александра была бы готова «сказать большое человеческое спасибо» — как она выразилась. К этому времени нас всех уже не покидало ощущение, что она запала на парня, но хотела убедиться с нашей помощью, что делает стоящий выбор.

Техническую сторону вопроса взял на себя Матвей — на нём был монтаж «вертушек» (распятий, которые должны были повернуться на 180 градусов), звуков — скрипы, стоны, крики (кстати, стоны-крики принесла Саша, скромно потупив накрашенные очи), включение-выключение освещения. Объектом операции «Хлюпающие ботинки» (никто не верил, что Лёшок останется равнодушен) выбрали дачу Орка — по его словам, она повидала некоторое дерьмо в этой жизни, и ушатать её сильнее, чем она была убита сейчас, не представлялось возможным. Мизансцена была проста — первый этаж должен был представлять собой обычную пасторальную картину — занавесочки, картиночки, распятия... Много распятий! Лестница наверх — и две комнаты: спальня, в которой предстояло лежать связанной, в «крови», соплях и слезах Саше, и туалет, откуда был должен вывалиться Орк в маскарадном костюме — под аккомпанемент вертящихся крестов и захлопывающейся и запирающейся на электрозамок двери. Ну а потом всё было бы предельно ясно, ху из ху: либо Лёшок как истинный герой вступает в схватку с Орком — тот терпит побои пару минут, потом ретируется (в этот вариант не верил никто), либо наш Ромео ломится в дверь (а она закрыта!) — и он вылетает ласточкой в окно, после чего — момент истины, Матвей врубает колонки и мы слышим вокальное творчество Александры. Тут Лёшок либо как последняя скотина бросает девушку в беде, либо, собрав яйца в кулак, созывает народное ополчение в лице гуляющей поблизости компании (нас, естественно!) и идёт спасать подругу...

Неделя прошла в хлопотах — Саша справлялась с задачей по соблазнению (всё же личный интерес присутствовал), мы подшаманивали хату Орка. Игорь в эти дни явил чудеса дизайна и креатива, превратив спальню на втором этаже и туалет в памятники готическо-сатанинской каллиграфии. На наши подколы по поводу сортира Игорь только отмахивался и бурчал что-то про «аутентичность символов, вызывающих ужас» и «психосоматическое восприятие знаков перехода в месте появления монстра». В переводе на людской — Игоря нехило так душила жаба, поэтому он решил добавить жути к месту выхода Орка, расписав его не хуже портала в Doom 3 — с подсветкой и закорючками. Матвей поворчал, но обиду Игоря на на судьбу понял и пошёл навстречу.

И вот настал День Испытания!

Орк и Саша ушли в дом (Орк напоминал Пирамидоголового из Сайлент Хилла после мальчишника в Чистилище, плюс не поскупился на тухлое мясо и противогаз — первое он подвязал на пузо и воткнул туда обломок ножа, противогаз напялил на башку «ибо воняет»; Александра же пришла в джинсах и майке, сказав, что переоденется на месте «ибо знаю я вас, кобелей похотливых!»). «Похотливые кобели» дружно взгрустнули, но смирились и пошли рассаживаться с пивом и сигаретами метрах в 50 от дачи Орка — все, кроме Матвея: тот оккупировал режиссёрский пульт в сарайчике на той же даче.

Через 15 минут ожидания показался наш будущий герой. Нашу компанию он обогнул по очень широкой дуге, обтерев брюками забор на противоположной нам стороне улицы. В глазах у Игоря прямо-таки вспыхнуло торжество: бой мог быть выигран ещё до его начала!.. Но основной инстинкт толкнул Лёшка к дому. Первый этаж был ярко освещён, было слышно клубняк, возле входа гоняло ветром пару воздушных шариков на привязи — идиллия!

Лёшок зашёл. Минуту всё было тихо, затем свет погас, и дверь захлопнулась — мы услышали заячий вопль этого горе-Ромео и увидели, как вздрогнула входная дверь — словно какое-то тело с разбегу в неё вписалось. Чудом не заржали в голос, когда увидели, как Лёшок выскочил в окно, попутно свалив горшки и обрушив оконную раму.

И тут раздался крик. Мы наслаждались спектаклем, а Саша кричала и кричала, временами затихая, но потом словно находила в себе новые силы — и начинала по новой, потом затихла окончательно — всё заняло от силы минуты полторы. За это время Лёшка и след простыл. Воздавая должное актёрским талантам Орка и Саши, мы отправились к сарайчику, где нос к носу столкнулись с бледным Матвеем. Он ничего не сказал, просто показал на пульт — он был обесточен. И тут Саша закричала снова — но ничего человеческого в этом крике уже не было. Боль, ужас, отчаяние, истерика — это было в первых криках. И мы думали, что это запись, но пульт был обесточен. А тут — даже нет слов, чтобы выразить, ЧТО мы услышали.

И вот мы стояли перед домом, очутившись в шкуре того, над кем мы хотели посмеяться. У меня ещё теплилась надежда, что Саша рассказала Лёшку про наш план и это была уже их игра и их розыгрыш, но идти внутрь не хотелось... Пока мы не услышали плач. Тонкий плач с подвыванием вился как косичка первоклашки, вплетаясь в наше сознание и вызывая острую жалость и острую панику одновременно — и это был голос Саши. Очень некстати мне вспомнилась прочитанная ранее статья про тактику боя некоторых снайперов: они не убивали жертву первым выстрелом, а лишь ранили её. Затем они ждали, пока на выручку к товарищу не пойдут те, с кем он разделил одну сигарету на двоих — возможно, даже накануне выстрела. И стреляли снова — но уже насмерть.

И мы зашли в дом — Игорь с Матвеем впереди, я за ними. Спальня являла собой жуткое зрелище. То, что когда-то было Сашей, лежало посреди кровати с распоротым животом и развешанными по светильникам и люстре внутренностями. Глаза были аккуратно вытащены из глазниц, вытянуты из черепа и уложены по обеим сторонам ото рта с остатками помады на прокушенных губах. Со стоп рук и ног была снята кожа, платье а-ля «японская школьница» было не тронуто, ноги слегка раздвинуты.

Время словно замерло — мы просто стояли и смотрели, словно пытаясь всё воспроизвести. Первым сорвался Игорь. С утробным рыком он схватил стул и стал бить им об стену, пока у него в руке не остался обломок ножки с ржавым болтом на конце. Он сказал только одно — «Костя». Что послужило тому причиной — я не знаю, но тогда мы хотели верить пусть и во что-то ужасное, но объяснимое. Орк сошёл с ума и «разобрал» Ариадель на запчасти. Дико, мерзко и страшно — но мир не рушился, психика была почти цела... До того момента, пока Матвей не заглянул в туалет.

Руки и ноги Кости как будто решили поиграть с ним в прятки — одна рука торчала из унитаза, кусок ноги с торчащей костью выглядывал из-за залежей туалетной бумаги с верхней полки. Голова Кости — видимо, чтобы он не подсматривал, покоилась в мусорном ведре. И только теперь до меня дошло — нигде не было крови! Это всё же был розыгрыш — Саша не могла скулить, потому что была давно мертва, Костя был разорван на куски — но нигде нет ни капли крови...

Я засмеялся. Игорь, стоявший в ступоре с ножкой от стула, от неожиданности выронил её. У него было такое удивлённое лицо, что я больше не смог сдерживать хохот. Я смеялся и смеялся, а они застыли в недоумении. От хохота у меня выступили слёзы на лице, но я не стал их вытирать, лишь махнул рукой и пошёл вниз по лестнице. Кто-то поднимался мне на встречу — судя по вони, это был Орк с куском мяса на пузе. Я хлопнул его по плечу и, посмеиваясь, пошёл вниз. За моей спиной раздались крики ужаса Игоря и Матвея, но я лишь ухмыльнулся — они тоже были в сговоре, а целью розыгрыша был, видимо, я. Я вышел из дома, крики затихали, иногда возобновляясь, пока не прекратились вовсе. Последнее, что я заметил — багровый отблеск закорючек Игоря, который он добавил для «аутентичности». Браво-браво, я почти поверил...

С тех пор ребята со мной больше не общались. Видимо, обида на то, что я оказался умнее их, не давала им покоя. Правда, недавно ко мне приходили «полицейские» и спрашивали о Косте, Игоре, Саше и Матвее, но я лишь улыбался и иногда, когда они допускали совсем уж нелепые неточности, играя представителей закона, начинал смеяться. Видимо, поняв, что я их раскусил, они переглянулись, и один из них вышел.

...Сейчас я живу в какой-то больнице. Чем я болен, мне не говорят, и я подозреваю, что это очередной розыгрыш моих друзей. Я очень скучаю по ним, и иногда от нечего делать рисую на стене камеры те же закорючки, что и Игорь в том доме. Скоро я закончу — и тогда, возможно, мы с ними увидимся — мне так почему-то кажется. А вам?

Подобного я не видел никогда, и даже слышать о чем-то в этом роде мне в жизни не доводилось. И надеюсь, впредь больше не увижу. Произошло это буквально месяц с лишним назад, и сегодня я решился написать.

Я живу в небольшом городке под названием Петраки, по соседству находится одноименное село. Заезжие часто путаются, но у местных заведено называть город Нижние Петраки, а деревню — Верхние, так раньше оно и было, но когда Нижние Петраки (они находятся в низине) стали городом, то местные власти убрали из названий обозначения высот и остались город Петраки и село Петраки. Но не в этом суть, это просто пояснение для удобства понимания.

Недавно в город приезжала мамина старая знакомая, последний раз я видел её лет 7 назад, мне тогда было 16 или 17. В детстве меня часто с ней оставляли, поэтому я тоже очень хорошо её знаю, и знаю историю, которая тогда произошла.

Тётя Арина была из Верхних. У её родителей в поселке был большой добротный старый дом, который строили еще её дед с бабкой. В нем и жила семья Арины, а заодно они и присматривали за ее престарелой матерью, которая, впрочем, не демонстрировала практически никаких признаков старости, кроме прогрессирующего слабоумия и недержания физиологических отправлений. Жизненных сил у неё было хоть отбавляй. Но перспектив в селе не было никаких, а наш город тогда только начинал развиваться из такого же села. И вот её мужу предложили хорошую работу в пригороде областного центра на крупном хим. предприятии. Довольно долго пара пыталась уговорить старушку переехать, но та ни под каким предлогом не соглашалась, закатывала знатные истерики, благодаря которым все соседи на километр знали, что бабка уже окончательно выжила из ума. Имитировала припадки, требовала, чтобы ее положили в больницу и провели все оставшееся ей время здесь, чтобы похоронить на родной земле.

Однако семья не собиралась класть всю свою жизнь на выхаживание бабки — вернее, против они не были, но и собственное благополучие их тоже заботило, и пара решила всё же поехать посмотреть жильё и поговорить с работодателем на новом месте. Бабуля их удержать от разведпоездки все равно не смогла бы, да и не пыталась: просто сказала, что хоть война, никуда не поедет. Тем не менее через неделю тётя Арина позвонила своей маме и рассказала, что работа очень хорошая, начальство настроено позитивно, и ей придётся переехать, тем более, что там ухаживать за ней стало бы намного проще и удобнее, так как в городе есть все необходимые товары для стариков и медпрепараты под рукой. Сколько не было уговоров, в результате мать просто бросила трубку, дав понять, что ее не интересуют никакие доводы.

Через полторы недели Арина вернулась домой с целью во что бы то ни стало забрать свою мать, собиралась выставить дом на продажу, какими бы средствами это ей не обошлось, в обход воли матери. Но дома её ждал, сказать «сюрприз» язык не повернется, кошмар. Как, возможно, вы уже догадались, матери она дома не застала. Дверь была заперта, в доме было все на своих местах, обстановка была совершенно жилая. Всё как обычно, только в комнате матери на стене и полу было огромное кровавое пятно, достаточно обширное, чтобы не успеть полностью свернуться и засохнуть за прошедшее время. Ближе к центру оно было подернуто пленкой, но под ней красовалась еще блестящая, тёмная, густая кровь. Никаких признаков проникновения в дом не было, никаких следов ног от пятна не следовало ни к открытой форточке, куда её мать, впрочем, не пролезла бы, ни в другие комнаты. В том, что это кровь, никаких сомнений не возникало, — запах и консистенция были соответствующие. Странно, что Арине не удалось найти вещей матери. Это наводило на мысль, что либо она, либо ее труп все же покинули дом, но как — было совершенно не ясно.

Я не буду описывать душевных терзаний маминой подруги и ее дальнейших действий. Скажу только, что милиция очень быстро бросила странное дело, так как не было толком ни состава преступления, ни тела — только пропажа и странное пятно. В доме сделали косметический ремонт и со временем, как и планировалось, выставили его на продажу. Когда в бабкиной комнате сняли обои, оказалось, что и штукатурка под ними тоже пропиталась кровью — да так, словно эту кровь вместе с раствором на стену шпателем и намазывали. Возиться с долгим ремонтом у тёти Арины желания и настроения не было, потому пятно просто замазали поверх новым слоем штукатурки и поклеили новые обои.

Позже она снова приезжала из города, где они сейчас живут, чтобы встретиться с покупателями, и продала дом без особых проблем. Сказать, чтобы у новых хозяев происходили какие-то странности, не могу, хотя кое-что они рассказывали, но я думал, они просто услышали о случившемся в доме и на этой почве накрутили себя, хотя сами они утверждают, будто не знали всего происшедшего. В общем, никаких «полтергейстов» у них не замечено не было. Предметы не летали по дому, двери не открывались сами собой, призраки не бродили. Только говорили они, что иногда слышат тихие всхлипы, мычание, стоны, хотя они скорее исходят снаружи дома, нежели изнутри, а потому могут быть звуками совершенно иного происхождения. А со временем новой хозяйке стал периодически сниться сон, в котором она видела женщину, находящуюся в тесном пространстве без выхода. Она говорила, что женщина эта истошно вопила, но не произносила различимых слов, все поглаживала стены своей темницы, терла их руками до крови и плакала да стонала. Больше во сне ничего не происходило, но и этого новым хозяевам хватило, чтобы после нескольких бесед с соседями скоропостижно покинуть дом.

А вот теперь тётю Арину вызвали из нынешнего места жительства. Полиция нашла её бабулю. Она попросила нас с мамой присутствовать, поддержать её. Я не знал, что должен увидеть, но я уже не подросток, а взрослый парень, — думал, смогу проявить мужество, смогу поддержать старую знакомую, чтобы мы там ни увидели. Но к такому я готов не был.

Когда мы приехали к дому, следователь рассказал нам, что полицию два дня назад вызвали родители детей, залезших в сейчас уже заброшенное, постепенно разрушающееся строение. Дети прилетели домой как ошпаренные — бледные и заикающиеся, и когда, наконец, родителям удалось выяснить, что они видели, хотя бы приблизительно, они вызвали в дом полицию, не проверяя достоверность слов запуганных сорванцов. Да это и не понадобилось. В общем, после почти получаса моральной подготовки нас завели в дом и провели в спальню, где штукатурка уже давно отвалилась, и проступили выщербленные кирпичи. Я не понял сразу, что вижу, но почувствовал неудержимое отвращение, мне стало не по себе, но я тщетно пытался понять, что это, еще с минуту. На участке стены радиусом метра в 2,5 между кирпичами, вместо цемента, я увидел высохшую бурую массу, из которой тут и там выглядывали желтые полусгнившие кусочки, в которых постепенно я угадал зубы, дробленые кости, фаланги, пленки, потом я разглядел клочки волос и ногти, кусочки выцветшей грязной ткани. Между ровно уложенной красной кирпичной кладкой, такой же, как и на нормальной части стены, был аккуратно вмазан мелкий, словно помолотый в некой адской мясорубке, фарш из человеческой плоти, костей и одежды, в которой была старушка в тот день. В происхождении фарша тоже не было никаких сомнений: среди всего того кошмара, в крестовинах кладки были видны расколотые и обтесанные жемчужины, некогда бывшие любимым бусами бабы Раи, мятые золотые зубы и старинные серебряные серьги.

Автор: Василий Чибисов

Сегодня мы не беззащитны, как когда-то были.
Геббельс. «Дети с отрубленными ручками»

За моей спиной освещенная прихожая. Под ногами старый скрипучий ёлочный паркет. Выключатель вмонтирован в противоположную стену и часто заклинивает. Рядом с ним стоит тумбочка, заставленная хрупкими фарфоровыми кошками. Я легко могу промахнуться и сбить одну из них.

Дверь? Одно название. Фанера совковая. Только звезду красную нарисовать и подписать ИЛ. Название одно, а не дверь. Любое движение выдаст меня с потрохами. Но той, кто за дверью, не нужны мои потроха. Она собирает руки. В корзинку. Я сам видел.

Девочка с русыми косичками, в простом деревенском платье, босая.

Держит большую плетеную корзинку. Такой хорошо размахивать в воздухе, когда бежишь по широкому, залитому солнцем полю. Но у меня за спиной — не поле, а маленькая прихожая, залитая тусклым светом единственной лампочки. Мне бежать некуда. Поэтому я буквально прилип к глазку, чтобы не выпустить наружу ни одного фотона.

Девочка беззаботно тычется носом в кнопку вызова лифта. Дети часто так делают, когда несут из магазина тяжелые пакеты. Корзинка тоже тяжелая, потому что доверху наполнена отрубленными человеческими руками.

Я видел эту девочку ещё вечером. Прогуливалась бесцельно, песенки деревенские напевала, смотрела в серое небо. Правда, корзинка тогда была закрыта красным платком, и я не придал этому значения. Даже когда к девочке подошёл сосед из квартиры напротив и завел в подъезд, я сумел подавить импульсивное желание действовать. Вызывать полицию в этот район бесполезно. Особенно по поводу соседа, у него везде есть связи. У таких сейчас везде связи. Это новая мода у золотой южной молодежи. Правоверный, живёт в элитном особняке под присмотром родителей. Устроен в лучший столичный вуз. А сюда приезжает с друзьями отрываться. Покумарить вволю. И пострелять из золотого пистолета. Иногда — в воздух.

Что я мог сделать? Спасти девчушку от незавидной участи не представлялось возможным. А оно вон как обернулась. Я ещё ни разу не слышал, чтобы взрослые мужики так орали и звали маму. И никто в доме не слышал. И те, кому эти орлы с Кавказа сломали жизнь — тоже.

Девочка дождалась лифта и шагнула в хромированную новенькую кабину. Когда коммунальщики успели поставить нам такую красоту? Корзинка, полная отрубленных похотливых ручонок, едва протиснулась внутрь.

Лифт ехал вниз долго. Я вслушивался в щелчки шестеренок и гудение канатов. Непривычные звуки. Почему они не беспокоили меня по ночам раньше? С моей бессонницей я бы обязательно обратил внимание на изношенный старый механизм.

Промучился над этим вопросом всю ночь, пытаясь вспомнить.

Уснул с рассветом. Во сне зазвонил выключенный телефон.

— Что, геноссе, соседи жить мешают?

— Мешают, — признался я.

— Больше не помешают. Вы не беззащитны, как когда-то.

— А вы не знаете, почему я раньше не обращал внимания на лифт? — но трубку уже повесили, и я проснулся.

Ответ пришёл сам, утром, вместе с нарядом полиции и судмедребятами. Они, матерясь и спотыкаясь, тащили мешки с трупами с пятого этажа. Пешком. Конечно, пешком. А как ещё? Откуда в старой совковой пятиэтажке возьмётся лифт?

Автор: Василий Чибисов

Сова! Открывай! Медведь пришёл!
Милн, «Винни-Пух»

— Ну, привет предателям! Как твоя антинаука поживает? Смотрю, хорошо отъелся ты на психоанализе.

— А когда я худым был?

— А когда добрым?

— Так! Не понял. Чё надо, жертва советской пропаганды?

— Ну, ушёл я из лаборатории.

— Давно пора. Твои компьютерные мозги пригодятся в любом бизнесе.

— Наебизнесе. Я не поэтому увольняюсь. Просто тут страшновато стало. Ну, тревожно.

— Нашёл свободные уши? Я не какой-нибудь социальный психолог, чтобы...

— Ты не понял. Я про другую тревогу. Ну, которая страшная.

— Алекситимия, коммуникационная оспа нашего века! Давай конкретнее.

— Ну, ты же пишешь. Ну, про красного ангела.

— Не напоминай. У меня тут три статьи по психоаналитической методологии лежат незаконченные, а я всё изображаю из себя писателя хорроров.

— Да лучше хорроры пиши, чем эту антинауку. Стой, я пошутил! Короче, я тебе подарю историю. Которая уже месяц с лишним длится. А ты её запишешь. Только чур без имён! Мне косые взгляды на новом месте работы не нужны.

— Сомневаюсь, что на тебя вообще кто-то смотрит, даже искоса. Рассказывай. И постарайся не «нукать», а то поставлю на счётчик слов-паразитов.

* * *

Дальнейшее записано и стилистически обработано со слов бывшего сотрудника МФТИ, кандидата технических наук, автора более сотни научных публикаций, талантливого программиста и неисправимого левака, това’ища Т. На всякий случай уточню, что лабораториями в КПМ называют вычислительные кластеры, на одном из которых и писал свои программы тов. Т. Самое сложное в этой истории для меня было не обращать внимания на постоянное «нуканье» и «меканье» рассказчика. Над языком изложения тоже пришлось поработать, без ущерба для сюжета. Спасибо Жаку Раньсеру и его концепции немой речи: теперь я знаю, как переводить устную речь в письменную, раскрывая перед читателем эстетику бессознательного. Итак...

* * *

Все уже забыли, почему Корпус прикладной математики (КПМ) называют чернильницей. Облицовка выцвела, потемнела, приобрела бурый оттенок. Новое поколение студентов хихикало над названием, привыкнув под чернильницей подразумевать не вполне порядочную русскую девушку.

Однако на исходе 2016 года МФТИ получил мощное финансирование, и руководство вуза наконец-то получило возможность привести здание в порядок. И уже к концу весны КПМ радовал глаз свеженькой плиткой чернильного цвета. Облицовка (плюс теплоизоляция) девятиэтажного здания заняла рекордно малое время.

Гораздо дольше рабочие возились с внутренностями. А именно, с лестничными коробами, выступающими слегка вбок от основных помещений. И вот тут обнаружилась первая странность. Во всех остальных корпусах ремонтные работы велись ночью. В КПМ же — только днём, максимум до раннего вечера. Я это заметил, потому что сам люблю работать в лаборатории по ночам.

В корпусе две параллельные лестницы и две пары лифтов. Рабочие могли спокойно заниматься трансформацией одного из коробов, не мешая передвижению сотрудников. Когда я вышел покурить на уже отремонтированный участок лестницы, то заметил вторую странность. Рабочие не тронули решёток.

Решётки были главной достопримечательностью КПМ. Представьте себе две параллельно бегущие лестницы. Между ними зажаты двойные П-образные контуры коридоров. Внутренняя сторона коридора — это стена лифтовой шахты. Внешняя — двери в кабинеты и выходы с этажа.

Так вот, решётки были расставлены по лестницам хаотически, совершенно игнорируя топологию здания. Если вы решили подняться по лестнице, скажем, с шестого этажа на восьмой, то по пути вам несколько раз встретятся чугунные решётки. Понимаете? Они не разделяют этажи друг от друга и не отгораживают лаборатории от лестницы. Они просто дробят лестничное пространство по какому-то загадочному алгоритму. Я так его и не разгадал, даром что программист.

Нет, решётки не создают никаких проблем, ибо днём их открывают. А ночью запираются на тяжелые висячие замки. И по ночам металл сотрясается от гуляющих по лестницам сквознякам и от перепадов температур.

С точки зрения безопасности решётки вообще бессмысленны. Ведь никто не мешает перемещаться между этажами на лифте. Поэтому предназначение решёток оставалось для меня загадкой. До событий той самой ночи.

Нервно озираясь, двое таджиков выносили из КПМ срезанные решётки. Вне своих бетонных рамок, прутья казались неимоверно длинными. Рабочие сейчас напоминали братьев-пилотов, пытающихся пронести штакетник на территорию клуба собаководов.

— Не ходи по лестницам ночью, — вдруг обратился ко мне гастарбайтер. — Тама щайтана-ма бегает.

Охранник на проходной тоже удивил.

— Опять ночью работать будете? — грозно спросил он.

— Ну да, — я слегка растерялся. — Или это теперь тоже запрещено?

— В общем-то, нет. Но мне придётся вас закрыть на этаже до утра.

— Да закрывайте на здоровье! У меня даже баллончика с краской нет, чтобы матерные формулы на новой штукатурке написать. А если я захочу обворовать другие лаборатории, то воспользуюсь лифтом.

— Я не лестницу от вас закрываю, а вас от лестницы. На лифте можете спокойно кататься, даже по другим этажам гулять. Но не пытайтесь выйти на лестничную клетку.

Охранник достал журнал выдачи ключей и открыл самую последнюю страницу.

— Ночной график. Запишите фамилию, номер лаборатории, дату, время, подпись. И укажите, что остаётесь на ночь добровольно. И что мы за ваше душевное здоровье ответственности не несём.

Такой ерунды раньше не было. Не став спорить, я заполнил пустую графу в журнале и, чтобы размяться, пешком побежал к себе на шестой этаж.

Лестницы без решёток выглядели осиротевшими, пустыми и слегка зловещими. Если смотреть под правильным углом, то за счет высоких потолков кажется, что ступени не поворачивают, а бегут вниз одной сплошной бетонной дорожкой.

Я всё ждал, что на ступеньках меня встретит сидящий на кортах «щайтан» и спросит: «слышь, кальян закурить жи-есть?». Но ни на лестнице, ни в коридоре шестого этажа, ни в самой лаборатории никаких шайтанов обнаружено не было. Трудо-вые-будни текли размеренно, в ритме щелчков старой клавиатуры и попискивания центрального процессора.

Через полчаса заглянул охранник. Спросил, всё ли у меня нормально. Я только пожал плечами, не зная, где искать потенциальный источник ненормальности. Разве что в триста двадцать седьмой строчке кода, на которую компилятор упорно ругался.

Буркнув под нос «ну-ну», секьюрити вышел из лаборатории, покинул этаж и запер за собой тяжёлую дверь выхода. На противоположной лестнице то же самое сделал его коллега. Что ни говори, а инструкции по обеспечению безопасности жутко неоптимальные. Пока эти двое ходят по этажам и закрывают двери, грабители могут проникнуть в холл, обезвредить третьего охранника и на лифте добраться в любую лабораторию. Правда, они вряд ли найдут, чем здесь поживиться. Кого нынче удивишь мощным компьютером? Даже если дотащишь эту махину до удивляемого.

Последние шаги стихли в отдалении. КПМ погрузился в привычную тишину. Когда я нашёл, что не нравится компилятору в триста двадцать седьмой строчке, было уже далеко за полночь.

Мозг, привыкший к позвякиванию висячих замков, накопил достаточно разностного сигнала, чтобы начать возмущаться. Тишина давила на барабанные перепонки изнутри, требуя скормить ей какой-нибудь звук. Но теплоизоляция и новая облицовка лишили лестницы их главного обитателя: сквозняка. Работать в такой обстановке было невозможно.

Но, как сказал один набожный попугай, «Изя, бог услышал наши молитвы». Кто-то тихо пробежал по ближайшей ко мне лестнице. Пробежал аккуратно, не желая выдавать себя. Этот легкий топоток не предназначался для моего слуха. Простое везение, что улитка во внутреннем ухе изголодалась по акустическим виноградным лозам.

Я вылез из почётного сисадминского кресла и, прихватив сигареты, поплёлся к выходу. Если это охранник делает плановый обход (или оббежку), то он выпустит меня, стрельнет сигу, и мы поболтаем минут пять на лестничной площадке, дымя в потолок. Хотя я уже тогда начал сомневаться, что это охранник. Сомнения окрепли, когда тот же топоток донесся с противоположной лестницы.

Я дернулся было к новому источнику шума, но топот раздавался теперь с двух сторон одновременно. Он то стихал где-то на уровне третьего этажа, то медленно приближался, оставаясь относительно тихим. Затем, замерев около девятого, рвался вниз, ускоряясь и усиливаясь, чтобы снова замереть внизу.

Перед глазами сразу же возникла живописная картина. Два здоровых лба поднимаются на верхний этаж, третий лоб даёт им по рации команду «марш!», и охранники бегут наперегонки вниз. Уж не знаю, на спор, на щелбаны или на поход в ближайший круглосуточный ларек за закуской. Я нашёл их соревнование забавным и хихикнул. Нервно, напряженно, подкоркой чувствуя подвох во всём этом забеге. Пустая коробка коридора превратила мой смешок в громовой закадровый смех, неестественно громкий и неуместный.

Топоток остановился у дверей. С двух лестниц. Одновременно. Если можно чувствовать чужой взгляд, то почему нельзя чувствовать чужой слух? Лестничные марафонцы вслушиваются, ловят каждое колебание воздуха. Ну что ж, ловите.

Хлопок в ладоши — и замкнутый коридорный резонатор отработал как надо. Акустические волны опрокинули зазевавшихся бегунов. В буквальном смысле. Они бросились вниз, стуча по ступенькам вдвое чаще и с переменной сильной долей. Как будто прямоходящее существо вынуждено было внезапно опуститься на четвереньки.

Я вызвал лифт, чтобы уехать вниз и попросить охранников не прикалываться так. Да, психика упорно хотела верить, что это заскучавшие секьюрити решили устроить глобальный розыгрыш. И эта слепая вера в рациональную картину мира заставила меня поехать на лифте не вниз, а на восьмой этаж.

Двери кабины выпустили меня в коридор кафедры оптимального управления. Тишина. Обманчивая тишина. Каких-то две минуты (или три, или пять, или двадцать?), и с нижних этажей стали осторожно подниматься наверх. Этаж топоток преодолевал по одной лестнице, этаж — по другой. Особо не церемонясь, я подкрался к одной из дверей и громко хлопнул в нужный момент. Судя по грохоту, некто кубарем полетел по ступенькам. Или их было несколько? Сказать было трудно. С первого раза. Ещё!

Лифт отвёз меня на третий этаж, но ночной бегун решил взять тайм-аут. Прогулка по П-образной коробке помогла привести мозги в порядок. Здравый смысл подсказывал… Да в жопу здравый смысл! Учёный я или тварь суеверная?! Как мне удалось в первый раз привлечь внимание бегуна (бегунов)? Смешком. Изображать человека, который смеётся, настроения не было. И я ухнул, как ухают совы в мультиках. Угу! — вот так, только тихо и хрипло.

Успех. Снизу к запертым дверям поспешили шаги. Топающих конечностей стало больше. По лестничной клетке металась сумма как минимум шести разных ритмов. Все шестеро сгрудились около ближайшего ко мне выхода. Кто-то из них, похоже, слегка стукнулся лбом о дверь, не рассчитав тормозной путь. Теперь я понимаю, что мне стоило бы испугаться, но ситуация меня явно забавляла. Досчитав мысленно до трёх, я хлопнул. Топающая братия бросилась наутек: кто вниз, кто вверх, кто по противоположной лестнице (как, Карл?!).

Страх окончательно уступил место научному любопытству. Передислоцировавшись на седьмой этаж, я повторил опыт. Постоял, послушал тишину, ухнул (уже громче и смелее), дождался топота нескольких пар ног (рук, лап, конечностей?). Сколько же вас там околачивается? Толпа застыла в нерешительности у противоположных дверей. И скромно постучала. В обе двери. Синхронно. Новый нелинейный эффект! Круто! Хлопок. Бегут.

Наука, особенно связанная с численным моделированием, развращает человека. Притупляет его бдительность. Отучает ценить уникальность момента. Надо повторить эксперимент? Да пожалуйста! Нажал кнопку, скомпилировал, вбил начальные условия, посмотрел на график. Захотел поменять условия? Вот эту строчку подправь, и давай по новой. Небеса не разверзнутся, из монитора никто не выскочит. Но кто сказал, что в жизни будет так же?

Девятый этаж. Выхожу из лифта. Уханье застревает в горле. Дверная ручка дёргается. Зачем-то пытаюсь в уме оценить вероятность того, что охранник забыл запереть именно эту дверь. Ошибка в вычислениях. Мозг устраивает лежачую забастовку. Прислоняюсь к стене, стараясь отдышаться и не дышать одновременно. Ручку оставляют в покое. За дверью тишина. Обмааааанчивая тишина.

По инерции («Эксперимент-то не завершён!») подкрадываюсь к двери.

— Уху?

— УХУ!!! — отозвался с той стороны тысячеголосый вопль.

В ускользающей надежде закончить неудачный эксперимент, я хлопнул. Думал, что они опять убегут. Ха!

На дверь посыпались удары. Ручка, оторванная с той стороны, отвалилась сразу. Металл выл и трясся. И я вспомнил этот звук. Так же сотрясались чугунные решётки по ночам. Волнорезы? Гасители? Поглотители? Плевать, плевать! Быстро в лифт и на первый этаж, к охранникам.

— У-ХУ-ХУ-ХУ! — глумливо неслось со стороны лестниц.

Крик, кому бы он ни принадлежал, проникал сквозь далеко не тонкие перекрытия. Топот целой стаи диких кабанов (лосей, слонов, чебурашек?), спешащей мне наперерез. Попытки всё-таки оценить вероятность того, что одну из дверей забыли запереть. Этот спуск я запомню надолго.

Вылетаю из лифта. Меня уже ждут. Нет, не чебурашки. Обычные охранники. Смотрят с сочувствием, загораживают от меня сотрясаемую дверь на лестничную клетку. Толстую стальную дверь. Дрожащую, как осиновый лист.

— Там кто-то… выйти хочет! — хриплю я. А сам едва сдерживаюсь, чтобы не начать приветственно ухать.

— Гражданин, вы о чём? Вредно столько работать по ночам, — невозмутимо отвечает охранник. Владеет собой, молодец. Хотя сам бледный, на лбу вон испарина.

— УУУУУХУ! — за дверью уже издевательски воют.

— Ну как же? Вы сами посмотрите!

— Обязательно посмотрю, — заверяет мужчина, аккуратно берет меня под локоть и выводит на свежий воздух. И говорит тихо, доверительно, по-отечески угрожающе. — Ты, паренёк, посиди там с какой-нибудь компанией на лавочке. Видишь, народ гуляет, к экзаменам готовится. Иди, иди. А как светло будет, возвращайся. И помни, что в журнале твоя роспись. Если что, могу медбратьев вызвать, они успокоят.

И я сидел на лавочке, созерцая восход солнца, тихо и радостно ухая.

* * *

— Вот така фигня, малята. Чего молчишь?!

— Ровно двести сорок «ну» и сто двадцать пять «ме». Попросил бы охранника вызвать тебе логопеда вместо психкареты.

— Знаешь, что?! Мне вообще-то не до шуток.

— Да уж какие шутки? Отдыхать больше надо. Вероятности он там считал в лифте. Филин доморощенный. А ещё меня в антинауке обвиняешь.

— Вот! Знал, что ты это скажешь. Я тоже сначала сумел себя успокоить. Показалось, приснилось, придумалось.

— Привралось…

— Может быть! Но я потом целый месяц слушал, как у лестничных дверей ручки поворачиваются. Тихо так, аккуратно, как будто кто-то прощупывает уязвимости.

— И ты посчитал, что рано или поздно статистическая накопится, и одну из дверей забудут запереть?

— Уже!

— О-па! А вот с этого места поподробней. Желательно, с пруфами, простите мой венгерский.

— Пруфами?

— Да! Где, пруфы, Билли? Мне нужны пруфы. Видео, фото, хоть диктофонная запись.

— Там не до пруфов было. У нас прямо перед рассветом загорелась серверная. Пришёл охранник, велел эвакуироваться. А лифтами при таком задымлении я пользоваться не рискнул. Поплёлся вниз за охранником, да и подотстал. Потянуло меня наверх что-то. Как магнитом. Ну, я возьми, и ухни. А там только этого и ждали. Ломанулось в мою сторону всё стадо. И мне как-то не захотелось делать селфи с этими бегунами. Я свою задницу спасал. Или рассудок. Не знаю, что важнее. Обогнал охранника и побежал писать заявление об уходе.

— Тогда скажи спасибо этим бегунам. Они подтолкнули тебя к профессиональному росту.

— Не смешно! У меня в подъезде теперь тоже кто-то бегает.

— Так! Всё! К терапевту, к терапевту. Желательно к Игнатию, если денег накопишь. Меня попрошу в это не впутывать. Мне старушки-воровки и канатоходца хватило.

Понять, врёт ли рассказчик, из-за его астеничной мимики было трудно. Раньше этот субъект отличался патологическим правдолюбием. Впрочем, психотики всегда искренни в своих галлюцинациях. Хотя никаких когнитивных дисфункций тов. Т. не демонстрировал. Как бы то ни было, он уехал подальше от своих ухающих бегунов в полузакрытый городок. Рассчитывать вероятность того, что хотя бы одна ракетная шахта окажется незапертой. И следить, чтобы нигде ничего не ухнуло.

От деревни осталось немного:
Только храм, где за тёмным окном
Печально глядит на дорогу
Монашка с медвежьим лицом.

Горка была страшной. Старой такой, советской ещё, построенной в 50-х. Я понимаю, не было у инженеров и строителей тех времён желания сделать что-то страшное или пугающее. Наоборот, хотели они создать что-то грандиозное.

Это был целый замок-дворец, состоящий из лесенок, качелей, каруселей, башенок и двух горок. Для карапузов — крошечная, открытая. Для ребят побольше и похрабрее — закрытая горка, длинный такой красный длиннющий изогнутый цилиндр, в меру грязный, почти не исписанный похабщиной. Проблема была в том, как эта горка была оформлена. Это была высокая, почти до третьего этажа башня с лесенкой, которая заканчивалась треугольной крышей, изображавшей лицо какого-то принца, шута, а может, даже румяного работника завода. Для себя я звала его «принцем», но было у этого создания куча имён — «Чурбан», «Дурень», «Антошка» и «Иванушка-языканушка». Лесенка вела к затылку. На затылке — дверь на площадку, маленький и тесный домик без окон, единственный выход из которого — чёрная дыра горки. Желтые волосы «принца» прикрывала треугольная шапочка, как у гнома, круглые и скошенные к «переносице» глаза — голубые и недобрые, щёки — алые кружочки величиной с колесо велосипеда, треугольный носик и громадный рот, открытый в безумной улыбке. Из этого рта красная труба горки и шла, словно длинный язык. Глянешь в такой язык — а там непроглядная тьма, уходящая вниз на десять метров.

За годы краска облупилась, облезла кусками, а та, что осталась, стала грязной и потускнела. Издалека «принц» выглядел не так страшно, приветственно улыбаясь посетителем городка. Его было видно издалека, он поднимался над кронами деревьев и казался нам, детям, здоровенным и величественным гигантом. А вот стоило вскарабкаться на одну из башенок с круглой площадкой, которая стояла рядом с горкой и посмотреть на эту рожу — сразу как-то печально становилось на душе. Навевала эта облезшая горка мысли о заброшенных заводах и временах, которые ушли безвозвратно.

В начале 2000-х городок, потрепанный временем и поколениями детишек, представлял из себя жалкое и унылое зрелище. Железо поросло ржавчиной, башенки обвалились, и сквозь кирпич проросла трава, а вокруг песочницы обильно росла амброзия. Его почти никто и не посещал: в нашем городке было уже немало детских площадок, ярких и почти современных, красивых и оставляющих советский «городок» далеко позади. Но желающие прокатится на остатках качелей, полазить по стенкам башенок и написать своё имя прямо на носу «принца» всегда находились. Тем более, стоял городок совсем рядом с моей школой, летом превращавшейся в детский лагерь, а по вечерам — в клуб пионеров с кружками и спортивными секциями. И я, восьмилетняя коротышка с вечно разбитыми коленками, довольно часто проносилась мимо городка на велосипеде. Порой присоединялась к какой-то компании ребят, и мы вместе с разбегу прыгали в песочницу, гоняли наперегонки, прыгали в чёрную яму языка на спор: кто быстрее вылетит? Мне часто потом снилась эта горка, а мама рассказывала мне, что каталась на ней ещё моя бабушка.

Появились у меня на этой площадке знакомые. Среди них — чернявая и грязная Алёнка. Вечно в дешевой мешковатой одежде, вечно окружена оравой маленьких детей, таких же грязных и немытых. Она приходила со стороны общежитий и, как я потом выяснила, жила в многодетной семье. Она ходила в ту же школу, что и я, но в пятый класс — и меня очень удивило, что никогда ещё не видела её на школьной линейке. Родители — запойные алкаши, она — старший ребёнок, на ней — все пять младших, потому что ни папе, ни маме дети эти совсем не нужны. И вообще никому не нужны, кроме Алёнки. Даже в детский сад не ходили. Поговаривали ребята, что папа бьёт Алёнку за малейшую провинность, а ночью она вынуждена спать в одной кровати с братьями и сёстрами. Для меня это всегда было чем-то страшным, непонятным. Как это — бьёт? Меня мама ни разу за всю жизнь не ударила. И комната у меня была своя… Это не мешало Алёнке быть веселой и хорошей девочкой, хорошисткой в своей школе. Она страшно не любила рассказывать мне о своей жизни, и все подробности я узнавала от ребят. Зато она часами, с любовью рассказывала о своих крошках-детках. Вон близняшки — они не родные, сводные. А Ася вчера нарисовала бабочку…

Я очень часто видела Алёнку в городке, но тогда, в конце августа я впервые увидела её одну. И городок пустовал. Я шла в кружок Весёлых Чтецов и несла под мышкой «Охоту на Снарка». Дело шло к вечеру, а в школьном актовом зале по пятницам показывали мультики или фильмы, а какой мультик или фильм покажут — всегда было сюрпризом. Вовсю пели птицы, а солнце уже садилось. Алёнка как раз лезла вверх, на башенку — «принца». Совершенно одна. Ни Владика, ни близняшек Мити и Гали, ни пятилетней Аси…

— Алён! — окликнула я её. Та увидела меня, махнула рукой: мол, иди сюда!

— Ты не поверишь, Рая! Предки малых забрали к тёте Тане, в центр! — завопила мне Алёна. — Ух, как здорово быть одной! Вот, уже пять раз спустилась, буду до посинения кататься — и никто не будет меня звать! Буду до ночи гулять! Я малых, конечно, люблю… Но как они иногда достают!

Она вздохнула совершенно как взрослая. Я промолчала. Никогда не отличалась красноречием. Просто смотрела на то, как Алёна — маленькая и стройная девочка с худыми ногами, десяти от роду лет, ловко лезет по лестнице вверх в красном свете заходящего солнца. Как залезает на площадку.

— Рая! Смотри, как я умею! Я научилась быстро спускаться! Засекаааааа…! — услышала я её голос. Потом — восторженный и глухой визг, говоривший о том, что Алёнка уже прыгнула на горку и летит вниз на бешеной скорости.

Секунду длился этот крик. И оборвался.

Я моргнула: на какой-то миг у меня закружилась голова, может, от недоброго взгляда «принца», может, оттого, что я слишком долго стояла, задрав голову. На этот миг всё стихло, и как-то странно я себя ощутила: словно теряю равновесие, и нет никакой земли под ногами. А потом это ощущение исчезло, снова запели птицы, снова зашумели машины на далёкой трассе. И я протёрла глаза, уверенная, что Алёнка уже выпрыгнула из чёрной трубы. Но её не было. Совсем.

Я окликнула Алёнку. Засмеялась даже её смешной шутке. Зашла в городок и обошла горку вокруг, в полной уверенности, что Алёнка сейчас выскочит откуда-то и завопит: «БУ!»… Возможно, я сделаю вид, что испугалась, а потом мне удастся уговорить Алёнку пойти вместе со мной на мультик — она никогда не посещала кружки, куда там со всеми детьми — и всё будет просто класс… Но её не было. Вообще. Не было приглушенного хихиканья. Не было слышно никаких шагов или шелеста высокой травы, в которой можно было спрятаться. Я обошла весь городок с идиотской улыбкой на лице, всё ещё готовясь к этому «БУ!». Но его не было. Алёнки не было нигде. Да и не могла она за долю секунды вылететь с горки и спрятаться так хорошо, чтобы не было видно…

Горка! Ну конечно, она там! Зацепилась руками и ногами, и даже и не думала спускаться! Ну, держись, Алёнка! Сейчас я тебя сама напугаю!

Я лезла на эту башню, держа «Охоту на Снарка» в зубах. Не хотела оставлять библиотечную книжку на скамейке. Кто знает, что задумала Алёнка? Глядишь, пока я тут лезу на горку, схватит книгу и убежит себе домой, а мне без книги никак нельзя в кружок! А мультик увидеть ой как хотелось, потому что поговаривали: он не обычный советский, а не наш, компьютерный и смешной!

Язык «принца» встретил меня чёрной дырой. Словно вниз уходила страшная чернота. Я сто раз уже спускалась по этой черноте и знала, что на самом деле всё не так страшно и очень быстро, до двадцати досчитывала — и выбрасывало меня на волю. А сейчас не стала. Почему-то жутким показался этот чёрный провал… Не хотелось в него лезть в такой теплый день. Просто спустила по этому длинному желобу книгу, прислушиваясь к каким-то звукам, вскрику — ну не могла книга не ударить затаившуюся во тьме Алёнку, просто не могла! — а потом книга вылетела на землю. Я спустилась вниз, подобрала книгу и, обиженная на глупую Алёнку, которая только время отняла (я ещё пообещала себе никогда больше с ней не водиться), пошла к школе. Небось затаилась где-то, смотрит на меня, сейчас выбежит, засмеётся и попросит прощения…

Не выбежала.

…Мама забрала меня домой на машине, а я всё думала о той горке. Думала о ней и весь мультик о говорящих игрушках: вот побежит куда-то тряпичный ковбой, я посмеюсь себе — и мыслями снова к той горке. Как это Алёнке удалось так спрятаться? А на следующий день Алёнки во дворе не было. Приехала я туда на велосипеде, а там — все знакомые ребята играют, а Алёнки нет, и с самого утра не было.

Гришка Картавченко, её сосед, страшным шепотом сказал: «К её бате менты сегодня приходили! Нет её! Цыгане украли!». И на следующий день её не было. К нам домой приходили какие-то люди, осторожно спрашивали меня о том, как всё это было, а я честно рассказывала всё, что видела: а сама удивлялась — откуда они знают, что я с Алёнкой общалась? И спустя неделю — ни слуху, ни духу, хоть и в газетах писали. Город у нас маленький, слухи расходятся быстро, все про всех знают и все всех видели — а Алёнку никто не видел. Вообще. Сентябрь пришёл, все притихшие стояли на линейке. В октябре горку снесли — проржавела вся, да и поранился там какой-то ребёнок. И через год. Не было её, а я всё никак ту горку не могла забыть. В последнем классе училась, а слухи о том, что она сбежала, или цыгане увели, всё никак не утихали. И чем дольше жила, чем дольше читала, тем дольше понимала: не бывает такого, чтобы человек так быстро из горки вылетел и сбежал куда-то… И цыган я никаких не видела… Да и любила она маленьких своих, не ушла бы от них.

Я не могу перестать думать об этом даже сейчас. Пятнадцать лет уже прошло, а из головы всё не уйдёт страшная мысль, что Алёнку не найдут уже никогда. Недавно шла по улице — и взгляд упал на развалины. Там ещё недавно городок этот проклятый был, в который я больше никогда не заходила, после того лета. Один битый кирпич, да парочка дряхлых лесенок, а и на них какая-то малышня ползает. А горки нет, нет того принца с широкой улыбкой и горкой-языком, в который прыгнула Алёнка — да так и не вынесло её в наш мир. Да и не вынесет уже больше никогда.

Если честно — я не верю в мистику всякую. Но я не верю и тому, что Алёнка убежала. И я верю тому, что что-то случилось там, в этой чёрной длинной глотке советской горки… И верю, что это что-то было очень быстрым: книгу ведь вынесло с горки? И знаю: так и было. Она просто исчезла. Просто знаю. Не было там никаких цыган. И машин никаких не было, чтобы её увезли.

Я никак не могу перестать думать: как это произошло и что происходит сейчас? Она вылетела в каком-то другом мире? Она всё ещё летит в непроглядной тьме, обезумевшая от одиночества и всё ещё ждущая, что увидит свет в конце этого вечного тоннеля? Её вынесло в советский дворик начала 50-ых? Или в разваливающийся мир далёкого будущего?

А я? Я тут, в нашем мире, только благодаря тому, что не спустилась тогда по горке вслед за ней? А что мешает простой аллее в парке стать таким же плохим местом, в котором я сначала почувствую головокружение, а потом провалюсь в непрекращающуюся тьму? И дня не проходит, чтобы я об этом не думала. И ночи не проходит, чтобы не снился мне тот страшный черный провал… Неужели я не защищена от этого? И никто не защищён? Что ещё может стать таким временно-плохим местом? Кабинка в душе? Заброшенный завод? Комната смеха в парке развлечений? Телефонная будка?

А ещё я никак не перестану думать, как объяснили исчезновение Алёнки те алкаши-родители, если ещё объяснили…

Скорее всего, детишки, вы так и не узнали, что вашу сестру скушал страшный железный «принц»…

Я думаю об этом, и мне страшно.

Катю однажды отправили из офиса с поручением — отвезти документы клиенту.

Отправили ее в середине дня, и шеф сказал, что, как отвезет, может с чистой совестью ехать домой. Ради пары часов смысла нет туда-сюда кататься.

С курьерским поручением Катя справилась быстро. Вышла от клиента. К метро идти через парк. Торопиться некуда. Разгар июня, погода отличная. Шла Катя, не спеша, гуляла.

Купила мороженое, присела на скамейку — хорошо.

И вот сидит она, наслаждается мороженым и полной свободой и слышит голос, причем вроде знакомый. Повернула голову, а на другом конце скамейки сидит действительно знакомый парень. То ли Юрка, то ли Мишка. То ли учились вместе, то ли работали где-то. В общем, вылетело из головы.

Парень симпатичный, одет хорошо, улыбка приветливая. Спрашивает, что да как, про себя рассказывает, про общих знакомых. Катя даже стала припоминать, что он все-таки Мишка, и они вместе все-таки учились.

Рассказывает интересно, шутки шутит смешные. Вопросы задает правильные. Катя довольно быстро в беседу втянулась, увлеклась.

В общем, через какое-то время парень уже как будто сто лет знакомый. И улыбается так обольстительно, и намекает, что на вечер у него планов нет… У Кати и у самой планов не было. Да и одна Катя уже полгода как… А тут такая встреча — судьба, можно сказать.

В общем, последовало приглашение на бокал вина, отметить встречу. Оказалось, парень живет недалеко, всего лишь через парк пройти. Катя согласилась…

Она уже хотела подняться со скамейки, как в голову ей прилетел футбольный мяч. Прилетел не сильно — мяч уже был на излете, и попал не в лицо, а по затылку. Максимум слегка прическу помял. И тут же издалека какой-то подросток крикнул: «Извините!». Видимо, футболист.

Катя сперва повернулась взглянуть на прыгающий по траве мячик и маячившую вдалеке фигуру будущего Марадонны.

А потом повернулась к собеседнику, ища поддержки в неловкой ситуации. И пока она вертела головой, до Кати дошло несколько вещей.

Во-первых, во рту у нее очень сухо и страшно хочется пить.

Во-вторых, в висках у нее будто стучат молоточки. И стучат очень давно. Еще до попадания мячиком.

В-третьих, все руки и значительная часть юбки у нее в растаявшем мороженом, а размокший в кашу вафельный стаканчик она все еще держит в руках.

В-четвертых, и, пожалуй, самых главных: никакого Юрки-Мишки не было. В смысле такой парень с ней не учился. И не работал. А если бы учился или работал, то на скамейке с Катей сидел явно не он.

Рядом с Катей сидело завернутое в грязные вонючие лохмотья высохшее создание с провалившимся носом, лишенное губ. Единственное, что в нем было от живого человека, это круглые выпученные глаза, которые, не моргая, уставились на Катю.

«Как я не замечала эту вонь?» — пронеслось в голове у девушки. «Как я вообще с ним говорила?» И тут же она ответила сама себе, подхватывая со скамейки сумочку липкими от мороженого руками: «А ты с ним и не говорила, подруга, он тебя завораживал, а ты просто сидела, пуская слюни». Эту мысль она додумывала уже на бегу — удивительно быстром, учитывая то, что ноги не слушались, а туфли были на каблуках.

С тех пор Катя огибает это место десятой дорогой. И стала любить футбол.

Автор: Булахов А.А.

1.

Всё началось с того, что восьмилетний Андрей задал своей мамочке довольно странный вопрос:

— Мам, а что там за коридор? — и указал пальцем на дверь, ведущую в кладовку.

Анна, так звали маму Андрея, немножко испугалась вопроса и почувствовала приближающуюся опасность. Сердцем ощутила, что что-то не так.

— Там нет никакого коридора, — попыталась она ответить спокойно, но её голос дрогнул. — Андрюша, там кладовка.

— Нет же… там коридор… длинный такой и тёмный.

— Хватит! Ешь давай!

— Мам, ну что там за коридор? Ну скажи. Я уже взрослый, я должен знать. Почему вы о нём мне ничего не рассказываете?

— Ну какой там коридор, сыночек? — провела Анна тёплой ладонью по голове сына и легонько потрепала его за ухо. — Там кладовка, там папа инструменты хранит. Ты что, раньше никогда туда не заглядывал?

— Почему же, я часто туда заглядываю. Там коридор. Вчера мы с Димкой в прятки играли, и я там прятался. Темно, правда, было и немножко страшно.

— Вот же ты фантазёр!

— Не веришь?! — вскочив со стула, крикнул Андрей. Он бросился к двери и открыл её. — На, смотри, теперь ты видишь?

В кладовке из-за темноты не было ничего видно. Анне сразу стало понятно, почему Андрей думает, что там коридор. Он, видимо, не знал, что у них здесь кладовка. Каждый раз, когда открывал и заглядывал в темноту, думал, что там коридор. Прикольно, надо мужу будет рассказать.

— Лопух ты! Говорю тебе, нет тут никакого коридора.

— Хорошо! — выкрикнул Андрей. — Тогда найди меня в этой кладовке!

Он резко заскочил в темноту и закрыл за собой дверь. Анна улыбнулась и включила свет в кладовке.

— Ну, что, ты там спрятался, можно уже искать? Хотя я не представляю, где там можно спрятаться.

Анна потянула на себя дверь и заглянула в маленькую узкую комнатку с шестью полками, до отказа заваленными всяким никому практически не нужным барахлом, если не считать молоток, топор, несколько отвёрток и перфоратор. Ну, ещё свёрла и саморезы. А всё остальное смело можно выкидывать — сто процентный мёртвый груз. Фуфайка на стене и ветровка. Вот и всё, что она увидела.

— Андрюша, ты где? — взвизгнула Анна. — Андрюша!

2.

Анна закрыла дверь кладовки, простояла перед ней с открытым ртом чуть ли не целую минуту и истерическим голосом попросила:

— Андрюшка, выходи. Хватит прятаться!

А затем, зачем-то взглянув на кухонный стол, добавила:

— Выходи немедленно! Ты полтарелки холодника оставил на столе, не выливать же мне его.

Не получив ответа, она вновь открыла дверь и пробежалась взглядом по полкам. Придирчиво осмотрела всю кладовку, не понимая, где же здесь можно спрятаться.

— А, я поняла, — сказала она и вновь закрыла дверь.

Трясущимися пальцами она потянулась к выключателю. Потушила свет в кладовке и проглотила ком, подступивший к горлу.

— Давай, засранец, выходи! — рявкнула она. — Хватит пугать маму!

За дверью раздался тихий голос Андрея.

— Тут так холодно.

Анна сразу же рванула дверь на себя.

— Андрей, где ты! — завопила она. — Андрей!

Ответа не последовало. До её сознания медленно стала доходить ужасающая мысль: вместе с её сыном из кладовки исчезла темнота. Именно та темнота, из-за которой она, когда заглянула в кладовку вместе с сыном, ничего не увидела. Сейчас Анна и без включенного света видела полки, и даже некоторые инструменты на них.

До её плеча неожиданно дотронулась чья-то рука. Ей она показалась очень горячей. Анна резко обернулась и увидела удивлённое лицо мужа. Филипп как-то очень тихо появился, она даже не слышала, как он вошёл в дом. Странно, ведь он только недавно отправился на работу… И вернулся. Видимо, что-то забыл.

— Что с тобой, Анна? Ты чего так вопишь?

Анна тут же ощутила себя сильно нашкодившим ребёнком, как будто она сделала что-то очень нехорошее.

Она нервно махнула головой в сторону кладовки.

— Андрей там пропал.

— Где там?

3.

— Успокойся и расскажи всё по порядку, — попросил Филипп. — Пожалуйста, сядь и успокойся.

Анна смотрела на него с какой-то заторможенностью. В её сознание медленно проникали мысли по поводу того, что мужа ни в коем случае нельзя допускать ко всему, что произошло. Если она посвятит его в произошедшие события, то тем самым оборвёт ту последнюю непрочную ниточку, которая связывает её с сыном. Она чувствовала, что эта связь ещё не исчезла, но находится на грани исчезновения.

Что же делать?! Что же делать?!

Анна опустилась на стул и уставилась на тарелку с холодником.

— Ой, что это я… что-то перепугалась совсем… Он, наверное, на улицу выскочил, а мне показалось, что в кладовке закрылся.

— Давно выскочил?

— Пару минут назад.

— Я не видел, как он выскакивал из дома. Я ж Петровича возле дома встретил, он к тебе направлялся, денег хотел занять. Мы постояли, поговорили, — Филипп замотал головой, — Андрюшку я не видел.

— Может, ты не заметил всё-таки.

— Тут что-то не так, дорогая. Ты вся белая, как мел. Я же вижу, что что-то случилось.

— Я просто перепугалась. Сидел за столом, ел холодник, а я мыла тарелки. Разговаривала с ним. Обернулась, а его нет. Вот и перепугалась. Стала его искать.

— Хорошо, я пойду, поищу его во дворе, — сказал Филипп. — А ты будь тут, если объявится, то сразу набери меня. Блин, как всё не кстати, мне шефа в аэропорту встречать надо. Могу опоздать.

— Так ты езжай, я сама найду Андрюшку.

— Нет, я так не могу. Пока не найду, никуда не поеду. Растяпа ты у меня, вечно у тебя что-то не так. Не женщина, а катастрофа.

— У тебя зато всё хорошо! — крикнула вдогонку Филиппу Анна. — Везде успеваешь!

— Уметь надо! — ответил он и хлопнул входной дверью.

4.

Анна потянула на себя дверь кладовки. Зашла внутрь и закрылась. Теперь темнота была полной. Именно этого результата она и хотела добиться.

— Андрей, — тихо позвала Анна сына. — Андрюша.

Сначала раздался треск, как будто треснул кусок пластика. Затем что-то зашелестело. Она подумала, что это открываются врата в другой мир. Если ещё чуть-чуть подождать — вполне возможно, перед ней появится коридор, который видел её сын.

Спустя несколько минут, когда всё затихло, Анна тихонечко протянула руку вперёд и дотронулась до одной из полок. Чёрт! Значит, ничего не изменилось. Что это тогда был за звук?

Врата в другой мир? Как-то всё это неправдоподобно. Если бы её сын не исчез в кладовке, она бы всерьёз о таком явлении никогда бы не подумала. И вообще, какой к чёрту другой мир?! Андрей видел только какой-то коридор. Ещё он сказал, что там холодно. Чем это ей может помочь? Как найти связь с тем коридором?

Анна ногами почувствовала дуновение холодного ветерка. Вновь протянула руку вперёд и вновь нащупала одну из полок, затем другую, которая была пониже. На ней лежал перфоратор, свёрла, саморезы и стояла бутылка с лаком для дерева.

Должна была быть ниже ещё одна полка с отвёртками, молотком и прочей ерундой. Вот её она нащупать никак не могла. Анна присела и уже лицом ощутила прохладный ветерок с примесью какого-то неприятного запаха, но не сказать, что совсем противного. Его можно было описать, как сырой и плесневелый. Такой она встречала в подвале родительского дома.

Анна опустилась на карачки и поползла в сторону ветерка. Её сердце застучало очень сильно, когда она поняла, что проход есть. Только вот всё, что там, за ним, совсем не похоже на коридор. Лаз какой-то. Бетонный пол, бетонные стены. Ползти можно, подняться и идти — нет. Она проползла метра два, когда вновь услышала треск. Трещали стены, словно что-то их разрушало.

Если сначала она могла передвигаться на карачках, то теперь приходилось ползти, касаясь животом холодного и влажного пола. Что я делаю? Туда ли ползу, куда надо? Андрей видел коридор, а я ползу по какому-то лазу.

Анна остановилась и прислушалась. Раздавался всё тот же треск. Она уже собиралась ползти дальше, но неожиданно к треску добавился ещё один звук. Точнее скрип.

Что-то с противным скрипом пробивалось сквозь трещины. Анна это поняла, когда рукой дотронулась до одной из стен лаза. Это что-то было сухим и жёстким, похожим на траву, способную пробивать бетон. Только росло оно очень быстро. Анна почувствовала, как это дрянь оплетает её руки и ноги.

Надо ползти дальше! Надо, и всё тут! Другого выхода нет.

Стиснув зубы, она стала продвигаться ещё дальше. Скрип остался где-то позади.

— Андрюша, — тихонечко Анна позвала сына, на её голову и руки тут же закапало что-то тёплое.

— Андрей, — повысила она голос. — Андрюшенька!

Капли стали горячими, они обожгли её лицо. И закапали быстрее.

Продвигаясь дальше, Анна наткнулась на какую-то одежду: носки, трико, майка — внутри и снаружи всего этого гниль. Сверху всё капало и капало. Правда, капли были уже не такими горячими.

Анна полезла прямо по одежде с гнилью. Среди всей этой мерзости были и кости, она ощущала их руками и ногами. Что это такое? Труп человека? Какой-то он гнилой и мягкий. Кашица какая-то, а не человеческая плоть. Совсем не похоже на разлагающееся тело. Хотя кто его знает — она никогда не сталкивалась с процессом разложения человеческой плоти.

Она руками нащупала голову — не голый череп, а именно голову: губы, нос, лоб, длинные волосы. Что самое странное: голова оказалось тёплой. Глаза, принадлежащие этой голове, резко открылись. И Анна их увидела, они были жёлтые и светящиеся.

— Они не выпустят тебя отсюда, — прошептала голова, — ты им нужна здесь, как и все мы. Жёлтоглазая ты моя.

На этом запас смелости у Анны закончился. Она рванула назад, ругая себя за то, что не поползла дальше.

«Жёлтоглазая ты моя! Жёлтоглазая» — Анна всё дальше и дальше отползала от этого шёпота. Вновь раздался знакомый скрип. Значит, до кладовки не так уже далеко. Зачем она вообще сюда полезла? Ей нужен был коридор, а она полезла в лаз. Дура! Дура! Дура! По-другому не скажешь!

— Аня! — раздался голос Филиппа, и она поняла, что он вернулся в дом. — Аня, ты где? Аня!

Господи, только бы он не открыл дверь в кладовку. Это будет конец всему. Аня изо всех сил стала двигаться в обратном направлении. Если она сейчас закричит, чтоб он не открывал дверь в кладовку — он её тут же откроет.

— Аня, твою же мать! Я ж тебя просил быть дома.

Подожди, милый! Только не открывай, молила она. Ещё чуть-чуть и я вернусь в кладовку. Ещё чуть-чуть.

Кто-то схватил Анну за волосы, так резко и неожиданно, что она чуть не заорала. Было очень больно, потому что в этот момент она как раз делала серьёзный рывок в сторону кладовки.

Может быть, она за что-то зацепилась? Нет! Нет! Нет! Этот кто-то или что-то очень сильно потянул волосы на себя. Анна не выдержала и заорала. Взметнув голову чуть кверху и в сторону, она больно ударилась головой о стену лаза. И почувствовала, как дрянь, вцепившаяся в её волосы, вырвала целый клок.

Анна не стала ждать, когда она вцепится ещё раз, и двинула назад с такой дикой скоростью, что успела очутиться в кладовке быстрее, чем её муж включил свет и открыл дверь.

Филипп и Анна увидели, как тварь, похожая на частично разложившуюся молодую женщину с жёлтыми глазами, рванула в закрывающийся проход в стене. Её перекошенное от злости мертвое лицо сдавила со всех сторон заполняющая своё пространство стена кладовки. Раздался хруст её черепа, он лопнул, как грецкий орех в щелкунчике. И тёмная густая кровь окрасила серые обои.

5.

— Я не буду ничего объяснять! — заорала Анна теряющему сознание мужу.

Филипп шлёпнулся на пол, а она, перескочив его тело, оказалась на кухне.

— Так! Так! — стала она громко думать. — Мне не нужен этот хренов лаз! Мне нужна связь с коридором, в котором пропал мой сын. Как же мне эту связь найти?!

«Через кладовку», — проскочила мысль в голове.

— Это понятно, — ответила Анна сама себе и уставилась в окно.

Она увидела, как по дорожке возле их дома, выложенной плиткой, бредёт Димка — друг Андрюшки. И в её мозгу тут же выстроились необходимые нейронные связи, словно щёлкнул нужный переключатель. Не взгляни она в окно, вполне возможно этих связей не произошло.

«Вчера мы с Димкой в прятки играли, и я там прятался», — вспомнила Анна слова сына. — «Темно, правда, было и немножко страшно».

Анна, открыла форточку и закричала:

— Дима! Димочка! Зайди, пожалуйста, ко мне.

6.

Димка вытаращенными глазами наблюдал, как Анна тянет ещё не очухавшегося мужа по полу. Выглядело это довольно зловеще. Как будто мамка Андрюшки сделала с мужем что-то нехорошее и теперь пыталась избавиться от его тела.

— Надо помочь? — спросил напуганный этим зрелищем мальчишка.

— Ага, — кивнула Анна.

Тяжело вздохнув, Димка засучил рукава рубашки и двинулся в сторону Анны.

— Нет-нет, что ты, с этим я справлюсь сама… Пускай здесь полежит, главное, чтоб не под ногами. Скажи, Димочка, вы вчера в прятки играли?

— Играли, — кивнул мальчишка.

— А где Андрюшка прятался?

— Под кроватью, в туалете, в шкафу. Ой, много где.

— А ты вспомни ещё где.

— Вон, там, в коридоре, — Димка показал пальцем на дверь, ведущую в кладовку, — потом…

— Стой! Стой! А как ты его нашёл в том коридоре? Открыл дверь и зашёл туда?

— Не-а, я открыл, а он чихнул. Я его и позвал.

— А можешь ещё раз открыть дверь и позвать?

Димка с важным видом ринулся выполнять просьбу. Анна опередила его и выключила свет в кладовке. Друг Андрюшки потянул дверь на себя и взглянул в темноту. Не один мускул не дрогнул на его лице.

— Дрюха, вылазь, мамка тебя ищет.

— Что-то долго она ищет, — раздался голос Андрея. — Тут так холодно. Я уже собирался сам выходить. Думал, ещё чуть-чуть подожду и выйду.

Из кладовки вышел Андрюшка и пожал руку Димке.

— Представляешь, а она мне доказывает, что здесь кладовка.

— Глупая какая, она, что, коридор от кладовки отличить не может?

Когда мальчишки взглянули на Анну, у неё уже были жёлтые светящиеся глаза.

Автор: Леонид Каганов

Старенькая маршрутка уверенно ломилась сквозь пробку короткими рывками и постоянно перестраивалась, раз за разом обгоняя на корпус окружающие иномарки. Я трясся на заднем сидении и размышлял о том, что же помогает водителю двигаться быстрее остальных. То ли опыт, отточенный годами езды по одному маршруту, то ли чисто профессиональная смесь спокойствия и наглости, которой не хватает простым автолюбителям — либо спокойным, либо наглым, но по раздельности. Часы показывали без четверти девять, и я с грустью понял, что к девяти не успеваю, и есть шанс остаться за бортом. Но вскоре маршрутка выбралась на шоссе и быстро понеслась вперед. Судя по рекламным щитам, со всех сторон наперебой предлагавшим щебень, кирпич и теплицы, мы уже были сильно за городом. Я не заметил, как задремал. А когда вдруг очнулся, маршрутка стояла на обочине, в салоне осталось пассажиров всего трое, и все они сейчас хмуро смотрели на меня.

— Госпиталь кто спрашивал? — требовательно повторил водитель.

— Мне, мне! — спохватился я, зачем-то по-школьному вскинув руку, и кинулся к выходу.

Маршрутка уехала, а огляделся: передо мной тянулся бетонный забор с воротами и проходной будкой, а за забором виднелось белое пятиэтажное здание. У проходной на стуле грелась на солнце бабулька в цветастом платке и с книжкой в руках. Ее можно было принять за простую пенсионерку, если б не красная повязка на рукаве.

— Доброе утро, — поздоровался я. — Не подскажете, госпиталь НИИ ЦКГ… ВГ… длинное такое слово…

Бабулька оглядела меня с ног до головы строгим взглядом.

— А вы к кому? — хмуро спросила она. — У нас режимная территория.

— Студент, — объяснил я, — Доброволец, на эксперимент. Я созванивался, мне сказали сегодня в девять…

— В лабораторию что ли? К Бурко? — догадалась старушка и, не дожидаясь ответа, затараторила: — Мимо главного крыльца справа обойдешь здание, сбоку за автобусом будет железная дверь, по лестнице на последний этаж, там увидишь.

Действительно, сбоку у здания желтел корпус автобуса, а сразу за ним оказалась железная дверь. Я нажал кнопку звонка, и вскоре кто-то невидимый щелкнул замком, разрешая мне войти. Я поднялся на последний этаж. Здесь было почти пусто: вдоль стен коридора тянулись банкетки, и на одной из них сидела девушка. На ней была короткая кожаная юбочка и ярко-розовые гольфы, поднявшиеся выше коленок, в верхней губе блестело металлическое колечко, а на голове были здоровенные наушники в вязаном чехле. В руке она держала смартфон, куда уходили провода наушников, и тихо копалась в нем — то ли сидела в интернете, то ли искала следующий трек. Она слегка покачивала ногой, из наушников плыло громкое ритмичное цыканье и тонуло в тишине коридора. На мое появление девушка никак не отреагировала.

— Добрый день, — поприветствовал я. — Тоже на эксперимент?

Мне пришлось повторить дважды, прежде, чем девушка вскинула глаза и сняла наушник с одного уха.

— Чо? — спросила она, а затем кивнула: — Угу. Сказали ждать тут. А ты уже был? Чего они тут дают-то?

Я помотал головой:

— Не знаю. Увидел объявление, позвонил, сказали приезжать.

Девушка рассеянно кивнула и отвернулась.

— Меня зовут Паша, — представился я, садясь рядом на банкетку. — Я из медицинского. Кафедра хирургии. У нас объявление висело.

— Чего говоришь? — повернулась девушка, снова сдвинув наушник.

— Говорю: как тебя зовут?

— Меня зовут Дженни, — ответила она.

— А по-настоящему?

Девушка с презрением пожала плечами.

— А нафига тебе? Ну, Лена. И что?

— Ничего, просто спросил… А ты тоже в медицинском учишься?

— В стоматологическом, — ответила она и снова надвинула наушники.

Я понимающе кивнул:

— И у вас тоже объявление висело?

— На, читай… — Дженни сунула руку в карман кофты и вынула смятый листок.

Это был в точности такой же листок, который я сфоткал мобильником на доске объявлений кафедры:

Вниманию студентов медвузов!
Лаборатории НИИ ЦКВГФСБСВП требуются добровольцы для эксперимента с
психоактивным препаратом (измененные состояния сознания) оплата 3000 руб

Неожиданно открылась дверь, и в коридор выглянул седой бородач в белом халате. Он оглядел нас, затем посмотрел на часы и разочарованно спросил:

— Что, больше никого? Ну ладно, заходите…

Мы прошли в его кабинет. Больше всего он напоминал кабинет главврача: здесь стояла кушетка, напротив нее — монументальный стол, заваленный бумагами, а рядом столик с компьютером — судя по виду, очень древним. Бородач велел нам присесть на кушетку, а сам уселся за стол, нацепил очки и внимательно нас оглядел.

— Студенты? — спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Значит, вкратце рассказываю: меня зовут Бурко Данила Ильич, профессор медицинских наук, заведующий кафедрой психофармакологии. Препарат, который мы с вами будем испытывать — препарат нового поколения. Не токсичен. На животных проверку прошел, разрешение на эксперимент с добровольцами есть. Если кому интересно, можно посмотреть… — Данила Ильич поднял со стола лист бумаги, помахал им в воздухе и положил обратно.

Дженни подняла на него взгляд:

— А эта штука типа ЛСД будет?

— Все, что надо, расскажу, не перебивайте! — строго одернул ее профессор. — Теперь по процедуре. Эксперимент займет три дня. Все это время придется пробыть в госпитале в экспериментальной палате. Все удобства есть. Если нужна справка для института — дадим. Будем измерять давление, пульс, энцефалограмму снимать. Ну и записывать все ваши ощущения. Вам, как будущим медикам, должно быть интересно. Деньги получите по окончании. Деньги не бог весть какие, но уж какие есть. — Профессор развел руками, а затем внимательно оглядел нас поверх очков: — Теперь еще такой момент: вы читали табличку на воротах — госпиталь военный, ФСБ России. Эксперименты тоже секретные. Поэтому вместе с заявлением об участии в эксперименте каждый подпишет бумагу о неразглашении. Такой порядок. И сразу предупреждаю: неразглашение — это значит неразглашение. Чтоб никаких там «Фейсбуков» и прочего. Потому что если выплывет, то и мне будут неприятности, и вам — ответственность. С этим понятно?

Мы кивнули.

— Теперь к вам, товарищи студенты, вопрос в лоб: кто-то из вас пробовал наркотики?

Дженни нагло вскинула руку.

— А травка считается? — спросил я аккуратно.

— Все понятно, — кивнул профессор. — Значит, сразу объясняю: то, что мы испытываем здесь, это не наркотик. Это продукт нанотехнологий, который мы разрабатываем двенадцать лет. Мы его называем психоактивным препаратом обратного действия, потому что психику испытуемого он не изменяет.

— Да ну-у-у-у… — протянула Дженни. — Я тогда пошла отсюда.

— А вы что хотели, девушка? — возмутился профессор.

— Поколбаситься, — честно ответила Дженни, глядя ему в глаза.

— Колбаситься, девушка, — строго сказал профессор, — будете в своих клубах. Вам что, деньги не нужны?

— Три тысячи? — усмехнулась Дженни. — Нет, спасибо. Я думала, у вас тут что-то интересное…

— Типа как Кен Кизи и Тимоти Лири, — поддержал я. — Добровольцы для экспериментов с ЛСД.

Профессор смерил нас таким презрительным взглядом, что я смутился и опустил глаза.

— Без пяти минут медики, — укоризненно сказал он. — Как вам не стыдно? Вы молодые, здоровые, чего вам не хватает в жизни? Вам нравится состояние неадекватности? Хотите выглядеть дебилами в глазах окружающих? Вам нравится беспричинный смех, тупость, безумство, галлюцинации, потеря самоконтроля?

— Да, — кивнула Дженни с вызовом.

— Извините, этим мы здесь не занимаемся, — строго сказал профессор. — Мы здесь занимаемся абсолютно противоположными вещами. Мы создаем ингибитор обратного действия — препарат, который поможет человеку сохранять здравый рассудок даже в искаженной реальности. Это важно для лечения многих психических расстройств. Но это не наркотик. Его принцип обратный.

— Что-то не пойму вас, — сказал я. — А в чем его принцип?

— Принцип я вам не имею права раскрывать по понятным причинам, — отрезал профессор. — Но еще раз подчеркну, что принцип обратный, чем у наркотика: если изменения реальности происходят, то происходят они не с пациентом, а с самой реальностью.

Дженни заинтересовалась.

— То есть, все-таки происходят? — спросила она. — Изменения реальности будут?

— Это нам с вами и предстоит выяснить, — внушительно ответил профессор. — Я скажу вам честно: на людях мы этот препарат еще не тестировали.

* * *

Палата, располагавшаяся рядом с кабинетом профессора, оказалась как в пионерлагере — десять кроватей в ряд. «Мы думали, больше студентов откликнется», — признался профессор. Он представил нам свою ассистентку — толстую медсестру Ксению. Она измерила нам давление, взяла анализ крови из пальца, а затем выдала новенькие полосатые пижамы и закрытые резиновые тапки, напоминавшие галоши. Нашу одежду забрали. Пижамы были как в кино у заключенных — штаны и куртка в широкую вертикальную полоску ярко-синего цвета. Дженни долго крутилась у зеркала над рукомойником палаты, пытаясь рассмотреть себя со всех сторон, но осталась недовольна. А по мне — так ей очень даже шло. Я сказал ей об этом, но по-моему она не поверила.

Нам велели ждать. Долгое время ничего не происходило, а затем пришел почему-то охранник. Он был маленького роста и тощий, но бронежелет делал его фигуру внушительной. На нем был черный костюм с нашивкой «ведомственная охрана», а на плече висел потертый автомат с коротким стволом. Охранник прошел в дальний угол и сел на крайнюю койку. Ксения принесла нам на подпись какие-то бумаги, а затем профессор торжественно вынес два одноразовых стаканчика, держа их рукой в резиновой перчатке, долил в каждый воды из крана и протянул нам.

Вода в стаканчике казалась абсолютно прозрачной, но мне почудилось, что в глубине что-то клубится едва заметными штрихами, как бывает, когда в кипятке растворяется сахар. Или показалось? Я понюхал стакан, но вода ничем не пахла. Мне стало не по себе, и вся затея показалась идиотской и опасной. Не так я себе это представлял… Ну в самом деле, зачем я в это ввязался? Тоже мне, Кен Кизи.

— Скажите, а это точно безопасно? — спросил я, понимая, что вопрос звучит глупо.

Дженни без вопросов опрокинула свой стакан в рот, затем внимательно его осмотрела, слизнула языком капельку, оставшуюся на стенке, и вернула профессору.

Настала моя очередь. Вода по вкусу оказалась совсем обычной.

— В принципе должно быть безопасно, — ответил профессор на мой вопрос. — Вы пока располагайтесь, отдыхайте. Я буду приходить каждый час навещать вас.

— А сколько нам теперь ждать? — спросила Дженни.

— Когда что-то почувствуете — обращайтесь к Ксении, — ответил профессор. — Или к Рустаму.

— Рустам — это кто? — спросил я.

— Это я, — подал голос охранник.

Он разлегся на дальней кровати с карандашом, а перед ним была развернута газета.

— Наушники мне можно вернуть? — спросила Дженни.

Профессор покачал головой:

— Это будет вас отвлекать, нам нужны чистые впечатления добровольцев. Внимательно прислушивайтесь к своим внутренним ощущениям и обо всем, что вам покажется необычным, сразу сообщайте. Договорились?

— Договорились, — произнесли мы с Дженни хором.

И профессор вышел из палаты, оставив дверь открытой.

Дженни сразу легла на кровать, закинула руки за голову и уставилась в потолок, изучая трещины. Медсестра Ксения зачем-то мыла в рукомойнике наши стаканчики. Некоторое время все молчали.

— Мне кажется, — вдруг произнесла Дженни, не сводя взгляда с потолка, — у меня в глазах красные вспышки.

Медсестра недоверчиво на нее покосилась.

— Нет, ну правда! — сказала Дженни. — Если в потолок долго смотреть.

Я лег на кушетку рядом, тоже закинул руки за голову и начал смотреть в потолок. Потолок был неровный и пыльный, с него свисали пылевые сосульки, какие можно заметить только при ярком солнечном свете. Осветительные трубки были приделаны неровными рядами, кое-где не хватало ламп. Еще на потолке была конусный датчик с проводом. А через всю комнату по потолку шла трещина, словно он собирался развалиться над головой, и все ждал момента. Я представил себе эту картину, и мне вдруг стало страшно. Я решил об этом сообщить.

— Что-то мне страшно, — сказал я.

— Чего вдруг? — отозвалась медсестра.

— Не знаю, — Я сделал глубокий вдох. — Беспричинно.

Медсестра задумчиво цыкнула зубом и ничего не ответила.

— Вы бы записали это в журнал что ли, — предложил я.

— Я запомню, — пообещала Ксения.

Я снова уставился в потолок и смотрел так долго, что мне начало казаться, будто он плавно движется на меня как большое одеяло. Я хотел об этом сообщить, но не успел.

— Вот! — крикнула вдруг Дженни. — Опять вспышка!

И на этот раз я понял о чем она говорит.

— И у меня, и у меня! — закричал я. — Я тоже видел! Вот на том конусе, да?

— Точно! — откликнулась Дженни и радостно повернулась ко мне: — Ты правда видел, да?

Охранник Рустам звучно раскашлялся из своего угла, а затем произнес:

— Это датчик пожарный. Там сигнальный диод каждые десять секунд вспыхивает.

Мы замолчали. Мне снова показалось, что потолок начинает опускаться, но как-то говорить об этом уже не хотелось.

Я встал, подошел к распахнутому окну, облокотился на подоконник и стал глядеть на улицу с пятого этажа. Ярко светило солнце. Внизу под окном темнел битумный козырек парадного крыльца, на нем валялись битые бутылки и фантики. Перед входом виднелась асфальтовая площадка — справа и слева стояли скамейки, а над ними цвели кусты сирени. Вдали по шоссе неспешно катились грузовики. Из-под козырька появился, бодро перебирая костылями, какой-то парень в военной форме, доковылял до лавки и сел, выставив перед собой ногу в гипсе. Больше ничего интересного не происходило. Один раз на площадку вышли покурить две медсестры в белых халатах, они хихикали о чем-то своем. Парень в гипсе доковылял до медсестер, выпросил у них сигарету и заковылял к скамейке, но медсестры его схватили под руки, развернули и начали что-то строго выговаривать, показывая пальцем на скамейку. Через проходную вошла пожилая дама с авоськой и, прихрамывая, направилась к зданию, на ходу деловито вынимая из авоськи рентгеноснимок. Ничего интересного не происходило.

— Мягкая конструкция с вареными бобами, — вдруг пробасил за моей спиной охранник Рустам, — кто автор?

Я обернулся. Рустам все так же сидел в дальнем углу, почесывая лоб карандашом, словно и не он задал вопрос. Дженни все так же глядела в потолок. Медсестра Ксения сидела на стуле, рассматривая свои ногти.

— Вы что-то сказали или мне послышалось? — осторожно произнес я.

— Автор картины, — забубнил Рустам, — мягкая конструкция с вареными бобами.

— Сальвадор Дали, — вдруг сказала Дженни. — У него картина так называлась сумасшедшая. Там локти в пустыне стоят один на другом.

— Дали? — с интересом переспросил охранник. — Подходит, как раз четыре буквы… А тогда поэт, восемь букв, вторая «а»?

Ему никто не ответил.

— Бальзак, — наконец предположила медсестра Ксения.

— Не, — ответил Рустам, — мало букв.

— Ну, значит Бальмонт, — пожала плечами медсестра.

Рустам долго шевелил губами, а затем удовлетворенно кивнул и заскрипел карандашом. В палате снова воцарилась тишина.

— А кормить нас будут? — спросила Дженни.

— Конечно, — откликнулась Ксения. — Обед у нас в два. Еще три часа до обеда.

— А здесь какой-нибудь ларек есть, ну печенье купить? — спросил я.

— Нельзя покидать палату, — покачала головой медсестра. — А что, кому-то хочется есть?

— Нет, просто спросил.

— А может, какие-то другие симптомы? — с надеждой спросила медсестра. — Необычные ощущения? Искажения пространства? Ну или эти, как их…

— Галлюции, — подсказал Рустам.

Медсестра обернулась к нему:

— Галлюцинации, Рустам! Галлюцинации! Не галлюции! Ну ты даешь! Галлюции! — Она запрокинула голову, широко распахнула рот и оглушительно захохотала прямо в потолок. Она хохотала долго — минуту наверно.

Я посмотрел на Дженни. Дженни сидела на кровати, обняв колени, и тоже смотрела на медсестру настороженно.

— Скажите, а зачем нам здесь охранник с автоматом? — вдруг спросила Дженни, когда медсестра наконец замолчала.

— Рустам? — удивилась медсестра. — А он к эксперименту не относится.

— Но вот же он сидит, — Дженни раздраженно показала пальцем на крайнюю койку в углу.

— Он живет здесь, — ответила медсестра спокойно.

— В палате? — с ударением переспросила Дженни.

Медсестра хотела что-то ответить, но тут в раскрытую дверь заглянул профессор. На голове его теперь была каска с прозрачным забралом, поднятым вверх, а в руках он держал какую-то непонятную штуку — не то дрель, не то мясорубку.

— Ну? — бодро спросил он, оглядывая нас с Дженни. — Все нормально?

Мы покивали.

— Никаких новых ощущений? Ничего необычного?

Я пожал плечами. Дженни промолчала.

— Что-то они у нас бледные какие-то оба, — озабоченно сказал профессор, и повернулся к медсестре: — Ты им часика через два температуру померяй.

Медсестра кивнула.

— Вот и чудненько, — подытожил профессор. — Если что — я пока буду во дворе пилить.

И ушел. Вскоре со двора донесся пронзительный визг электропилы. Я вздрогнул.

— Вы тоже этот звук слышите? — спросил я.

— И я слышу! — подтвердила Дженни.

Медсестра Ксения лениво махнула рукой:

— Данила Ильич автобус свой пилит.

— Что?! — спросил я.

— Ну вы видели у входа желтый автобус? Списанный, без колес?

Дженни удивилась:

— А он разве без колес? Я как-то не разглядывала.

— У Данилы Ильича сейчас ремонт в доме, — с уважением пояснила Ксения. — А у него пациент — директор автопарка. Вот он взял по случаю списанный автобус и выпиливает окна: лоджии ими стеклить будет. Уже вторую неделю пилит. Три окна разбил по неаккуратности, и лобовое.

— Ясно… — пробормотал я.

— Если вам нужно, — доверительно продолжила Ксения, — вы у него потом спросите, может, у него лишние останутся.

— Окна? — испуганно спросила Дженни. — От автобуса?

Медсестра кивнула:

— Мне он тоже обещал одно выпилить. Я пока не знаю, куда его, может, на кухне повешу…

Мне на миг показалось, что у меня кружится голова. Я открыл рот и сделал несколько глубоких вдохов.

В этот момент во дворе послышался рассыпчатый стеклянный звон и глухая ругань. Пила смолкла. А вскоре на пороге палаты возник хмурый профессор, сжимая левую кисть носовым платком.

— Ксения! У нас есть зеленка?! — раздраженно рявкнул он, но вдруг увидел мои испуганные глаза и пояснил уже спокойным тоном: — Пустяки, царапина.

— Данила Ильич! — всплеснула руками Ксения. — Давайте ж я перевяжу!

Оба исчезли в коридоре.

Я посмотрел на Дженни, Дженни пожала плечами и покрутила пальцем у виска.

— Город на юге Москвы, — вдруг подал голос Рустам и с горечью прокомментировал: — Какие-то упоротые дебилы кроссворды сочиняют. Москва — она же сама и есть город!

— Может, пригород? — настороженно предположила Дженни. — Ну там, Зеленоград, Люберцы…

— Ага, при-го-род… — по слогам произнес Рустам и оживился: — Как раз восемь букв! — Он оглядел кроссворд и нахмурился: — Но тогда не Бальмонт… Если Бальмонт, то мягкий знак третий с конца. Чего вы там еще называли?

— Люберцы… — повторила Дженни.

— Подходит! И мягкий знак, где надо, — обрадовался охранник. — Теперь, значит, дальше у нас получается: морское животное семейства китообразных. Первая буква «ы». Вторая «и»…

Мы с Дженни снова переглянулись.

— Люберцы без мягкого знака пишется, — сухо сообщила Дженни.

— Подольск! — неожиданно осенило меня. — Подольск! Он как раз на юге от Москвы!

Рустам внимательно посмотрел на нас и одобрительно покивал.

— Ну, молодцы! Не зря вас там учат… Подольск подходит. Значит, морское животное семейства китоообразных, три буквы. Первая «к», вторая «и». Если Дали было правильно, то «и» вторая, да.

— Кит? — спросил я, упавшим голосом.

— Щас… — сосредоточился Рустам. — О, подходит!

За окном снова застрекотала пила, вгрызаясь в металл. Дженни решительно вскочила, подошла к Рустаму и заглянула в кроссворд. А затем тихо вернулась и прошептала мне на ухо:

— Слушай, у него там и правда кит в кроссворде. Реально пропечатан! Это какая-то шиза.

— Надо звать медсестру! — кивнул я. — С нами что-то не так.

— Дурак, это с ними не так! — прошептала Дженни.

— Ага, конечно, — усмехнулся я. — Приняли экспериментальный препарат мы, а не так — с ними?

— По-твоему, это у нас галлюцинации? — Дженни обвела рукой палату. — Здесь по-твоему что-то изменилось?

Палата и впрямь не изменилась. Хотя выглядела странно. По потолку змеилась трещина в рваных клочьях штукатурки. Из стен во множестве торчали какие-то старые трубы, давно отпиленные и замазанные краской. Из трех окон палаты одно было наполовину закрашено сверху белой краской, другое снаружи затянуто металлической сеткой-рабицей — грязной и в голубиных перья, и лишь третье окно открывалось и выглядело вменяемым. Впрочем, рукоятки у окон были зачем-то выдраны, и там зияли дырки.

Слева от входа на крашеной стене висела грязноватая раковина, зеркало над ней треснуло. И хотя вокруг было полно места, сама раковина располагалась именно здесь, и так неудачно, что край фаянсового бока выходил в дверной проем, и поэтому дверь в палату не могла закрыться до конца. Видно, ее не раз безуспешно пытались закрыть, но она неизменно стукалась о бортик раковины: в этом месте на двери виднелись зарубки, а на боку раковины — старый скол.

Это было так дико, что мне вдруг захотелось проверить, правда ли раковина не дает двери закрыться. Я подошел к двери и стал ее аккуратно закрывать, но дверь вдруг заклинилась, не дойдя даже до раковины. Я опустил взгляд: к линолеуму был небрежно прибит гвоздями крюк, как для полотенец, — он останавливал дверь на полпути.

— Дверь не закрывается, слепой что ли? — пробасил за моей спиной охранник Рустам.

Я обернулся на Дженни — глаза ее были круглые и растерянные.

— А… почему дверь не закрывается? — спросил я осторожно.

— А она никогда не закрывалась, — зевнул Рустам, — я тут двенадцать лет работаю. Вон упор специально прибит, чтоб такие, как вы, раковину не раздолбали. Река в Гибралтаре, три буквы, первая «н»?

— Нил, — хмуро сказала Дженни.

— Отлично, — кивнул Рустам.

Я глубоко вздохнул.

— Позовите медсестру, — попросил я. — У нас точно появились странные ощущения.

— А чего случилось? — нахмурился Рустам. — Да ты от двери-то отойди, не ломай.

— У меня ощущение нереальности происходящего, — сообщил я. — Мне все вокруг кажется диким и странным.

Охранник пожал плечами:

— Ну ляг, полежи. Она скоро придет. Во дворе наверно с профессором, слышь, автобус пилят?

Во дворе действительно надрывно скрежетала пила.

— И все-таки, позовите ее! — решительно попросил я.

Рустам поморщился, отложил кроссворд и неохотно поднялся, придерживая автомат. Он подошел к окну, высунулся по пояс, открыл рот и вдруг оглушительно заорал:

— Сука, для кого урна?!! Урна для кого?!! Я тебе говорил, на лавке не курить?!! — Он обернулся к нам с пылающим от гнева лицом и объяснил: — Козел, я убью его!!! На лавке курит, потом вокруг бычки валяются!!! А меня за них комендант дрючит!!! — Он снова высунулся в окно и заорал: — Ты чо, не понял?!!

Дженни бросилась к свободному окну, я кинулся за ней. Во дворе на лавке сидел парень в гипсе и что-то объяснял жестами Рустаму, а затем вдруг показал средний палец. В следующий миг послышался угрожающий лязг, а следом грохнул выстрел, и комната наполнилась едким пороховым дымом.

— Козел, ты кому это показал?! — орал Рустам, высунув из окна дуло своего автомата.

Грохнул второй выстрел. Мы с Дженни глянули в окно: по двору несся прыжками парень с загипсованной ногой, нелепо виляя и размахивая костылями.

Грохнул третий выстрел.

— Бежим отсюда!!! — шепнула Дженни, дернув меня за рукав.

Взявшись за руки, мы выскочили из палаты и понеслись вниз по лестнице. Железная дверь во двор была приоткрыта — через нее тянулся толстый электропровод. Мы выскочили наружу. В лицо ударил запах сирени и металлических стружек, в уши ворвался визг пилы. Автобус, стоявший рядом со входом, оказался и вправду без колес. Внутри копошились медсестра Ксения и профессор Данила Ильич. Он сжимал перебинтованной ладонью шлифовальную пилу. Край отрезного диска торчал из автобуса наружу, оставляя за собой длинную прорезь и осыпая все вокруг густыми оранжевыми искрами.

— Вперед! — толкнула меня Дженни, и мы ломанулись к проходной напрямик сквозь кусты.

Нас никто не преследовал. Бабки на проходной тоже не было. Мы выскочили за ворота, и как по команде остановились.

— Куда мы бежим? — спросил я растерянно.

— Не знаю, — тоже растерялась Дженни.

— Мы не можем никуда бежать из больницы! Мы же сейчас под действием препарата… У нас галлюцинации. Мы в пижамах, в конце-то концов! Нам надо вернуться в палату и дождаться, пока нас отпустит…

— Без меня, — уверенно сказала Дженни. — Я туда не пойду. Псих с автоматом, профессор, который распиливает автобус для лоджии, дверь эта не закрывающаяся… Без меня. Ты что, не понял, что они там все обдолбанные? Сидят свои препараты варят и проверяют на себе.

Я покачал головой.

— Он же объяснил, что это не наркотики.

— А что это тогда? — спросила Дженни. — Что? Ты вообще понял его объяснение, что это?

Я покачал головой:

— Он что-то говорил про нанотехнологии, и про то, что это обратная противоположность наркотикам. И сознание пациента не изменяет. А меняет саму реальность.

— Так я и говорю, — кивнула Дженни. — Препарат приняли мы, а обдолбанные — все они.

— Так не бывает, — возразил я. — Говорю, как будущий медик.

— Но он именно это нам и втолковывал! — возразила Дженни. — Что с нами будет все в порядке, а изменится реальность. Вот мы и оказались в обдолбанной больнице. Как ее название… — Дженни вдруг уставилась куда-то за мою спину, и глаза ее расширились.

Я испуганно обернулся, но вокруг ничего не происходило: светило весеннее солнце, а проходная была по-прежнему пустой. А на воротах сияла алая табличка с золотыми буквами. Я с изумлением прочел:

Центральный клинический
военный госпиталь
Федеральной службы безопасности
святого великомученика Пантелеймона

— Эта надпись была такой, когда ты сюда шел? — спросила Дженни шепотом.

— Табличка вроде была, — признался я. — А вот надпись я не читал…

Неожиданно сзади послышался треск веток, и мы резко обернулись. Из кустов сирени бочком выходила бабулька-вахтерша в цветастом платке — теперь я с ужасом заметил, что на ее платке нарисованы совокупляющиеся в разных позах Микки-Маусы. Видимо, у меня на лице появилось изумление, но бабка истолковала его иначе:

— До корпуса далеко ходить, — объяснила она, кивнув на кусты, — когда тепло, и тут можно.

— Скажите, — спросила Дженни у бабки, — это госпиталь ФСБ святого Пантелеймона?

Бабка указала рукой на табличку:

— Читать умеете? Для кого написано-то?

— А какое отношение Пантелеймон имеет к ФСБ? — спросил я.

Бабка смерила меня презрительным взглядом — от воротника пижамы до резиновых тапочек.

— Святой Пантелеймон, когда был в вашем возрасте, — начала она назидательно, — нашел на улице мертвого ребенка, которого укусила ядовитая ехидна. Он стал молиться Господу, чтобы мальчик ожил, и чтобы ехидна взорвалась на куски. Господь выполнил обе эти просьбы, и с тех пор Пантелеймон стал врачом. Жития святых читать надо! — закончила старушка и кивнула на свой стул, где лежала книжка. — Ясно?

— Ясно… — сказали мы с Дженни, переглянувшись.

— А мученик Пантелеймон, — закончила бабка, — мучительную смерть принял: ему отсекли голову, а из раны потекло молоко.

Мы потрясенно молчали.

— А вы откуда такие полосатые? Матросы, что ли? — Бабка указала пальцем на наши пижамы. — Матросы — это не к нам, у нас только сухопутные части лечатся.

— Но… — начал я, удивленно вскинув брови.

— Не пущу, — сурово покачала головой бабка. — У нас режимная территория. Идите отсюда, матросы, идите.

* * *

Мы сидели с Дженни на пустой автобусной остановке и глядели, как мимо прокатываются грузовики. На нас никто не обращал внимания.

— Вот я дура, — с чувством произнесла Дженни. — И зачем я вообще в это ввязалась?

Она качнула ногой, и резиновая галоша упала в песок. Ногти на ноге у Дженни оказались покрашены в ярко-красный цвет.

— А действительно, зачем ты в это ввязалась? — спросил я.

— А ты зачем? — с вызовом повернулась она.

— Ну… — я пожал плечами. — Знаешь, медики всегда на себе испытывали разные лекарства…

— Вот не надо только брехать, — перебила Дженни. — Скажи честно: увидел объявление и решил покушать психоактивных препаратов. На халяву, де еще за деньги.

Я поморщился.

— Не совсем так. Видишь ли, я читал Кена Кизи, Тимоти Лири, Макенну, Кастанеду… И…

— И? — требовательно спросила Дженни.

— И, в общем, ты права, — согласился я, наконец. — Увидел объявление, стало интересно, повелся… На хрена мне это было? Какой-то препарат, хрен знает какой вообще… Я ж раньше ничего толком не пробовал. Так, пару раз покурить друзья дали…

Дженни поддела галошу кончиками пальцев, ловко подкинула и надела на ногу.

— Я тоже кроме травки ничего не пробовала. Хотя нет, вру. Однажды мне подружка в клубе какую-то таблетку дала, но у меня уже было полстакана вискарика, так что я ничего не разобрала толком, только башка утром болела… Слушай, Пашка, а как ты думаешь, оно все три дня нас так плющить будет? Этот профессор сказал, три дня…

Я пожал плечами:

— Не знаю. Мне кажется, уже стало отпускать потихоньку.

— Это ты как определил? — усмехнулась Дженни.

— Ну, вроде уже давно сидим, а никакой дикости вокруг не видно…

— Дикости не видно? — изумилась Дженни. — А вон туда посмотри…

Я проследил за ее взглядом и увидел на той стороне шоссе здоровенный столб, на котором красовался рекламный плакат. Верхний угол плаката занимала толстая физиономия гаишника с рукой, важно поднимающей полосатую палку, а огромные буквы гласили: «ВОДИТЕЛИ! УВАЖАЙТЕ ТРУД ПЕШЕХОДОВ!»

Я закрыл лицо ладонями и помассировал. Затем прижал кулаки к закрытым векам и яростно тер глаза, пока передо мной не поплыли пятна самых ярких расцветок. Затем снова открыл глаза. Плакат никуда не исчез — он все так же маячил над дорогой. А за ним на бетонном заборе я теперь явственно разглядел длинный желтый транспарант, на котором черными буквами значилось без знаков препинания: «БАНИ ПЛИТКА НАДГРОБИЯ ДЕШЕВО», и стрелка указывала куда-то за угол, хотя угла у забора не было — он тянулся вдоль шоссе, сколько хватало глаз.

— Ну как? — ехидно поинтересовалась Дженни.

— Плохо, — признался я. — Ты тоже все это видишь, да? Плакат? И вот то, желтое?

— И еще мужика, который перед собой матрас толкает по обочине шоссе… — кивнула Дженни.

— Где? — изумился я. — Ой, точно… Слушай, а зачем он матрас по шоссе толкает? Грязно ведь, и порвется…

— Ты меня спрашиваешь? — возмутилась Дженни. — Он уже километра два прошел, пока мы тут болтаем, скоро до нас доползет, вот сам и спросишь.

Я только хотел сказать, что пора отсюда сваливать, но как раз к остановке подрулил старенький зеленый автобус с табличкой на лобовом стекле «ЗАКАЗНИК-2» и призывно открыл переднюю дверь. Мы вошли внутрь. В салоне сидели хмурые таджики в одинаковых строительных безрукавках оранжевого цвета, и каждый держал в руке черенок от лопаты.

— Курсанты, что ли? — звонко крикнул водитель, вглядываясь в наши лица.

— Студенты, — ответил я.

— А я сразу понял: полосатые, значит, матросы! — крикнул он, стараясь перекрыть шум мотора. — Вы на митинг тоже?

— В Москву, — сказала Дженни.

Водитель удовлетворенно кивнул.

— А что у вас за пассажиры? — спросила Дженни, настороженно покосившись на таджиков в оранжевых безрукавках.

— Это нелегалы! Асфальтщики! — охотно сообщил водитель, прижав ладонь ко рту — то ли для секретности, то ли чтобы перекричать шум: — Звонок помощника губернатора: всех оранжевых срочно на митинг. Собрались, поехали.

— А палки им зачем? — продолжала Дженни.

— Российский флаг нести дадут! — объяснил водитель.

— А для чего у вас на торпеде кочан капусты лежит? — не унималась Дженни.

Я перевел взгляд и остолбенел — действительно, прямо перед водителем, заслоняя обзор, лежал громадный кочан.

— Подарили! — с гордостью улыбнулся водитель, нежно похлопал кочан ладонью и пояснил со значением: — Женщина подарила.

Я ткнул Дженни в бок локтем и прошептал:

— Прошу тебя, не спрашивай больше ничего! Я не знаю, что мне делать с этой безумной информацией, у меня скоро башка от нее взорвется!

Но водителя было не остановить.

— У меня брат, — почему-то сообщил он не к месту, но гордо, — капусту возил на «Газели». Шесть раз в аварию влетал и переворачивался. В итоге без руки остался. А капуста в кузове цела. Вот вы, студенты, объясните, как такое бывает?

Я глубоко вздохнул, надув щеки. Водитель явно ждал ответа.

— Всякое бывает, — сказал я. — Вот у вас бывает состояние, когда все люди вокруг кажутся сумасшедшими? И вы слышите речь, но не понимаете смысла?

Дженни больно пихнула меня локтем.

— Смысл — он всегда есть, — философски заметил водитель. — Просто его увидеть надо. Смысл я вам объясню: с тех пор я перед собой всегда кочан вожу. Считай, мой талисман. Если он цел будет, то и со мной ничего не случится. — Водитель снова нежно посмотрел на кочан и доверительно пояснил: — Обычно у меня маленький. А этот — знакомая женщина подарила.

— А пристегиваться не пробовали? — не выдержала Дженни.

— Пробовал, — кивнул водитель, — и иконку Николая пробовал. Но кочан лучше.

— Пристегнитесь, пожалуйста? — попросила Дженни. И повторила, нежно вытягивая слова: — Пожа-а-алуйста.

Водитель внимательно на нее посмотрел, а затем пожал плечами, покрутил пальцем у виска и пристегнул ремень.

Вдоль шоссе проносились рекламные щиты. Я старался в них не вчитываться, но это не удавалось: глаза сами цеплялись и прочитывали каждый лозунг. Большинство из них оказывались просто абсурдным набором слов, было совсем непонятно, что там рекламируется. С одного плаката скалился неопрятного вида мужик, а надпись спрашивала «НЕ ХОЧЕШЬ ТАКОГО СОСЕДА?» На другом, совсем черном, виднелось жутковатое и лаконичное «ЖДЕТ РЫБА». Попадались плакаты довольно понятные — «ВЫХОД ВСЕГДА — СЕТЬ!» или просто «ЗАКУПИСЬ!», но неясным оставалось, к чему они призывают и что имелось в виду, потому что никакой другой информации там не было. Иногда слова на плакате отсутствовали вовсе — только фотография дома и длиннющее число, которое для цены выглядело слишком длинным и разнородным, а до телефонного номера не дотягивало по числу знаков. А иногда вместо слов появлялась откровенная тарабарщина — вроде того щита, где разноцветно сияли набросанные в полном беспорядке буквенные конструкции: «ВЫ — КАЧЕСТ — НАД — ГОДНО — ВЕННО — ЁЖНО». Если и попадались вполне разумные с виду заявления, то их смысл, если вдуматься, стремительно ускользал.

— Смотри, — обратился я к Дженни, — Вот что это имелось в виду: «СВАДЕБНЫЕ ПЛАТЬЯ — СУПЕРСКИДКИ. РАСПРОДАЖА ВЕСЕННЕЙ КОЛЕКЦИИ»?

Дженни пожала плечами:

— Поторопиться с женитьбой, пока есть дешевое платье.

— Нет, а что вообще такое «весенняя коллекция свадебных платьев»? Кто их коллекционирует? Почему весенняя?

Дженни поморщилась.

— Вопросы не по адресу, я тут сама обалдеваю, — ответила она, — Ты вот лучше на это посмотри…

Я глянул, куда она указывала пальчиком и увидел абсолютно черный щит с алыми строчками внизу: «ОПЯТЬ ПРОБЛЕМА С НАРКОТИКАМИ? ТЕПЕРЬ ДОСТАТОЧНО ПРОСТО ПОЗВОНИТЬ…» — и номер телефона.

— Предлагаешь позвонить? — усмехнулся я. — Вот только как понять, там лечат или продают?

— Или принимают доносы, — заметила Дженни.

Звучало логично.

— А вот смотри, — я показал ей магазин на обочине: — «Таможенный конфискат». Прикинь, сколько надо каждый день конфисковывать у пассажиров разной всячины, чтобы целые магазины открывать? — Я задумался. — Хотя если не у пассажиров, а у бизнесменов, и целыми вагонами… Все равно непонятно, откуда столько. Бизнесмены же не идиоты, постоянно на одни грабли наступать и нарушать закон, теряя свои вагоны.

Дженни пожала плечами.

— Это не конфискованное, а ворованное, все знают. Таможня просто ворует, а здесь продает.

— Абсурд, — сказал я. — И эта система так давно и открыто работает?

Неожиданно вмешался водитель.

— Да никакой это не конфискат! — сообщил он. — Врут они все! Я знаю эти магазины, они все на одном китайском складе в Клину закупаются. Просто название такое, чтоб народ шел.

Я опешил.

— Совсем бред получается! Выходит, магазин продает не ворованное, но специально обманывает, будто оно ворованное, потому, что ворованное люди покупают охотнее?!

— Пусть это будет сегодня нашей самой большой проблемой, — миролюбиво заключила Дженни.

Автобус свернул на лепесток и выехал на МКАД. Здесь оказалось на удивление свободно — МКАД был почти пуст. Водитель вдруг обернулся к нам почти всем корпусом и широко улыбнулся — мы с ужасом увидели, что все зубы в его рту стальные.

— Вот за что я люблю МКАД, — начал водитель, с азартом, — это за неожиданности! Никогда не знаешь…

— На дорогу смотри!!! — заорали мы с Дженни одновременно, вскидывая руки.

Водитель начал яростно тормозить, но было поздно — задница черного джипа продолжала лететь нам навстречу с бешеной скоростью.

Я схватил Дженни обеими руками и бросился на пол автобуса, стараясь прикрыть своим телом. Раздался оглушительный удар и звон, мир подпрыгнул, и обрушился на нас горой таджиков с черенками от лопат.

Таджики гортанно кричали, причем, казалось все сразу. Автобус стоял неподвижно, и мы рванулись наружу — кто-то из таджиков даже помог встать мне и Дженни.

Удивительно, но вроде никто не пострадал, даже водитель — он, матерясь, вылезал из кабины. У автобуса не было лобового стекла, а весь перед оказался смят. Досталось и джипу — здоровенная черная коробка превратилась сзади в гармошку. Из-за руля джипа вылезла лохматая дама в странном платье с вуалью и огромным пушистым воротником. Она принялась осматривать свой джип, ни на кого не обращая внимания.

— Эй! — заорал водитель. — Ты совсем долбанутая?! Зачем ты задом гонишь по МКАДу?!

Дама презрительно подняла на него взгляд, словно только что заметив.

— А твое какое дело? — визгливо ответила она, уперев руки в бока. — Хочу и гоню!

Водитель от возмущения открыл рот и снова закрыл.

— Ты больная что ли?! — снова заорал он. — Проехала поворот — езжай до следующего! Или аварийку включи и пяться медленно. Но кто ж задом так носится?!

— Это ты мне, сука, сказал? — прошипела дама, а затем вдруг бросилась, цокая каблуками, на середину проезжей части и истошно замахала руками: — Люди! Остановитесь все! Слышите? Я — Божена!!! Смотрите, что я сделаю, смотрите!

Она кинулась обратно, выхватила у одного из таджиков черенок, метнулась к автобусу и стала с истерическим визгом крушить стекло в двери кабины. От первого же удара на стекле появилась витиеватая трещина, но дальше оно на удивление крепко держалось, сколько дама ни старалась.

— Кто это? — спросила Дженни испуганным шепотом.

— Понятия не имею, — прошептал я. — Адская галлюцинация. Надо бежать отсюда, нас плющит просто ужасно!

— А куда бежать-то? — Дженни испуганно оглянулась. — У нас ни денег, ни документов, ни метро поблизости…

Машины невозмутимо катились по МКАДу, объезжая место аварии. За жестяным отбойником дороги начиналась странная местность: по бесконечному пустырю в зарослях прошлогоднего сухостоя валялись бетонные шпалы. Они были огромные — не грузовике такую не привезешь — и валялись в абсолютном беспорядке, словно кто-то рассыпал с неба гигантский коробок спичек. Далеко за полем торчали жилые высотки. Чуть по ходу у обочины вяло дымилась большая металлическая куча из обгорелых сетчатых ящиков. Приглядевшись, я понял, что это тележки из супермаркета, сваленные в груду. Кто их сюда привез в таком количестве, как ему удалось их поджечь и зачем — об этом я думать и не пытался. Бежать действительно было некуда.

В этот момент рядом притормозил второй автобус — точно такой же, только на лобовом стекле стояла табличка «ЗАКАЗНИК-1». Видимо он ехал за нами, потому что внутри сидели такие же оранжевые жилетки. Им, похоже, уже сообщили об аварии, потому что дверь призывно раскрылась и человек, высунувшийся оттуда, гортанно позвал всех внутрь. Таджики послушно набились в автобус, и мы тоже втиснулись последними.

Давка была такая, что нас прижало друг к другу, и мне пришлось обнять Дженни за талию — на ощупь через байковую пижаму она оказалась удивительно теплой и мягкой. Это было сейчас самое спокойное место посреди свихнувшегося мира. Похоже, Дженни тоже так думала.

— Куда мы теперь? — спросила она. — Мне как-то в общагу сейчас совсем не хочется.

— Поехали ко мне! — предложил я. — Поесть чего-нибудь приготовим…

— Поехали, — охотно согласилась Дженни.

В итоге автобус заехал на стоянку, забитую автобусами и людьми, и долго стоял с закрытыми дверями и выключенным двигателем. Наконец пришли какие-то парни с рулоном широкой ленты цвета российского флага. Всех выпустили из автобуса. Парни, вооружившись бритвенным лезвием, принялись прямо на асфальте резать ленту на флаги и раздавать таджикам. А таджики стали кусочками скотча привязывать полотнища к черенкам от лопат.

— Экономней отрезай, не хватит, — ругался один из парней.

— Да и так квадраты, — огрызался его напарник.

Дженни как зачарованная наблюдала за этой картиной.

— Ты видишь то же самое, что и я? — спросила она, тревожно сжав мою ладонь.

— Не знаю. — Я пожал плечами. — А что видишь ты?

— Это флаг Франции. У России в центре синяя.

— Пойдем отсюда скорее, — решительно сказал я.

Но уйти оказалось не просто. Все вокруг было обставлено металлическими заграждениями, за которыми стояли молодые скучающие полицейские. Толпа медленно вваливалась в проход, становясь все плотнее и плотнее, но куда все движутся, было неясно. Иногда толпа останавливалась, затем начинала двигаться снова. Прямо передо мной маячила оранжевая жилетка, от которой пронзительно пахло асфальтом. Я крепко взял Дженни за руку, чтоб не потеряться, и предложил выбираться из потока вправо.

Как только справа появлялось место сделать шаг, мы смещались туда, и вскоре оранжевые жилетки сменились на вполне гражданские куртки, рубашки и вязаные безрукавки. Пару раз я подпрыгнул, чтобы посмотреть, что происходит, но видел лишь море голов, над которыми мелькали воздушные шарики, транспаранты, обращенные к нам белой стороной, и флаги самых разных цветов — желтые, зеленые, оранжевые. Совсем недалеко от нас над головами хлопало даже старинное полковое знамя, напоминающее штору: выцветший от времени золотой серп и молот на темно-кровавом бархате, с золотой бахромой и кистями.

Толпа все это время гудела, но невнятно. Вдруг какой-то мужик за нашими спинами ожил и принялся выкрикивать речевку хрипло и возмущенно:

— Кто!!! Блять!!! Если не Путин!!! — скандировал он. — Кто!!! Блять!!! Если не Путин!!! Я спрашиваю вас!!! Ответьте мне, кто?!! Кто!!! Блять!!!

Толпа невнятно загудела, а затем стала нестройно подхватывать.

— Слушай, — спросила Дженни, — а это за или против?

— Ты меня спрашиваешь? Понятия не имею. Вроде и выборы сто лет как закончились.

— Скажите, а митинг за или против? — обратилась Дженни к пожилой женщине в роговых очках с дужками, обмотанными зачем-то мятой и неряшливой фольгой.

Та ничего не ответила, но посмотрела взглядом, полным ненависти и презрения. Стекла у ее очков оказались с невероятным увеличением, поэтому ненависть выглядела огромной.

— Давай срочно выбираться, — я потянул Дженни за руку и принялся грубо расталкивать людей плечами.

Дело пошло заметно быстрее. Вокруг стоял дикий шум, мельтешили лица, а один раз мы даже повалили штатив с огромной камерой «НТВ++», который внезапно вырос из толпы перед нами. Перед камерой стоял пузатый мужик в костюме клоуна с рыжей шевелюрой, накладным носом и выбеленным лицом. Похоже, ему было без разницы, с кем разговаривать, потому что, когда штатив упал, он на полуслове повернулся к нам и, не меняя интонации, продолжал говорить вслед, пока между нами не сомкнулась толпа: «…социальные льготы и пассионарность гражданского населения. Эта пассионарность сохранилась сегодня только в России как ответ на давление иностранных спецслужб. И здесь я хотел бы особо подчеркнуть два фактора, а именно…»

А потом толпа резко закончилась, и мы с размаху налетели на загородку, которую придерживал рукой здоровенный ушастый полицейский. На пальцах руки синела полустертая татуировка «ТУЛА».

— Куда прешь, — лениво пробасил он.

— Нам разрешено! — решительно сказал я.

— Матросы, что ли? — недоверчиво спросил полицейский, оглядывая нас, а затем раздвинул перед нами загородки: — Идите, но обратно уже не пущу, — пригрозил он.

Оказавшись на свободе, мы нырнули в арку и оказались на параллельной улочке. Здесь было тихо, хотя шум толпы доносился и сюда. А потом толпа зашумела сильнее, а из далеких динамиков заиграла грустная песня. Динамики старательно гудели, наполняя воздух ностальгической мелодией, которую полностью перекрывал спокойный голос певца, словно в старых советских кинофильмах. Но слов было не разобрать. А затем ликующий рев толпы достиг предела, словно между нами не было этой кирпичной пятиэтажки, и вдруг над крышей поднялась разноцветная стая воздушных шаров. Следом поднялась огромная надувная голова и обвела окрестности добрыми нарисованными глазами. За головой вылезли плечи и туловище с надувными рукавами, изображавшее деловой пиджак со строгим галстуком. И гигантское воздушное чучело медленно поплыло в небо, покачивая подошвами исполинских ботинок.

— Что это было? — спросил я ошарашенно.

В ответ послышался далекий выстрел, а через секунду в небе расцвели гроздья праздничного салюта. Дженни вдруг уткнулась мне в грудь.

— Я не могу больше! — всхлипнула она. — Верните меня в нормальный мир! Отпустите меня!

— Пойдем, пойдем, — сказал я, обнимая ее за плечи. — Просто надо научиться вести себя так, будто все вокруг нормально. Пойдем спрячемся, скоро все пройдет.

Но ничего не проходило. Над головой грохотал салют, а мы шли по улицам, стараясь не смотреть на вывески и лица прохожих, в каждом из которых было свое безумие.

Из огромной фуры с надписью «ТРАНС» прямо посреди бульвара выгружали один за другим новенькие диваны в полиэтилене и ставили в два этажа.

Огромный пакет кефира на человеческих ножках кинулся нам наперерез, размахивая ручками и бумажной папкой. Изнутри тонкий девичий голосок, приглушенный слоями картона, предложил поучаствовать в социальном опросе всего на пять минут, и звонко выматерился нам вслед, когда мы прошли мимо, никак не реагируя.

Поперек дороги по земле тянулась здоровенная труба почти в человеческий рост, а через нее был выстроен деревянный переход с резными перилами и очень узкими ступеньками. Перед ним скапливалась очередь из прохожих. Какая-то бомжиха в дранной меховой шубе деловито срывала с трубы пласты стекловаты и запихивала в свою клетчатую сумку на колесиках.

Крепкие тетки в одинаковых серых халатах и белых косынках, вооружившись ломами, методично выкорчевывали кирпичи тротуарной плитки и небрежно скидывали прямо на проезжую часть. За ними плелись трое хмурых мужиков с тачкой и лопатами, и забрасывали освободившиеся дыры дымящимся асфальтом, разравнивая его сапогами.

Красная «Ауди» с тонированными стеклами, устав тащиться в пробке за троллейбусом, вдруг взревела двигателем, подпрыгнула и вкатилась на бульвар, гулко стукнув днищем о бордюр. Она унеслась вперед по дорожке, распугивая пешеходов и мамаш с колясками, а чуть дальше мы уже видели, как она гудит с тротуара и сигналит фарами, пытаясь снова вклиниться в поток, причем за тем же самым троллейбусом.

Остальные машины выглядели не лучше. Один «Жигуленок» ехал с открытым капотом, из-под которого валил черный дым. Когда капот открывался слишком высоко, водитель высовывался по пояс из бокового окна и рукой слегка прикрывал его. В стальном кузове самосвала были насквозь прорезаны электросваркой громадные буквы «БГ433», и через них на дорогу плоскими струйками непрерывно тек песок. Старенький, но вполне респектабельный джип вез на крыше обычный железный бак для мусора — грязный и подписанный масляной краской «ЯСЛИ 7». У маленькой «Дэу» нежно-салатового цвета из распахнутой горловины бензобака торчал заправочный пистолет с обрывком шланга. Старинная «Волга» несла на своем капоте трехметровую иглу антенны — она с оттяжкой стегала ветви каштанов, растущих вдоль дороги.

Припаркованные автомобили стояли совсем дико и в совершено неожиданных местах. Но особенно меня почему-то поразил оранжевый эвакуатор: он торчал посреди тротуара, занимая все пространство, а прохожие обходили его по проезжей части. Судя по спущенным колесам и мусору, накиданному на площадку, стоял он здесь с зимы.

— Вот тут и живу, — сказал я Дженни, когда мы свернули во дворы и подошли к подъезду бетонной башни. — Заходи. Нам на последний этаж, лифт сейчас не работает.

— Сейчас не работает? — на всякий случай с ударением переспросила Дженни.

— Ну да. Его в будни утром выключают, а в шесть вечера снова включают. — Я покосился на нее. — Только меня не спрашивай, зачем. Может, электричество для каких-нибудь окрестных цехов экономят. Я здесь третий год живу, всегда так было.

— Вот я и думаю, — вздохнула Дженни. — Если мы приняли препарат сегодня, то как же оно всегда так было?

Я пожал плечами.

— Ну вот смотри, — продолжала Дженни, бодро шлепая по ступенькам резиновыми галошами, — у тебя на входе в дом целых четыре двери подряд, одна за другой. Четыре! Подряд! Это всегда так было?

— Ну да. Сначала кодовый замок, на второй — домофон, третья обычная, ну и четвертая железная…

— Ладно, а вот это что? — Дженни бесцеремонно указала пальцем.

— Это дядя Коля, — объяснил я. — Здравствуйте, дядя Коля.

— Здоров, — кивнул он, не отрываясь от экрана.

— А почему он сидит на лестнице в одних трусах?

— Ему дома жена курить запрещает.

— И он всегда так сидит?

— Нет, конечно. Зимой — в свитере.

— Но все равно сидит здесь? С телевизором на коленях? — допытывалась Дженни.

— Ну да… Пришли, вот моя квартира. — Я распахнул электрощиток и вынул из тайника ключ.

Дженни с любопытством озиралась.

— Скажи, а вот эти все ведра и тазы… — начала она.

— Это не мое, — перебил я. — Это хозяйки. Она здесь почти не бывает. А моя комната вот тут.

— Нет, просто я никогда не видела столько ведер. Зачем они ей?

— Она домашнее мыло варит.

— Домашнее мыло? — отчетливо переспросила Дженни, внимательно глядя на меня. — Мыло? Домашнее?

Я пожал плечами.

— И это нормально? — подытожила Дженни.

— Вроде того.

Дженни долго смотрела на меня, а затем вдруг облегченно рассмеялась.

— Ну, слава богу. Я уж боялась, что все три дня будет плющить. А тебя, я вижу, уже отпускает потихоньку. Значит, скоро и меня отпустит.

— Что-то я не уверен, что меня отпускает, — пробормотал я, заглядывая в холодильник. — Слушай, еды нет, давай я в магазин спущусь?

— Я с тобой! — быстро сказала Дженни.

— Хочешь переодеться? — предложил я. — Майку и штаны найду, а вот с обувью не уверен…

— Зачем? — удивилась Дженни. — В пижамах и пойдем, полгорода уже прошагали.

— Ну теперь-то у нас есть во что переодеться.

— Так кругом же одни ебанутые, — возразила Дженни. — Чего мы будем выделяться?

— Тоже верно, — согласился я.

* * *

В магазинчике было немноголюдно, и мы с Дженни неспешно шли вдоль стеллажей. Я рассматривал ценники и этикетки, которые попадались по пути.

— Знаешь, нет, — сказал я, наконец. — Совсем меня не отпускает. Даже и не думает. Наоборот, все сильнее и сильнее накрывает.

— Ты уверен? — нахмурилась Дженни.

Я кивнул на коробку с кексиками:

— Вот это ты видишь, например?

Дженни присвистнула.

— Нет, ну может русский у них не родной, что они так фразы строят? — предположила она. — Хотя не до такой же степени: «коньячный спирт» без мягкого знака, а «пшеничная мука» — с мягким…

— Да это как раз ерунда, — отмахнулся я. — Ты на сам рисунок посмотри. Что они с осликом делают?

— Ой, бля… — не сдержалась Дженни и испуганно закрыла рот ладошкой.

— Ведь такое случайно не нарисуешь, верно?

Дженни кивнула, еще раз посмотрела на рисунок и покраснела.

— Давай возьмем, — сказала она решительно. — Покажем кому-нибудь. С кафедры психиатрии.

Мы пошли дальше, взяли сосисок, овощей и хлеб. Дженни остановилась у корзины с плюшевыми енотами, вынула одного и принялась рассматривать.

— Нравится? — с готовностью спросил я. — Берем, будет у тебя енот.

Дженни молча помотала головой.

— Если ты хочешь меня спросить, что делают плюшевые еноты в продуктовом магазине… — начал я.

— Почему у него из жопы белые ленты? — перебила Дженни. — Почему?

Я пригляделся. Действительно, прямо из задницы енота торчал целый пучок белых лент. Было их там три штуки — широкие, жесткие, длинные, чуть ли не полметра, покрытые нескончаемыми абзацами убористого текста на всех языках мира.

— Там написано, как стирать, — неуверенно объяснил я.

— Как люди научились стирать? — насмешливо переспросила Дженни. — Статьи из Википедии?

— Так всегда делают, — уверил я. — Вообще всегда. На всех игрушках мира. Не спрашивай меня, зачем.

— Вшивают в жопу? — уточнила Дженни. — Намертво? Их же никогда оттуда не выдрать. Смотри!

Она вдруг намотала ленты на руку и потянула изо всех сил. Ленты не оторвались, но задница енота вдруг треснула, и на пол посыпалась пенопластовая крошка.

Дженни испуганно запихнула енота в глубину ящика, отскочила в сторону и принялась делать вид, что рассматривает этажерку с вином. Даже сняла одну из бутылок.

— Возьмем? — предложил я. — Отметим знакомство.

— Что-то я боюсь, как оно на алкоголь ляжет, — нахмурилась Дженни. — Я же тебе рассказывала, как меня мутило от таблетки в клубе.

Вдруг послышался окрик.

— Молодые люди! Матросы! Я вам говорю! — раздраженно повторила кассирша, грозно приподнимаясь над своей кассой. — Положите обратно! Для кого объявление висит?

Дженни испугано вернула бутылку на место.

— В будни продажа алкоголя в Москве запрещена, — объяснила кассирша. — Только по выходным и праздникам. Не знаете, что ли?

Я покачал головой.

— Давно? — спросила Дженни тихо.

— С начала месяца, — ответила кассирша. — Вот приказ висит. Продажа любой продукции, содержащей алкоголь, в рабочие дни запрещена. Постановление правительства Москвы.

— Да мы и не собирались, — ответил я. — Просто смотрели.

— Просто смотреть вот сюда надо! — проворчала кассирша, снова указывая пальцем на ламинированные таблички, развешенные над кассой.

Мы подошли ближе и стали читать.

— А петрушка не продается вообще или тоже в рабочие дни? — аккуратно спросила Дженни кассиршу.

— Вообще, — процедила кассирша. — Там нашли наркотические вещества. Приказ главного санитарного врача Онищенко.

— Хорошо, а чеснок-то почему? — удивился я.

— Отравлений много было, — ответила кассирша и демонстративно отвернулась, качнув серьгами: в ее ушах на коротких серебряных цепочках висели маленькие пушистые мышата, изящно сшитые из какого-то породистого меха. Из попы каждого мышонка тянулся до плеча плоский белый ярлык с надписями на разных языках.

— А почему мобильными телефонами в торговом зале запрещено пользоваться? — спросила Дженни.

— Вам товар пробивать? Или вы мне нервы трепать будете? — вспыхнула кассирша. — Просто больные все какие-то… — с чувством добавила она, грозно махнув серьгами.

Я выложил перед кассой покупки. Кассирша ожесточенно тыкала в каждый предмет лазерным сканером, а затем всякий раз его откладывала и принималась набирать коды вручную. С пельменями она даже набрала код дважды.

— Марин! — вдруг заорала она в зал, поднимая голову. — Опять пельмени не пробиваются, посмотри код?

Ей никто не ответил.

— Не пробиваются, в базе нет, — сказала касирша и бросила пельмени в ящик на полу.

Там уже лежали две такие же пачки, только сильно раскисшие. Следом кассирша схватила коробку с кексами и привычным движением швырнула ее туда же.

— А это сейчас вообще нельзя, — пояснила она. — Вы на упаковку смотрели?

Дженни густо покраснела. А я набрался наглости и все-таки поднял на кассиршу вопросительный взгляд.

— Там в составе коньячный спирт, — объяснила кассирша. — С вас двести девяносто три семьдесят.

* * *

Дженни сидела в кресле, скрестив ноги. Перед ней лежал мой старенький ноутбук, она копалась в интернете.

— Слушай, вообще пиздец, — вдруг сказала она. — Извини, другого слова нет.

— Что там?

— Госдума обсуждает вопрос установки счетчиков на канализационных трубах! Хотя нет, стоп… Пресс-секретарь тыры-пыры такая-то… успокоила журналистов, объяснив, что… Ага, ну, слава богу: законопроект не коснется самих жилых помещений! Вот перечислено: только государственных учреждений, предприятий, офисов… — Дженни замолчала, продолжая шевелить губами. — Хотя, нет, коснется! А также санузлов, принадлежащих жилым помещениям в квартирах граждан.

— Это где такое? — спросил я устало.

— Да это везде! — Дженни подняла глаза. — Если конкретно — ленту новостей ИТАР-ТАСС читаю. Просто подряд. — Она снова уткнулась в экран: — В Кемерово неизвестные угнали тепловоз. Епископ брызнул в лицо журналистке расплавленным оловом. В Москве проезд по улице Обручева с сентября станет платным. Иран объявил… Ого! Иран объявил войну Египту и Венгрии! Командующий ВВС США заявил… — Дженни замерла с открытым ртом. — Стоп, это я вообще читать не буду. Вдруг оно от нашего внимания запускается? Так и нас с тобой разбомбят…

— За два дня не успеют, — возразил я. — Нам осталось-то два дня продержаться.

— Британские ученые обнаружили на орбите… — снова начала Дженни. — А нет, пустяки. Президент России подписал указ о повышении пенсионного возраста до семидесяти пяти… Тоже ерунда. В Павлово охранник госпиталя… Чушь собачья. Стоп! В Павлово охранник госпиталя ФСБ прострелил пациенту здоровую ногу из-за брошенного окурка.

— Чего? — насторожился я.

— Дело закрыто за отсутствием состава преступления. — Дженни подняла на меня глаза: — Слушай, я не могу больше! Не могу!

— Успокойся, — сказал я, присаживаясь рядом и обнимая ее. — Надо просто потерпеть. Понимаешь?

Дженни всхлипнула и кивнула.

* * *

— Все! — сказала Дженни, едва переступив порог, и со злостью швырнула сумку с тетрадями в темноту коридора.

Загремели падающие ведра.

— Ну ладно тебе… — Я обнял ее и поцеловал. — Что опять стряслось?

— Четвертый день! — всхлипнула Дженни. — Четвертый уже пошел! А оно только хуже!

— Где?

— Да везде! — Дженни топнула ножкой. — Везде! Ты не видишь?

— Вижу, но терплю, — вздохнул я. — Сегодня даже в институт не пошел. А у тебя что нового?

— Ничего особенного! — с вызовом сказала Дженни. — По закону божьему на нашем курсе будет не зачет, а курсовая. Выдавали сегодня темы, мне досталось «Мощи ли молочные зубы». Я не могу больше!!! Не могу!!!

Я решительно кивнул.

— Дженни, давай съездим в госпиталь? Ну, извинимся, что убежали, спросим, что делать. Одежду, опять же, может отдадут.

— Мобилку, — кивнула Дженни. — Мобилку особенно жалко. И наушники.

* * *

Госпиталь почти не изменился. Только перед зданием теперь стояли два автобуса: второй был зеленый — с расплющенной мордой и без лобового стекла, зато с уцелевшей табличкой «ЗАКАЗНИК—2». Профессор возился внутри, вывинчивая что-то из кабины. Он был хмур, наше появление его не удивило, но и не обрадовало.

— Вы за деньгами? — спросил он сходу. — Денег не будет. Вы убежали, мы так не договаривались.

— Послушайте… — начала Дженни.

— Не будет денег! — упрямо повторил профессор. — Нет у нас сейчас денег. Нету. Нам Рустама пришлось отмазывать, нет денег.

— Да не нужно нам ваших денег! — крикнул я с отчаянием. — Скажите просто, когда это кончится? Когда нас отпустит?!

Профессор удивленно посмотрел на нас.

— А я вас и не держу, — сказал он. — Зачем вы мне нужны? Поднимайтесь на пятый, Ксения вам одежду вернет. Ну и всего вам доброго.

— А препарат когда прекратит действовать? — спросила Дженни.

— Какой препарат? — удивился профессор. — А, вы про эксперимент что ли? А всё закончилось.

— Да не закончилось же! — закричали мы хором. — Он же не отпускает!

— Кто? — изумился профессор.

— Препарат!

— Вы с ума сошли? — Профессор отложил отвертку и вытер замасленные руки об халат. — Это плацебо.

— Что?!

Профессор заговорщицки подмигнул и сообщил доверительным шепотом:

— У нас нет никакого препарата. У нас и лаборатории уже давно нет. Просто есть проект, есть финансирование, и начальство требует отчетов. Так что мы пока проводим вторую половину эксперимента. Чтобы отчитаться хотя бы на пятьдесят процентов.

— Какую вторую половину? — не понял я.

— Контрольная группа, — объяснил профессор. — Вы ж медики, должны знать: в любом эксперименте половина испытуемых — контрольная группа. Они принимают не препарат, а просто воду. Вот это вы и были.

— Так значит… — опешил я, — не было никакого препарата?

— Не было, — подтвердил профессор. — Я ж вам сразу намекнул, что никакого действия на ваш организм не будет. Помните? Правду я вам не мог сказать, потому что какой же тогда эксперимент? Но воду-то в стаканчики я набирал прямо при вас из крана. Или вы не обратили внимания?

Я замолчал потрясенно. Дженни тоже молчала.

— Так что же это получается? — наконец произнесла она одними губами. — Нас теперь уже никогда не отпустит?

Автор: Олег Кожин

— А где печенье?! Люсенька, ты взяла печенье? Я специально с вечера целый кулек на столе оставила!

Несмотря на пристегнутый ремень безопасности, Ираида Павловна повернулась в кресле едва ли не на сто восемьдесят градусов. Женщиной она была не крупной, в свой, без двух лет юбилейный полтинник, сохранившей практически девичью фигурку, и потому трюк этот дался ей без особого труда. Люся, глядя на метания матери, страдальчески закатила густо подведенные фиолетовыми тенями глаза, и уставшим механическим тоном ответила.

— Да, мама. Я взяла это долбаное печенье, — и в доказательство демонстративно потрясла перед остреньким носом Ираиды Павловны кульком, набитым коричневыми лепешками «овсянок».

— Мама, а Люся ругается! — хихикнув в кулачок, поспешил заложить сестру шестилетний Коленька.

— Не выражайся при ребенке, — не отрываясь от дороги, одернул дочь Михаил Матвеевич. Ночью по всей области прошел сильнейший ливень, и глава семейства вел машину предельно аккуратно.

— А конфеты?! Конфеты-то где?! — заполошно причитала Ираида Павловна.

— Не мельтеши, мать. В бардачке твои конфеты. Я их туда еще утром положил, знал, что ты забудешь.

Михаил Матвеевич даже в этом бедламе умудрялся оставаться невозмутимым, спокойным и собранным. Обхватив широкими грубыми ладонями руль, плотно обмотанный синей изолентой, он уверенно вел старенькую «Волгу» по разбитой, точно после бомбежки, загородной дороге. С виду машина была ведро-ведром, но хозяина своего, водителя-механика с тридцатилетним стажем, слушалась беспрекословно. Зеленый рыдван гладенько вписывался даже в самый малый зазор, образовывающийся в плотном потоке автомобилей таких же, как семейство Лехтинен, «умников», решивших «выехать пораньше, пока на трассе никого нет».

На этом семейном празднике жизни Юрка Кашин, чувствовал себя пятым лишним. Поездка длилась всего каких-то двадцать минут, а он уже готов выпрыгнуть на полном ходу на встречную полосу, только бы не слышать противного визгливого голоса мамы-Лехтинен, и придурковатого смеха мелкого Кольки. С того самого момента как, поддавшись Люсиным уговорам, Юрка позволил затащить себя в пахнущий хвойным дезодорантом и крепкими сигаретами салон, его не покидала ощущение, что он кочует с бродячим цирком.

— Господи, а термос-то мы забыли!

— В рюкзаке у меня твой долбаный термос.

— Не выражайся при ребенке!

— Мама, я хочу писяяяять!

— Мишенька, давайте остановимся, Коленьке пописать надо!

Михаил Матвеевич глухо ругнулся себе под нос, но все же остановил «Волгу» у обочины, и, едва лишь супруга с сыном, спустившись по насыпи, скрылись в густом кустарнике, тоже покинул салон. Не обратив на сердитый крик дочери ни малейшего внимания, отец семейства принялся прямо с дороги отливать на выбеленный солнцем щебень. Ничуть не смущаясь проносящихся мимо машин, Лехтинен-старший активно вращал бедрами и даже напевал какой-то спортивный марш. Кажется, «Трус не играет в хоккей», но стопроцентно Юрка уверен не был. Закрытое окно, вкупе с сомнительными вокальными данными Михаила Матвеевича, искажали мелодию до неузнаваемости. К тому же, отнести себя к знатокам советской спортивной песни Юра не мог при всем желании, так как родился спустя три года после развала Союза.

В который раз уже Юрка мысленно ругал себя за то, что послушался Люсю и согласился сопровождать ее придурочное семейство. На словах все выглядело и впрямь неплохо: на пятнадцать минут съездить на кладбище, помянуть бабулю Лехтинен, а потом Михаил Матвеевич забросил бы их прямо к турбазе, где уже с утра жарят шашлыки и пьют пиво однокурсники. И не придется полчаса тащиться от автобусной остановки с набитым доверху рюкзаком. Но, как водится, гладко было на бумаге. Теперь же приходилось стоически терпеть визгливую Ираиду Павловну, беспрестанно жующего «козявки» Коленьку, да тяжело наваливающуюся дневную духоту, от которой уже плохо спасали даже открытые окна.

Кладбище оказалось не просто старым, а по-настоящему древним. Начавшее свое существование несколько веков назад, будучи еще совсем крохотным погостом, за минувшие с той поры столетия оно разрослось и вытянулось, со свойственной смерти ненасытностью поглощая километры и километры холмов, оврагов, полян и густого елового леса. Точно некая мастерица вплела в местный ландшафт многочисленные кресты, создавая свой, непонятный непосвященному взгляду, узор. Причем сделала это столь искусно, что Юрка далеко не сразу осознал, что за окнами уже некоторое время мелькают не только широколапые ели, но и старые деревянные кресты, многие из которых имели сверху дополнительные перекладины «домиком», делающие их похожими на гигантские кормушки для птиц.

Постепенно в пейзаж стали влезать гранитные и мраморные надгробия, более современные и потому привычные. Кладбище поделилось на участки, обнесенные символическими заборами из широких решеток и проржавевших цепей. Каждый покойник огородил свое последнее пристанище, стараясь даже после смерти урвать пару-тройку квадратных метров личной площади. Машина ехала уже несколько минут, а вереница крестов и памятников все тянулась и тянулась. Практически возле каждой могилы сидели люди — родственники и друзья, приехавшие помянуть близкого человека. Уже совсем скоро Кашину стало казаться, что жители всех окрестных городов и сел, и даже быть может соседних областей, вдруг одновременно решили отметить родительский день, собравшись на этом, самом огромном в мире погосте. Потому что в их родном провинциальном городишке просто не могло быть такого количества народа.

— Жуть, правда?

Голос у Люси был мягким и неестественно тихим, но Юрка все равно подпрыгнул на месте. Придавленный мрачным величием старинного кладбища Кашин начисто забыл, что едет в машине не один. Тут же стало понятно, что уже некоторое время, единственным звуком, нарушающим тишину автомобильного салона, было гудение двигателя, да шелест шин по влажному асфальту. Заткнулся даже неугомонный Коленька.

— Каждый раз, когда сюда приезжаем, у меня просто мурашки по коже!

И хотя в машине стояла тяжелая духота, Люся зябко обняла себя за плечи. Неожиданно для себя Юра понял, о чем она говорит. Не веря в разную чертовщину и мистику, считая призраков и зомби бабкиными сказками, он вдруг проникся Люсиным состоянием, и еле сдержался, чтобы не стряхнуть «мурашек», уже забравшихся под его футболку, и активно взбирающихся по позвоночнику, прямо к коротко стриженому затылку. Так получилось, что к своим восемнадцати Кашин никогда не сталкивался со смертью, и относился к ней с иронией. Однако сейчас шутить ему не хотелось абсолютно.

Между тем, зеленая «Волга» свернув с основной дороги на разбитую грунтовку, принялась петлять между пологими холмами, поросшими елками, крестами и памятниками. Несмотря на то, что народу здесь было поменьше, эта часть кладбища выглядела более «обжитой». Почти перестали попадаться сколоченные из бруса замшелые кресты, оградки блестели свежей краской, а насыпи могильных холмов радовали глаз геометрической правильностью. Прилипнув к стеклу носом, Юра с болезненным любопытством разглядывал гнетущую панораму, выхватывая из нее какие-то особенно колоритные моменты. Вот пожилая женщина в черном платке, перетягивающем седые кудри, аккуратно пристраивает искусственный венок возле угловатой плиты из белого мрамора. А вот целая компания молодых людей спортивного телосложения, сидя за столиком возле странного, напоминающего сюрреалистический цветок, памятника, разливает водку по пластиковым стаканам. А это…

Парализованный цепким иррациональным страхом, Юра застыл. Могильщик смотрел прямо на него. Тощий, жилистый детина баскетбольного роста, закинув лопату на плечо, устало вытирал лоб свободной рукой. Юноша готов был поклясться, что он не просто провожает взглядом проезжающую мимо «Волгу», а пристально следит за ним, Кашиным. К счастью, машина вскорости перевалила за холм, оставив жутковатого могильщика позади. Юрка внезапно сообразив, что все это время сидел не дыша, облегченно выпустил воздух из легких.

— Ну, куда ты поехал-то! — всплеснула руками Ираида Павловна. — Здесь налево нужно было!

— Окстись, мать. На первой развилке направо, а потом уже налево все время.

Не сбавляя скорости, Михаил Матвеевич уверенно свернул на правую отворотку, рыжеющую по краям влажно блестящей глиной.

— Да как направо же!? Семь лет сюда ездим, а ты все не запомнишь! Налево, направо, направо, а затем опять лево!

— Цыц говорю. Вот будешь за рулем, и езжай куда хочешь. Тока сперва права получи, — тоном спокойным, но в то же время не оставляющим возможности для пререканий, обрубил глава семейства.

— «Налево-направо-направо», — это в позапрошлом году было, — туманно и как-то невпопад закончил он.

Спорить с мужем Ираида Павловна не стала. Возмущенно-презрительно хмыкнув, она отвернулась к окну, демонстрируя непоколебимость своего мнения. Дальше Лехтинен-старший вел машину в полном молчании. Юрка, хотя его и тяготила тишина, нарушить ее не решился. Так, меся глиняную трассу резиновой обувкой, «Волга» проезжала поворот за поворотом. Стали попадаться встречные машины — отдавшие родительский долг семьи торопились вернуться домой. К жизни.

После второго «налево», дорога выгнулась турецкой саблей, заставив Михаила Матвеевича сбросить скорость до пешеходной. На узком пути встречные машины едва могли разминуться, проходя впритирку друг к другу. Наконец грунтовка перестала вилять и ровной прямой линией побежала вперед, к невысокому холму, на котором… Юра вздрогнул и тряхнул головой, стараясь отогнать наваждение, но нет, зрение его не обманывало. У подножия холма, за который переваливала дорога, маячила длинная фигура могильщика. Того самого. Только лопата теперь не покоилась у него на плече, а была небрежно воткнута в насыпь свежевырытой земли…

— А, штоб тебя, — с досадой ругнулся Михаил Матвеевич. — Такого кругаля дали…

И Кашина «отпустило». Стало понятно, что нет здесь никакой мистики, просто неверно выбранный маршрут вернул их к исходной точке. Мама-Лехтинен не произнесла ни слова, но ее торжествующе вздернутые брови оказались куда как красноречивее. Поравнявшись с могильщиком, Михаил Матвеевич прижал машину к обочине, едва не зацепив крылом кованную оградку ближней могилы, и отстегнул ремень безопасности. Не глядя на супругу бросил:

— Сейчас, у местных аборигенов дорогу спросим…

Поспешно, словно боясь справедливых упреков жены, отец семейства выскочил наружу. Однако Ираида Павловна решила проявить великодушие, ограничившись довольной улыбкой в ссутулившуюся спину мужа.

Переждав, пока мимо проползет похожая на гигантского жука, заляпанная грязью «бэха», Михаил Матвеевич перебежал дорогу. За руку, как со старым знакомым поздоровался с могильщиком. Достав из нагрудного кармана рубашки пачку сигарет, угостил «аборигена» и угостился сам. Следующие несколько минут прошли за активным обсуждением дальнейшего пути. Долговязый землекоп активно загибал руки, видимо изображая нужные повороты, да настойчиво тыкал тлеющей сигаретой в сторону ближайшего холма. Михаил Матвеевич кивал, соглашаясь. Его собеседник сплевывал под ноги, лениво скребя живот ногтями прямо через грязную майку-алкоголичку. К тому моменту, когда высмоленные почти до фильтра «бычки» полетели на землю, Юрка уже весь извелся. Вопреки всему, рациональное объяснения их возвращения не до конца развеяло ореол жути, исходящий от тощаги-могильщика. Находиться с ним рядом было пыткой не меньшей, чем слушать нытье уставшего от дороги Коленьки. Все чудилось Юрке, что нет-нет, да ощупает его липкий, изучающий взгляд. Каждый раз он пытался встретиться с землекопом глазами, и каждый раз неудачно. Верзила смотрел на дорогу, на Михаила Матвеевича, за горизонт, просто себе под ноги. Куда угодно, только не на Кашина. Однако ощущение слежки не проходило. Наконец Лехтинен-старший горячо потряс мосластую руку могильщика и быстро вернулся к машине. Плюхнувшись на сиденье, с места в карьер тронул машину вперед. Даже пристегиваться не стал.

— Ну? — нетерпеливо спросила Ираида Павловна.

Михаил Матвеевич ответил жене торжествующим взглядом.

— Баранки гну! Лопухнулся я, что уж там… но и ты, мать, тоже…

В последовавшей за этим мешанине многочисленных «направо» и «налево», Кашин заблудился окончательно и бесповоротно. А Люськины родители увлеченно обсуждали дорогу, точно действительно были здесь впервые.

— Столько лет сюда мотаемся, а они все дорогу запомнить не могут, — шепнула Люся. — Теперь до самой могилы собачиться будут. Не обращай внимания…

Ее горячее дыхание странным образом разлилось по Юркиному телу, сделав его податливым и мягким, как подтаявший на солнце пластилин.

— Кладбище само по себе здоровенное, да еще и растет постоянно. Тут каждый год какие-то новые дороги появляются. Я сама, если честно, без предков бы нипочем бабушкину могилу не нашла. Извини, что все так затянулось...

Мягкие губы как бы невзначай коснулись Юркиного уха, и юноша поплыл окончательно. Кашин уже давно смирился с тем, что находясь рядом с этой девчонкой полностью теряет волю к сопротивлению. Люсина ладошка украдкой принялась поглаживать его бедро, а у Юрки не было сил, чтобы даже просто попросить ее перестать. Иногда ему казалось, что он ловит в зеркале заднего вида отражение укоризненно поджатых губ Ираиды Павловны… но это было так несущественно, пока к нему льнула мягкая, горячая, пахнущая цветами Люся!

Резко хлопнувшая дверь мгновенно привела Юру в чувство. Он удивленно похлопал глазами, с удивлением осознав, что машина уже давно остановилась, а Михаил Матвеевич даже успел выбраться наружу. На улицу не спеша вылезла и мама-Лехтинен, тут же принявшаяся кудахтать над радостно бесящимся Коленькой. Люська, паскудница, с невинным видом ковырялась в рюкзаке, будто бы это не она только что ласкала Юрку, чуть ли не на глазах у родителей. Жеманно стрельнув глазками, девушка подтолкнула Кашина к выходу и следом за ним сама выбралась из машины.

— Люсенька, термос не забудьте! — крикнула удаляющаяся вслед за мужем Ираида Павловна.

— Да возьму я твой долбаный термос, — под нос буркнула Люся, навьючивая рюкзак на своего молодого человека. — Мертвого достанет, истеричка старая…

— Пошли, — бросила она уже Кашину. — Под ноги смотри, тут спуск крутой. И глаза береги, все этими долбанными елками заросло.

Сказала и тут же ловко шмыгнула между скрещенных лап двух здоровенных елей, в просветах за которыми смутно угадывалась, соштопанная из лоскутов-могил открытая поляна. Кашин забросил рюкзак на плечи и, стараясь следовать обоим советам одновременно, двинулся следом. Острая хвоя приятно кольнула ладони, когда он развел ветки в стороны, выбираясь на глиняный спуск, на котором угадывалась протоптанная посетителями кладбища тропинка. Юркая Люся оказалась уже в самом низу. Привычно лавируя между деревьями, пеньками и могилами, она стремительно догоняла неторопливо бредущих родителей.

Кашин нагнал семейство уже возле самой бабушкиной могилы. Невысокий, по пояс, металлический заборчик, со стилизованными набалдашниками на угловых прутьях, отсекал квадратный участок, выложенный богатой черной плиткой. Солнечные лучи покрытие не отражало, а словно впитывало, отчего казалось, что и сама могила, и небольшой столик с лавочками, парят над бездонной черной ямой. Это выглядело настолько натуралистично, что Юрка, уже перенесший ногу через символический порожек, замешкался, не решаясь опустить ее. Но папаша Лехтинен абсолютно спокойно подправлял пластиковые лилии, а Ираида Павловна буднично вытаскивала из сумки кульки и контейнеры с едой, и никто из них не проваливался в это смолянистую черноту.

— Юрочка, доставайте термос, — позвала Кашина мама-Лехтинен. — Будем бабушку поминать.

Послушно выполнив указания Ираиды Павловны, юноша присел на край скамейки, впервые посмотрев на надгробие. С обрамленной металлическими завитушками фотографии на Юру подозрительно глядела пожилая женщина. Строгое, сухощавое лицо, старательно зачесанные седые волосы, узкие сморщенные губы и под стать им хищный, островатый нос.

— Знакомься, — заметив его взгляд, сказала Люся, — это Нойта Тойвовна, бабка наша.

— Не бабка, а бааа-ааабушка! — назидательно протянул Коленька, засунувший в нос указательный палец чуть ли не по третью фалангу.

— Душевная была женщина! — развязывая пакетики с печеньем и конфетами, сказала Ираида Павловна. — Вот верите — нет, Юрочка, хоть говорят, что свекровь с невесткой, как собака с кошкой, а мы с ней даже не ругались ни разу. Мишенька, скажи?

Михаил Матвеевич, занятый распечатыванием бутылки водки, ограничился коротким кивком. Наконец, терзаемая перочинным ножиком пробка поддалась, и глава семейства плеснул кристально прозрачной жидкости в два пластиковых стакана. Немного поразмыслив, налил на полпальца водки еще в два, и поставил их рядом с Люсей и Юрой.

— Давайте-ка, помянем старушку.

— Не чокаясь! — упреждая, шепнула Люся Кашину.

— Земля пухом… — пробормотала Ираида Павловна.

— Земля пухом… — поддержал ее Михаил Матвеевич, выливая свою порцию на землю рядом с надгробием.

Ираида Павловна привычно закусила водку загодя развернутой карамелькой. Воспользовавшись тем, что внимание родителей отвлечено, Люся быстро опустошила свой стакан. Закашлялась для натуральности, хотя Юрка точно знал — от таких доз Люся даже не морщится. Маленький Коленька увлеченно булькал чаем, размачивая овсяное печенье прямо в крышке от термоса. Кашин еще секунду помешкал — водку он не любил, предпочитая ей светлое пиво, — но, не желая обижать семейство, решил поддержать традицию.

— Земля пухом…

Запрокинув голову, Юрка попытался протолкнуть водку прямо в пищевод, минуя вкусовые рецепторы. Да так и замер, нелепо оттопырив локоть, прижав к губам безвкусный прозрачный пластик. Почти не чувствуя, как по внутренностям разливается обжигающее тепло.

Над ними кружил ворон. Угольно-черный, ширококрылый, без видимых усилий подстраиваясь под потоки ветра, он бесшумно нарезал воздух геометрически правильными кругами, четко над могилой бабушки-Лехтинен. Но вовсе не это заставило Кашина застыть в позе пионера-горниста. А то, что опускаясь все ниже и ниже, птица увеличивалась в размерах. Становилась не просто большой, а какой-то непозволительно громадной.

Тряхнув головой, Кашин наконец-то сбросил оцепенение. Недоверчиво вгляделся в смятый стаканчик в своей ладони, и осторожно, как если бы тот был начинен чем-то взрывоопасным, положил его на краешек стола. В освободившуюся руку тут же улегся бутерброд с колбасой, заботливо подсунутый Ираидой Павловной.

— Закусывайте, Юрочка, закусывайте. На такой жаре, если не закусывать, развезет моментально.

Машинально сунув бутерброд в рот, Юра откусил кусок, чтобы занять себя хоть чем-нибудь. Практически не чувствуя вкуса сырокопченой колбасы прожевал, слушая, как сверху, все ближе и ближе доносится хлопанье крыльев, громкое, как работающие лопасти вертолета. Поднятый ветер зашуршал лежащими на столе пакетиками. Кашин и сам спиной чувствовал, как давят на него плотные потоки нагретого солнцем воздуха. Воздуха, гонимого огромными сильными крыльями. Семейство Лехтинен, между тем, вело себя, как ни в чем не бывало. Будто бы не трепетала от яростных порывов просторная футболка Михаила Матвеевича. Будто Люся не откидывала лезущие в лицо волосы раздраженным жестом. Ираида Павловна манерно отщипывала зубками кусочки сыра от бутерброда. Коленька с усердием размазывал остатки размоченной «овсянки» по кружке. Никому не было дела до гигантской птицы, опускающейся прямо к ним. Один лишь Юра стоял, вцепившись побелевшими пальцами в столешницу, стараясь не думать о том, что поднявшийся ветер уж больно сильно прижимает к земле высокую изумрудную траву, растущую вдоль кладбищенских дорожек.

— Эй, ты в порядке? — будто через вату донесся до него голос Люси.

Юра с удивлением посмотрел на девушку и, наконец-то, проглотил жидкую кашицу, бывшую некогда куском колбасы и хлеба. Он уже собрался заорать, что нет, все совсем не в порядке… но в этот миг, прямо у него за спиной раздалось громкое, требовательное карканье. Сверхъестественным усилием оторвав от столешницы вспотевшие ладони, Кашин обернулся. Он поворачивался медленно-медленно, целую вечность, чувствуя напряжение каждой задействованной в этом привычном процессе мышцы. Так поворачиваются роботы в фантастических фильмах — механически выверено и правильно. И когда дуга в сто восемьдесят градусов завершилась, на ее конце Юрка обнаружил черные глаза, блестящие, точно ониксовые бусинки.

Сжав ограду мощными когтистыми лапами, ворон сидел, слегка наклонившись вперед, с любопытством разглядывая Кашина. Их глаза находились на одном уровне. Только по этому юноша понял, насколько тот огромен. А семейство Лехтинен по-прежнему отказывалось что-либо замечать.

— Мам, плесни Юрке чаю, он чего-то бледный совсем.

— Юрочка, вы в порядке? Юрочка?!

Ворон спрыгнул с оградки. Выпятив широченную грудь, он, покачивая головой в такт шагам, подошел к Кашину. Находясь на земле птица не стала ниже, напротив — горделиво выпрямившийся ворон оказался выше юноши на добрый десяток сантиметров.

— Па, ну я же говорила, что он водку не пьет! Вот нафига ты вечно все по-своему делаешь?

— Юрочка?! Юра?! Юра!?

Глядя в немигающие глаза, похожие на драгоценности в обрамлении черного боа, Кашин видел в них пустоту. Вернее, не просто пустоту, а Пустоту с большой буквы. Бесконечность, которую никогда не смогут заполнить даже миллиарды лет мудрого созидания.

— Да я что, специально что ли? Я ж не думал, что так плохо все!

— Да ты вообще никогда не думаешь!

— Юрочка, вы присядьте!

Ворон склонил тяжелую голову набок, но странным образом, движение это казалось не птичьим, а почти человеческим. Чувствуя, как подгибаются колени, Юра попытался отмахнуться от птицы рукой. Но вместо того, чтобы испуганно отскочить в сторону, ворон каркнул прямо в побледневшее Юркино лицо, обдав волной тухлых запахов, а затем с размаху ударил его прямо в лоб, громадным, похожим на черную торпеду, клювом…

Мир болтало из стороны в сторону. Какое-то обезумевшее божество затолкало реальность в блендер, и включило максимальную скорость, в надежде сотворить из нее нечто единородное. Невозможно было определить, где верх, а где низ, где право, а где лево. Мир подбрасывало, точно телегу на ухабах, и вместе с ним взлетал и падал, больно ударяясь о стенки черепной коробки, Юркин мозг.

— Папа, хорош уже! Не дрова везешь, в самом деле!

— Да я нарочно что ли? Не дорога, а дерьмо какое-то!

— Мам, а папа ругается!

— А чего вы хотели? Вечно тянете кота за яйца! Оставили бы там, сразу бы выпустила… А теперь водить будет, пока…

Кашин через силу приподнял стотонные веки. Перед глазами тут же замаячили размытые амебоподобные кляксы, активно жестикулирующие псевдоподиями и ругающиеся на разные голоса. Поняв, что он все еще находится в передвижном цирке имени Лехтинен, Юрка застонал.

— Тихо там! — голосом Ираиды Павловны заговорила оранжевая клякса, плывущая немного впереди. — Кажется, очнулся…

— Юрчик? Хороший мой, ты как?

Заслонив обзор, над Кашиным склонилось бледно-розовое пятно, из которого постепенно начали проступать зеленые точечки Люсиных глаз. Пятно выпустило тонкий жгутик ложноножки, и осторожно потянулось им к юноше. Зрение все еще не сфокусировалось, но осязание не подвело: Юра почувствовал, как на лоб ему улеглась теплая ладошка Люси, ощутил мягкие подушечки ее пальцев, металл тонкого золотого колечка. Желая спросить, что же с ним произошло, Кашин разлепил спекшиеся губы, но лишь промычал нечто нечленораздельное.

— Все хорошо, маленький мой, все хорошо! — бледно-розовое пятно, уже почти полностью приняло формы Люсиного лица. — Ты не шевелись, сейчас все пройдет.

— Что со мной случилось? — через силу прохрипел Юра.

— Это солнечный удар, Юрочка, — ответила девушка. — Очень неприятная штука! Голова будет болеть — немилосердно! Еще и температура повысится… Вернее, уже повысилась. Очень, очень неприятная штука!

С каждым словом, произнесенным этим необоснованно жизнерадостным голосом, Юре стремительно становилось хуже. К головокружению и потерянности в пространстве, прибавились тошнота, боль в мышцах и внутренний жар. Кашин попытался приподняться, чтобы поудобнее устроить свое ноющее тело на сиденье, но лишь беспомощно заерзал на месте. Он ощущал себя гусеницей. Подмышки ему тут же заползли Люсины руки, с неожиданной силой вздернувшие его вверх, будто вырывая из трясины.

— Во-от так, мой маленький! Так удобно?

Кивнув, Юра поспешно высунул голову в раскрытое окно. Блевать в салоне не хотелось, но переносить эту жуткую смесь пота, духов, хвойного дезодоранта и страха он уже просто не мог. В этот же момент «Волгу» сильно подбросило на ухабе, и Юрка ощутимо треснулся затылком о верхнюю раму.

— Папа, ну пипец! — тут же заголосила Люся.

— Мишенька, правда, веди аккуратнее.

— Не нравится, ведите сами! — огрызнулся отец семейства, в досаде хлопнув ладонями по рулю. — Не папа хреновый — дорога хреновая!

Странным образом от удара в затылок картинка прояснилась. Размытые пятна наконец-то приняли устойчивые формы, перестали прыгать перед глазами. Кашин наконец-то смог рассмотреть, где они едут. Судя по замшелым крестам и неухоженным могилам, по бурелому и разросшимся мрачным елям, они вновь въехали на территорию старого кладбища. Значит совсем скоро приедут домой. Да, скорее бы домой. На турбазу Юрке уже не хотелось.

Не до конца опущенное стекло давило в подбородок, но удерживать голову сил не было. Ветер немного остужал кожу на лице, приводя в чувство, отрезвляя, выдувая через уши плавающую в мозгу муть. Когда «Волга» набирала скорость, — например, съезжая с горки, — картинка смазывалась, превращаясь в мельтешение черных полос и солнечных просветов между ними. Именно по просветам, становящимся все уже и тоньше, Юра понял, что на улице вечереет. Пересилив себя, он вновь нырнул в мешанину запахов душного салона.

— А сколько сейчас времени? — с трудом сфокусировавшись на Люсе, спросил он.

— Много.

Не дождавшись, пока Люся созреет для нормального ответа, Юра попытался достать мобильный телефон, чтобы посмотреть самостоятельно, но ослабевшие пальцы не совладали с карманами узких джинсов. Машина катилась по грунтовой дороге, то падая вниз на манер «русских горок», то по-черепашьи вползая в гору. Под пальцами Михаила Матвеевича скрипела намотанная на руль изолента. Посвистывал летящий навстречу «Волге» ветер. Дребезжала подвеска. За окном проносились кривые деревья и заваливающиеся кресты.

Наконец Ираида Павловна повернулась, и нацелившись в Кашина своим острым носом, сказала:

— Понимаете, Юрочка, мы немного… э-э-э… заблудились. Да, заблудились.

— Да, похоже, где-то не там свернули, — поддержал супругу Михаил Матвеевич.

Глупо поморгав, Юра сказал первое, что пришло в голову:

— Ну, так поверните обратно.

Раздраженно фыркнула Люся. Маленький Коля гнусно хихикнул. Тяжело вздохнул Лехтинен-старший.

— Понимаешь, Юрка, какое дело, — начал он. — Я уже поворачивал.

— Поворачивали?

— Ага. Часа три назад. Когда понял, что заблудились — сразу повернул.

Удивленный Юра, ища поддержки, перевел взгляд на Люсю, но та отвернулась к окну, демонстративно не обращая внимания на Кашина.

— А сколько я уже… — во рту внезапно стало вязко, точно он разом съел килограмм черноплодной рябины. — Сколько я без сознания?

Долгое время ему никто не отвечал. Затем Колька, старательно загибавший перемазанные козявками пальцы, радостно воскликнул:

— Восемь!

— Чего восемь, — глупо переспросил Кашин.

— Восемь часов, Юрочка. Вы восемь часов не приходили в себя, — подсказала мама-Лехтинен. — Мы уж думали — все…

— А ты бы и рада была? — со злостью крикнула Люся.

— А ну замолчи немедленно! — в голосе Михаила Матвеевича прорезалось-таки раздражение. — Как язык-то повернулся? На мать!

— Да пошла она! Оба идите! Я говорила — надо было сразу оставлять, а вы…

От криков и напряжения, в голове Юрки щелкнуло. По лбу побежало что-то горячее и мокрое. Преодолевая слабость, он коснулся лица пальцами, поднеся их к глазам. По подушечкам, глубоко въевшись в отпечатки, точно краска на процедуре дактилоскопии, расплылась кровь. Липкая. Свежая.

— Кровь… — заворожено прошептал Кашин. — Откуда у меня кровь?

Вопли и взаимные обвинения внезапно стихли.

— Из носа, — неуверенно ответила Люся. — Ты когда в обморок грохнулся, у тебя из носа кровь побежала. Давление, наверное.

— Господи, да сколько можно уже врать!?

Перегнувшись через сиденье, Ираида Павловна злобно зашипела на дочь.

— Что ж ты за дрянь такая, а? Парню осталось всего ничего, а ты все паинькой прикидываешься! Скажи уже! Ну?

Не дождавшись ответа от внезапно умолкшей Люси, похлопала Юру по колену и доверительно сообщила:

— Это вас Хугинн клюнул, Юрочка. Вы не переживайте, уж если он кого клюнул, значит все — конец. Это папа у нас дурак — дураком, все думает судьбу обойти. На зеленой своей развалюхе обогнать. Не переживайте. Скоро все закончится.

— Скорее, чем ты думаешь, — Люся прервала мать, кивнув в сторону лобового стекла.

— М-да-а-а… — с тоской в голосе протянул папа-Лехтинен. — Кажись приехали.

И Юркин взгляд потянулся туда же, куда кивнула хмурая Люся. Туда, через опущенные плечи мамы и папы Лехтинен, через заляпанное грязью и глиной лобовое стекло, через бесконечно длинный зеленый капот, под которым устало переводил дух натруженный мотор. Туда, где посреди двух высоких валов рассыпчатой свежей земли стоял он. Тот самый мосластый высокий могильщик, в растянутой майке алкоголичке, бывшей некогда белой.

— Не выпустила, ведьма старая, — прошептал Михаил Матвеевич.

— Мишенька, нельзя так… это же мама твоя все-таки, — укорила мужа Ираида Павловна.

Тот лишь кивнул, поджав губы, рывком распахнул дверь и выбрался наружу. Точно по команде, могильщик закинул лопату через плечи, свесив руки по обе стороны черенка. Он был похож на тощее пугало, выставленное в поле, чтобы пугать ворон. Вот только вороны его не слишком то боялись. Гигантская черная туша Хугинна аккуратно спланировала с неба, встав рядом с могильщиком. Долговязый, словно только этого и ждал, поднял правую руку, приложил два пальца к виску, по-приятельски козырнув Кашину.

И ушел.

Просто развернулся и пошел прочь. Рядом с ним вспарывая глину мощными когтями, вышагивал Хугинн. Сложенные за спиной крылья напоминали полы черного фрака, по прихоти модельера сделанного из вороньих перьев. Фигурки человека и птицы все удалялись и удалялись, пока не стали совсем крохотными. Тогда ворон подпрыгнул вверх, на лету ловко сцапав могильщика лапами за плечи, и взмыв в закатное небо, быстро скрылся за тонким лезвием горизонта. Хотя последнее Кашину вполне могло показаться. Не понимая, где явь, а где последствия солнечного удара, Юра не сразу почувствовал, как чьи-то сильные руки выволокли его безвольное тело из машины.

— За ноги берите, — прохрипел над самым ухом голос Михаила Матвеевича. — Тяжелый мальчишка… Спортсмен, что ли?

— Спортсмен, — пропыхтела Люся, откуда-то снизу, после чего ноги Кашина взметнулись вверх, и тело обрело приятную, легкую невесомость. — Нападающий университетской баскетбольной команды.

Дернув ногами, Юра попытался вырваться из крепких рук.

— Ах тыж сволочь! — ругнулась Люся. — Мам, помоги! Он мне сейчас весь топик перепачкает!

— Мам, а Люся…

— Коля, закрой рот! — неожиданно резко перебила сына Ираида Павловна.

После чего в Юркину ногу вцепилась еще одна пара рук, окончательно лишив его возможности сопротивляться.

— Ну, чего встали, клуши? Поволокли уже… — скомандовал Лехтинен-старший.

Земляные холмы поплыли навстречу Кашину. В затылок Юрке упиралось круглое пузо Михаила Матвеевича. Кашину хотелось попросить его остановиться, не делать того, что бы они там не задумали… однако не мог оторвать взгляда от приближающейся разрытой могилы. В том, что это не свежая, а раскопанная старая могила, сомневаться не приходилось.

Земляные валы рассыпались обширно, но все же недостаточно широко, чтобы скрыть оградку, с узнаваемыми набалдашниками, на угловых прутьях. Тут и там, будто чешуя неведомого монстра, из земли выпирала матово-черная плитка, безжалостно расколотая лезвием лопаты. С каждым шагом, которого он не делал, Кашину все лучше становился виден жадно распахнутый зев глубокой ямы, расположившийся между двумя земляными холмами, как рот между толстых щек. Изголовье вскрытой могилы венчало черное надгробие, с которого в предвкушении скалила длинные желтые зубы фотография Нойты Тойвовны Лехтинен.

Исчезла благообразная старушка, с зализанными седыми волосами. Вместо нее Кашину недобро улыбалась всклокоченная ведьма с бездонными провалами пустых глазниц. И, наконец поняв, что сейчас будет, Юра закричал, что было мочи, изогнулся всем телом, стараясь вырваться, выскользнуть, отбиться. Вскрикнула от боли предательница Люся, когда в плечо ей угодила рифленая подошва кроссовка. Растерянно охнул Михаил Матвеевич, не ожидавший удара затылком. Взволнованно заверещал мерзавец Коленька.

Но было уже поздно.

Семейство Лехтинен, подобно воинам, тараном высаживающим ворота вражеского замка, с разбегу влетели на земляной холм. На секунду Юра завис над ямой. Всего на секунду. И этого времени хватило ему, чтобы увидеть…

… что яма не имеет конца, она тянется вниз, насколько хватает взгляда, и даже солнечные лучи бессильно умирают, так и не достигнув ее дна...

Чтобы почувствовать…

… что под мягким запахом свежей сырой земли прячется гниль и тухлятина, как запах пота прячется под химическими ароматизаторами дезодоранта…

Чтобы услышать…

… как где-то на дне, в самом низу, воет рыщущая во тьме ведьма с вытекшими глазами, воет и визгливо хохочет в радостном ожидании…

Попытавшись остановить неминуемое падение, Кашин широко раскинул руки и ноги, в надежде зацепиться за могильные стены. Но внезапно понял, что расстояние между ними исчисляется десятками, сотнями, тысячами километров, и никак не достать, и никак не удержаться. И будто это понимание обрезало последнюю ниточку, чудом державшую его в воздухе, Юра рухнул прямо в беспросветную тьму. Навстречу безумному смеху и голодным всхлипам.

Некоторое время семейство Лехтинен переводило дух, старательно не замечая полных ужаса криков, несущихся из-под земли. Упершись ладонями в колени, Михаил Матвеевич шумно дышал, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Его дочь с сожалением разглядывала земляной отпечаток кроссовка на своем белоснежном топике.

— Ох, как же меня это утомляет, — устало прикрыла глаза Ираида Павловна. — Ненавижу родительский день.

— Так надо было дома остаться, и не ехать никуда?! — внезапно вскинулась Люся. — Чего мы сюда каждый год приезжаем? Скоро ни одного нормального пацана в городе не останется — всех бабке скормим!

— Не бабке, а баа-бушке! — встрял Коленька.

— Ага, не ехать… — глазки Ираиды Павловны испуганно забегали. — Спасибо, один раз уже попробовали.

— Не спорь с матерью! — пресекая попытки дальнейших споров, отрезал Михаил Матвеевич. — Ты тогда еще младше Коленьки была, совсем ни шиша не помнишь. Нельзя не ездить… нельзя. А и не брать их если, что тогда? Кого бабке оставлять будем? Тебя? Маму? Или может Кольку ей сбросим? На кого Хуннин укажет, а?

Не решаясь спорить с отцом, Люся спрятала глаза. И все же, стараясь оставить последнее слово за собой, раздраженно бросила:

— И стоило тогда комедию ломать? Сразу бы его бабке отдали, так уже бы сто раз назад вернуться успели.

— А вдруг бы в этот раз не взяла? — отрешенно пробормотал Михаил Матвеевич. — Нельзя сразу… Не по-божески как-то.

— А держать детей в душной машине на такой жаре — это по-божески? Меня, между прочим, на турбазе заждались уже наверное!

— Да кому ты там нужна, шалава крашенная? — по-взрослому зло съехидничал Коленька.

— Ах ты, ублюдок мелкий!

Люся удивленно округлила глаза и попыталась отвесить младшему брату подзатыльник, но тот проворно перехватил руку, с неожиданной силой отведя ее в сторону. Глядя прямо в глаза девушке в два раза выше и больше его самого, он предостерегающе покачал головой, и Люся, вывернув покрасневшее запястье из стальных пальцев маленького мальчика, поспешно отошла в сторону. Коленька проводил ее тяжелым взглядом, в котором еле видной искоркой мерцала победная ухмылка. Убедившись, что повторной атаки на его голову не предвидится, он вперевалочку подбежал к матери, дернул ее за руку и противно загундосил:

— Ма-а-ам, я пися-а-ать хо-чу-у-у!

— Пап, поехали уже… — согласилась Люся, потирая запястье.

— Да, Мишенька, правда, поехали домой, а?

Стоящий на краю могилы Михаил Матвеевич встрепенулся, услыхав свое имя.

— И то верно. Старую проведали, можно и домой. Давайте-ка, раньше начнем — раньше закончим… раньше дома будем.

Сбросив с себя гипнотическое оцепенение, навеянное бездонной земляной ямой, он подошел к багажнику «Волги» и вынул оттуда большую лопату с широким лезвием. Следом на свет появились две лопаты поменьше — для женщин. Последним из багажника был извлечен небольшой металлический совок на длинной ручке. Маленький Коленька очень любил чувствовать себя частью большого семейного дела.

------

Я алкоголик, так уж вышло. И я хочу поделиться своей историей.

Чуть младше тридцати, пролетарий, но не нищеброд и не бич, просто безудержен в этом плане. Живу, точнее жил, обычной жизнью, и для многих своих знакомых теперь считаюсь трезвенником — вскоре вы поймете, почему.

В этой истории не будет мистики в обычном ее понимании, только самая что ни на есть правда жизни. Был у меня знакомый наркоман, удивительной выдержки человек, травился всем, чем только можно, на чем только не сидел. Угорал с нас, алкашей — мол, что вам пить-то мешает? Бухайте себе в радость, а то все капельников зовете, кодируетесь, страдаете какой-то херней. Как дети, ей-богу. Пока сам не допился до белочки.

Пропущу процесс вхождения в запой, его разгар и кульминацию, перейдем сразу к выходу.

Когда ты к этому придешь, а ты придешь, если встанешь на мой путь — тебя там встретит масса неприятных огорчений. Это будет не то похмелье, к которому ты привык, нет, головной болью ты не отделаешься. Не буду перечислять все прелести, скажу сразу: бойся бессонницы. Спи любой ценой, через силу, через не могу, таблетками закидывайся, ворочайся ночами, чтоб хоть урывками час из восьми тревожного сна набрать, только спи. Иначе примерно на третьи сутки без сна к тебе придет алкогольный психоз.

У меня это было после месяца запоя: 0,7 — 1 литр водки в сутки. Я в отпуске был, имел право. В какой-то момент водка лезть перестала, никакими таблетками я не озаботился, смело решил выходить «на сухую», слабоумие и отвага же.

И на третьи сутки бессонницы мне заиграло радио из утреннего душа. Несли какую-то пургу, но между разговорами вместе с водой лилась шикарнейшая музыка. Я б вот честно, диктофон схватил и записывал, если б не был в твердом уме и не понимал, что это глюк. Мне от происходящего смешно было, никакого страха, никакой тревоги. Ну допился до радио из душа, проза жизни же.

А состояние физическое было крайне печальное на тот момент — ползал от компа к дивану, баклаху с водой обновлял периодически, ведро блевотное менял. Так вот день мой и прошел. К вечеру откуда-то нитки в зубах появились, то ли шерсть кошачья (у меня есть кот, да). Ковырял с завидным упорством. А к ночи появились и голоса.

Я все еще скептически относился, послал все эти игры разума нахер, в одеялко закопался в надежде таки уснуть. Вот только вышло все по-другому.

Я не обладаю ни талантом литературным все расписывать, ни тем более желанием, поэтому просто перейду к конкретным советам на подобный случай жизни.

В ванную, туалет и на кухню — ни ногой, особенно на звук капающей воды. Ссы в кровать или на пол, водой заранее озаботься. Поверь, так будет лучше.

Женский голос будет петь из кухни или коридора, приятный — не подпевай ни в коем случае. Если у тебя есть домашнее животное, их у тебя теперь минимум два, но настоящее из них только одно. У меня был кот. Лже-кот отличался от основного тем, что сам ко мне не шел, только садился рядом и пристально смотрел, ждал, когда позову. НЕ НАДО ЭТОГО ДЕЛАТЬ. Еще с ним поговорить можно было, отвечал он мыслями в твоей голове, но не твоими. Этого тоже делать НЕ НАДО.

Никаких зеркал ночью. И в окна на улицу тоже не смотри.

Свет лучше оставить, но иногда — обязательно надо выключить (ты поймешь), причем весь, включая каждый сраный светодиод. Мобилой в темноту НЕ СВЕТИТЬ.

Не разговаривай с теми, кто к тебе приходит, сразу спрашивай имя. Не стесняйся матом крыть. Одеялко — твоя защита, не надо из под него лишний раз ночью вылезать, особенно с открытыми глазами. Скукожься под ним, закрой глаза, заткни уши, спрячься в себя, ничего хорошего тебя снаружи не ждет.

Я не следовал этим советам, по результатам остался почти слепой (выковыривал ножом глаза, один удалось спасти), с разодранными запястьями (та еще красота), глухой на одно ухо (ручкой проткнул, уж больно нехорошее мне в него говорили) и разгрызенными в клочья губами.

Теперь не пью.

В общем, не бухайте, пацаны.

Автор: Nirvana77

Эта история из моего далекого детства. События происходили во времена Советского союза, мои родители и, соответственно, я поехали на север (как тогда говорили «за длинным рублем»). Мне на тот момент было около 5 лет. Почему-то отца определили в маленький поселок (если кому интересно, то называется он Овгорт), с одной стороны которого был кедровый лес, а с другой — река. Нашей семье дали небольшой домик на краю села, прям около самого леса.

Рядом с нами по соседству жила семья, состоящая из одинокой женщины и двух ее дочерей, младшая из которых была старше меня на год, ее звали Ира. С ней-то я и подружилась. Мы играли в обычные детские игры, и Ира частенько мне хвасталась, что у нее растет коса. Ну растет и растет, волосы у нее были короткие, так что там до косы было, как до Китая раком, и я втайне надеялась, что моя коса вырастет быстрее.

Моя мама тоже пыталась общаться с Ириной мамой (ее звали тетя Тамара), все-таки соседи, тем более наш и ее дома стояли на отшибе. И хотя тетя Тамара была крайне необщительной, в тот вечер они с моей мамой решили куда-то сходить, а с собой взяли меня и Иру. Куда мы тогда ходили, я не помню, может, просто вечером гуляли, может, в магазин зашли. Когда мы возвращались обратно, наши мамы шли впереди, а мы с Ирой где-то на 5 метров сзади. Было уже темно, мы подходили к нашим домам, и Ира опять завела разговор про свою косу. Она мне сказала:

— Мама говорит, что у меня коса растет. Хочешь, я покажу?

— Покажи, — согласилась я.

И тут она берет мою руку и кладет ее себе на левое плечо... Так как было тепло, мы с ней были одеты в легкие сарафаны, и моя рука легла на голое Иркино плечо, вернее на то, что у нее росло из плеча. У нее на плече был кожаный вырост конусообразной формы, высотой примерно 8-10 см, он был как бы частью Иркиного тела. Мне не было страшно, я просто удивилась, косу я себе явно не так представляла. Я отдернула руку и спросила:

— Что это такое?

— Коса. Не бойся, возьмись за нее, — сказала мне она.

Я протянула руку и взялась за ее «косу». Кожаный вырост был достаточно твердым и теплым на ощупь, он немного пульсировал. В тот момент, когда я обхватила его своей рукой, небо и все вокруг охватила яркая вспышка, как от молнии. Но небо было чистым, и на нем не было ни туч, ни облаков.

Моя мама тоже удивилась этой вспышке и спросила:

— Ой, что это?

— Да это коса, — ответила ей тетя Тамара и как-то нервно на нас оглянулась.

— А, понятно, — уже как-то равнодушно сказала мама.

Увидев спокойную реакцию своей мамы, я решила, что тут нет ничего необычного, что такая «коса» может быть и у меня.

Окончательно осмелев, я спросила Иру:

— А можно еще разок?

— Давай, — разрешила Ирка. И я снова обхватила рукой этот странный вырост, и снова яркая вспышка озарила все вокруг.

Сразу после этого Ира убрала мою руку со своего плеча и сказала:

— Хватит, а то мама будет ругаться.

— А как сделать, чтобы у меня тоже такая коса выросла? — спросила я ее. На тот момент я очень хотела, чтобы у меня тоже была такая штука.

— Не знаю, — ответила мне Ира.

Мы подошли к нашим домам, надо было прощаться. Ира с тетей Тамарой пошли к себе домой, а мы с мамой к себе.

На следующий день, прям с утра, я у мамы начала спрашивать про эту «косу». Как оказалось, мама не помнила ничего, что происходило вечером. Она не помнила ни эти странные вспышки, ни разговоры про «косу». Помнила только то, что гуляли вечером и потом пришли домой. Все, больше ничего.

На улице, когда мы гуляли с Ирой, я только и делала, что смотрела на ее плечо. Но это было абсолютно обычное плечо, на котором не было и намека на какие-то выросты. Я ее попросила опять показать мне эту косу, на что она уклончиво ответила: «Потом». И сколько раз я ее потом не просила и при свете, и в темноте показать эту «косу», она мне всегда говорила потом, в другой раз, не сейчас и т.д. Так она мне больше эту косу и не показала. А через пару лет мы уехали оттуда.

Но это не единственный странный случай, связанный с Ирой и ее семьей. Как-то пришла я к Ире во двор играть, а ее старшая сестра со своей подругой играют в странную игру. Они заходят в деревянный туалет на улице (ну, самый обычный туалет с дыркой в полу), но уже не выходят из него, а приходят во двор откуда-то с улицы. И так было несколько раз, они заходили в туалет и пропадали там, потом возвращались во двор и снова шли в туалет. Мне тоже предложили. Старшая Ирина сестра завела меня в этот туалет и сказала:

— Вот стой здесь и считай до 10. Как досчитаешь, окажешься на поле.

Но мне стало страшно оставаться одной в туалете, да и до 10 я еще не очень хорошо умела считать, поэтому я отказалась.

Прошло уже много лет, я взрослая женщина, сама уже мама, а все эти события помню очень хорошо. И понимаю, что мне повезло прикоснуться к чему-то тайному и загадочному, но, в силу своей детской наивности, я все восприняла как нечто обыденное. Не было ни страха, ни ужаса, просто детское любопытство.

Автор: Андрей Таран

Стылая морось повисла в воздухе, солнце прилипло к небу блеклой соплёй. Кузьма Игнатьич прицелился в него здоровым глазом — не тем, что в паутине багровых шрамов и давно помутнел, а тем, что ещё различает свет и зыбкие силуэты. Тоже не телескоп, но в его годы плакаться — только бога гневить.

— Что впялился, сват? — рокотнуло сзади, и под сопливую мокроту выбрался Сява. — Никак архангелов с трубами караулишь? Неужто запаздывают?

Кузьма Игнатьич скривился, будто от кислого: тьфу ты, господи, достался сожитель! Помирать соберёшься — в гробу полежать не даст. Несуразный человек, одно слово: финтифлюй! Вот, скажем, голос: зычный, рокочущий, глаз прижмуришь — чистый Левитан; а взглянешь: сморчок жёваный, одна суета. Или, к примеру, имечко взять. Посмеялся родитель, записал в метрику: «Сила Григорьич Сявкин». Ну какой он «сила»? Ясное дело, деревенские пацаны вмиг перекрестили, сделался он «СиСя». До пенсии в дурачках проходил, а нынче, поближе к смерти, до «Сявы» дорос.

И вот ведь какая пакость: были у них в деревне мужики и здоровые, и умные, и с руками золотыми. Кто в колхозе работал, кто в города подался. Все перемёрли. А в живых застряли только непутёвый Сява и он, Кузьма-инвалид. Отчего такое получается? Ещё Марфа Битюгова небо коптит, да Степановна… только эта который год без ума и неходячая, стало быть, к покойничкам поближе будет, чем к живым. Ну и Яшка-дурачок, сосланный к старикам городскими родственниками. Всё, что осталось от деревни.

Кузьма Игнатьич ещё разок глянул в прохудившиеся небеса, смахнул мутную слезу. По спине разгулялся чёртов радикулит, драл кости ржавой пилой. Боль ходила пляшущей девкой, не было от неё спасения. Огненные молнии стреляли вниз, в каличное колено, и тогда сохлая нога подворачивалась, норовя уронить хозяина в липкую грязь. Если б не костыль, хлебать Кузьме холодную жижу.

— Не, — вздохнул старик, слушаясь боли, — не развиднеется. Неделю лупит, зараза, и никакого тебе перекура. Так мыслю, что с обеда сызнова зарядит в полную силу.

— Так а я про что? — засуетился неугомонный Сява. — В эдакое мракобесие сам бог велел! Давай, Кузьма, расчехляй агрегат! Бражка созрела, дождь опять же, чего думать? Я покудова дровишек соображу.

Старик припал на костыль и покрутил головой: вот ведь человек — одна самогонка на уме!

— Кладбище надо проверить, в ямы глянуть. Не ровен час, преставится кто. Хоть я, хоть Степановна. Ежели заготовленные могилки залило, как новые копать будем? Или ты, к примеру, согласный в жижу лечь?

— А чего сразу я? — обиделся Сява. — Я, может, не тороплюсь вовсе. Я, может, пенсию за позапрошлый месяц не получил.

Кузьма Игнатьич хмыкнул, и боль, словно почуяв, что хозяин сжился с нею, притерпелся, воткнулась в спину раскалённым прутом.

— Ох ты ж, фашистская засада!

Старик не сел — упал — на мокрую лавчонку. В глазах зарябило, взметнулись рыжие мухи. С ушами вовсе случилось непотребство — будто издали, из страшного детства, заиграл весёлый марш, с каким немец входил в деревню. Тотчас вспомнилось: солдатня на трёх грузовиках, над мотоциклетной коляской сытая морда офицера, позади бронетранспортёр с пулемётом. Всерьёз заходили, по-хозяйски. Оцепили деревню и давай по дворам шнырять. Поначалу бабы кинулись прятать скотину, да только эти явились не мародёрить. Как принялись народ к церквушке гнать, тут уж стало не до курей. Он, пацанёнок, через окошко в огороды нырнул и добежал почти до леса. Только немец тогда без собак не ездил…

Кузьма Игнатьич мазнул ладонью по лицу, прогоняя старые картинки.

— Ладно, Сява, твоя взяла. Тащи дрова к сараю, он повыше стоит, посуше, там и раскурбаним под вечер.

Сам решил стукнуться в «бабий терем»: что-то соседки на улицу не выглядывают. Может, и впрямь померли? Не накаркать бы.

Застрявшие в деревне старики обосновались в двух ближних домах. В том, что поменьше — Кузьма с Сявой, во втором — Марфа Битюгова со Степановной и Яшка-дурачок. Забор между дворами разобрали, пожгли в печах. Старики бродили по пустующим хозяйствам, несли в дом путное, ломали чужую мебель на растопку. Марфа готовила, обстирывала. В огородике колупались по очереди. Блаженный парнишка помогал с недвижной старухой: с боку на бок ворочал, держал, пока постелю меняют, таскал горшки на задний двор. Заодно коровёнку Маруську на луг гонял.

Прижились как-то. По нынешним годам отдельные хозяйства им не вытянуть, а так вроде ладно получилось, старческим колхозом. Одна беда: дома стояли в низине, как непогода — заливало их чуть не по окна. А в другие перебираться уж ни сил, ни охоты не было.

Вот и нынче расплескалось между Кузьмой Игнатьичем и «бабьим теремом» чвакающее бездонье. До крыльца едва добрёл, костылём дорожку щупая, а и там не передохнуть: ступени скрылись под мутной жижей, дверь в зелёных кляксах.

Старик толкнулся и ступил в сени вместе с хлюпнувшей волной.

— Есть кто живой?

В доме оказалось погано, хуже, чем думалось снаружи. Тухлая вода забралась внутрь, стояла в комнатах по щиколотку. Печь выхолодилась. Старый кот Васька шипел не то с чердака, не то с крыши. На разобранной кровати в обнимку замерли перепуганные бабы. Неодетые, расхристанные, в застиранных сорочках. На Кузьму Игнатьича вперились невидящими глазами, вроде как не признали.

— Степановна, Марфа, вы это чего? Никак безносую углядели?

На звук Битюгова переполошилась, застрясла головой, с ходу кинулась в слезу:

— Игнатьич, да что ж это деется-то?! Это ж такая страсть! Как сердце-то выдержало?..

Из бабьих воплей выходило, что беда случилась с Яшкой. Ночевал дурачок как всегда, на полу у печки, раскинув поперёк комнаты тюфяк да сунув драный тулуп под голову. Ложился в сухое и заснул крепко, с храпом и присвистом. А поутру Марфу разбудило мычание. Степановна, выкатив ошалелые глаза, тянула на одной ноте и тыкала дрожащим пальцем в дурака. Тот раскинулся в зловонной жиже, утопив лицо, и лишь вихрастый затылок торчал над водой болотной кочкой. Битюгова закрестилась мелко и собралась уже орать, как Яшка шелохнулся, встал на карачки и глянул на баб.

— А лица-то нету! — божилась Марфа, вцепившись в рукав стариковой телогрейки. — Как стёрло всю личность! Ни рта, ни носа, ни глаз — а зыркает, в самую душу подглядывает! Я аж обмерла, а этот пождал-пождал и вон выскочил. В сарае завозился. Глянула в окошко — погнал Марусеньку нашу…

— Так может, и не было ничего? — кинулся в уговоры Кузьма Игнатьич, выдираясь из бабьей хватки. — Мало ли какая напасть со сна привидится. Вон, Сява, каждый-третий день чертей пересчитывает.

Битюгова на резоны не поддалась.

— Истинный крест, не померещилось мне! Что я, Яшкину рожу не распознаю? Да только нету теперича блаженного нашего, сожрал упырь болотный и в него же перекинулся!

Кузьма Игнатьич крякнул с досады. Эх, горе! По всему выходило, что двинулась баба, подравняла её жизнь со Степановной и Яшкой-дурачком. И остался в их колхозе он один при голове, да ещё Сява-шалапут сойдёт за половинку, если не наливать. На полтора работника трое обузных. Как теперь выкарабкиваться?

Рыхлая Степановна, блуждая мутным глазом, забормотала вдруг:

— Смертушка, милая, прибери меня! Смертушка, родненькая, торопись скорее!..

— Святой Николай-заступник, — ахнула Битюгова, — заговорила! Шесть годочков молчала — и заговорила!

Кузьма Игнатьич попятился. Что за день сегодня такой?!

— Вот что, — сказал сурово, только бы страхи превозмочь, — схожу на околицу. Маруську проведаю, заодно полюбуюсь на пастуха нашего.

И не слушая Марфины причитанья, захромал из избы.

Легко сказать — «схожу». Путь до коровьего выпаса неблизкий, с костылём и по сухой погоде ковылять полчаса, а нынче, когда стылое месиво по колено, да ещё треклятый радикулит крутит в бараний рог… Кузьма Игнатьич огляделся: не видать ли соседушки? Сява, может, мужичонка никчёмный, но компанейский и на помощь отзывчивый. В дороге пособит, разговором отвлечёт. Опять же, застращали полоумные бабы — а ну как правда? — сердце ворочается с тревогой, боязно одному с безликим Яшкой встречаться.

Но Сява, по извечной своей привычке, в нужный момент запропал.

Кузьма Игнатьич вздохнул и захромал вдоль улицы. Ступал едва-едва, опасаясь, что поедет нога по мокрому, растянется он в грязи, а подняться не сумеет. То-то будет защитничек! Кирза, хоть и старая, воду не пускала, оставалось только не начерпать через голенища. «Оттого и не тороплюсь, — уговаривал себя старик, — лучше медленно, да лучше; всяк вернее выйдет…», но изнутри чуял: не распутица виною, и даже не покалеченное колено, а один лишь утробный желчный страх.

Кузьма Игнатьич ковылял по единственной деревенской улице и изумлялся сквозь поганую трясучку. Всю жизнь знал, что мальцом отбоялся своё, с запасом, а вот на тебе!

Когда немец пришёл их жечь, пострелёнку Кузьке только-только исполнилось восемь. Мать, не растерявшись, толкнула его в огороды и крикнула: тикай! Шустрый мальчонка метнулся ветром и добрался аж до лесной опушки, но натасканные псы догнали, сбили с ног, вцепились. Жаркие челюсти сомкнулись на плече, на руках, на правом колене; хрустнула кость. Он заголосил, перекрыв собачий рык, но конопатый солдат равнодушно забрал его у псов, отволок к церкви и швырнул внутрь. Мать подхватила, прижала к груди, зашептала-запричитала… И почти сразу потянуло дымом.

Старик обмер, вспоминая. Ну конечно! тогда тоже хлынул дождь! и подпалённая с разных концов церквушка, не сумев превратиться в костёр, стала огромной коптильней. Горклый чёрный дым заклубился под божьими сводами; люди кричали, корчились и задыхались в нём, а со стен, сложив тонкие пальцы в благословениях, взирали печальные святые. Мамка его, забившись со стонущим Кузей за алтарь, ногтями выцарапала межбрёвенную паклю и к тонкой щели прижала лицо сына.

Он, переломанный мальчишка, сумел вдохнуть.

Он дышал, когда по стенам пробежали голубые язычки пламени, прижарили его лицо к дереву и спекли глаз.

Он дышал, чувствуя, как омертвели тёплые мамины руки и навек пригнули к земле его плечи.

Он дышал, пока ворвавшиеся в деревню партизаны раскидывали чадящие брёвна.

Он дышал, когда хоронили деревню.

Что нынче может его испугать?

Кузьма Игнатьич зажмурился, пряча слёзы. Как так вышло, что он знал тот день поминутно, прожил с эдакой жутью семьдесят лет, а про дождь запамятовал? Отчего такое получается? Выходит, не за просто так спасся тогда мальчонка Кузька, а кто-то дал ему годы взаймы… под дождь, под слякотную мерзость… а теперь явился за забытым долгом.

Придумалось вдруг бросить костыль. Он, конечно, старый товарищ и выручал не раз, но… если не жить, то хоть умереть без костыля.

Кузьма Игнатьич, больше не мешкая, заторопился к лугу.

Маруськин выпас раскинулся на холме, где вода, при всей ненасытности, не застревала. Тугие дождевые потоки стекали с густой травы вниз, в деревню, а луг лишь наливался соком под небесными хлябями. Вышагивать в кручу оказалось тяжковато, но старик карабкался с ослиным упорством. Шаг за шагом, вонзая навершье костыля в разбухшую землю, плюнув на злой ревматизм и на страх, завернувший кишки узлами. А когда выбрался на сухое, когда низинное болото с чавканьем выпростало сапоги, на миг поверилось, что ещё не конец, ещё успеется ткнуть в харю неведомому благодетелю…

Коровёнка лежала на вершине холма. За день добрая животина превратилась в скелет, а пушистые ресницы — девкина мечта — прикрыли смертную муть потухших глаз.

На Маруське разлёгся голый Яшка-дурачок. Распластался морской звездой, облапив руками-ногами коровью тушу, уткнув лицо в мохнатый бок.

Кузьма Игнатьич подступил ближе, ткнул дурака костылём.

— Эй, малой, ты это здесь чего?

Бок у Яшки колыхнулся, словно бурдюк с киселём. С протяжным хлюпаньем парень отодрал голову от коровы и обернулся.

В первый миг Кузьма Игнатьич решил, будто мальчишка оброс серым волосом. Ошерстился целиком — и щеки с носом, и плечи с грудью, и ладони. Вот только отчего на Маруськиной туше остался чёткий алый силуэт из сотен кровяных капелек?

Яшка тяжело поднялся на ноги. Он шагнул к старику, протягивая мохнатые руки, и Кузьма Игнатьич обмер. Вместо волос в него целились острые иглы. Тонкие жёсткие колючки, сплошь перепачканные кровью. На руках бывшего дурачка они принялись расти, пока не вымахали в вязальные спицы, зато на голове и теле втянулись под кожу.

Права оказалась Марфа — лица у мальчонки больше не было.

Не было и самого мальца. Перед Кузьмой Игнатьичем замерла тварь: с разбухшим пузом, мокрая, но всё ещё жадная до чужой крови.

Сосущая гадость, пиявка.

Переваливаясь, она шагнула вперед.

Старик попятился. Под больную ногу подвернулась кочка, предатель-радикулит взвыл радостно и вцепился огненными зубищами в поясницу. Кузьма Игнатьич охнул и упал на спину. От удара вышибло дух, но мокрая трава спасла: засаленная телогрейка заскользила по ней, руки ухватили воздух, и старик, набирая скорость, покатился с холма.

Он врезался в тухлое болото у подножья и с головой ушёл под воду. Кое-как перевернулся, отплевался и, опёршись на верный костыль, рывком вздёрнул себя на ноги.

Тварь замешкалась. Встала на холме, будто раздумывала: гнаться за новой добычей или дожрать старую?

Кузьма Игнатьич, поминутно оборачиваясь, захромал в деревню. Лицо сёк надоевший дождь, сапоги черпали ледяную жижу, но старик не обращал внимания на ерунду. Поскальзывался, но лишь скрипел зубами и торопился дальше.

Когда холм исчез в серой пелене, липкий ужас отодвинулся от сердца.

«Бежать! Уходить из деревни немедля! — кричало внутри. — Но как? Ни машины, ни лошади, Степановну на горбу не вытащить. Бросить всех, спастись самому! А далеко ли уковыляешь на костыле?»

«Тогда прятаться! — вторил разум. — Запереться, где посуше, и переждать дождину. Глядишь, как просохнет, пиявка или сдохнет, или уберётся в болота. Тогда и бежать».

Он добрёл до «бабьего терема», когда холодное солнце опустилось к деревьям. Мутное окошко светилось, из печной трубы по крыше пласталась тонкая струйка дыма. Видать, оклемалась Битюгова. А где Сява? Ага, сарайные ворота распахнуты, наверняка хлопочет над аппаратом. Вот и славно, все покудова живы. Кузьма Игнатьич привалился к стене и перевёл дух.

В доме грохнуло, забрякала посуда. Через миг распахнулась дверь, и Марфа выплеснула в лужу помои. Заметила старика и чуть кастрюлю не выронила.

— Живой?! Слава те, господи, и святым угодникам! А ты отчего зелёный, Игнатьич?

Он отлепился от стены и шагнул в дом.

Первое, что услышал, была невнятная скороговорка-бормоталка:

— Смертушка, милая, прибери меня! Смертушка, родненькая, торопись скорее!..

— Что ж она, всё время так? — спросил у Битюговой.

Марфа вздохнула и перекрестилась:

— Без продыху. Гоняет и гоняет, что твой граммофон.

— Вот ведь, беда… — Кузьма Игнатьич свалился на лавку, с наслаждением вытянул ноги и прикрыл глаза.

— Ты собирайся, Марфа. Будем в сарае ночевать, там сухо. Пожрать возьми с запасом. Потому как просидим долго, ведь неровён час — Яшенька заявится…

Он рассказал вкратце, как прогулялся на выпас. Про высосанную досуха Маруську и про пиявку. Против ожидания, Битюгова ахами и слезами не донимала, только крестилась через раз, пихая в узлы нужное. Напоследок из красного угла сняла икону, поцеловала образа и спрятала за пазуху.

— Нехорошо это, без светлого лика от бесовщины прятаться.

Кузьма Игнатьич не возражал, хотя сам к богу и прочим ангелам вопросов накопил без счёта.

Особенно про ту церквушку и про безответного Яшку-дурачка.

Вдвоём кое-как подняли Степановну и потащили к сараю. Всю дорогу та кликала смерть, зазывала, будто гостя дорогого. «А что? — подумалось вдруг старику. — Может, права полоумная? Чем гадине в брюхо лезть, не умней ли тихо-мирно помереть в том же сарае, на сеновале? Тепло, сухо, уютно… и пугаться особо нечего: ведь пожили уже, годов насобирали себе на удивление и другим на зависть».

В сарае Сявы не оказалось. Валялись в углу дрова — ещё сырые, тёмные — на железном листе стоял самогонный аппарат, грел широкое днище в багровых углях. Вокруг была раскидана солома. Кузьма Игнатьич, глядя на эдакое безобразие, только крякнул: «Ну что за финтифлюй?! Ушёл, огонь бросив! Подпалит нам всё укрытие!» Тихо булькала брага, охлаждался в корыте с водой ржавый змеевик. Под тонким носиком ловила редкие капли первача зелёная бутыль, сарай напитался густым сивушным духом.

Усадив Степановну, запалив и развесив в углах керосиновые лампы, старик задвинул засов на воротах.

— Впустим, когда стукнется, — объяснил Битюговой. — А сами взаперти посидим, оно так спокойней.

Марфа полезла наверх и набросала старого прелого сена. Они сгребли его в лежанки, подальше от огня. Ящик накрыли газетой, разложили еду.

Со двора застучали.

— Эгей, Кузьма, открывай! Ты что это заперся, самогонку хлещешь в одну личность?

— Сява, ты?

— А кто ещё? — хохотнул сосед, протискиваясь в приоткрытые ворота. Был он весел и румян; явно не первая бутыль стояла под аппаратом. — Здорово, бабоньки! Вы, я погляжу, тоже намылились принять для сугреву? Оно и верно, потому как погоды нынче…

— В деревне видел кого?

Сява только присвистнул.

— Кого ж мне там видеть? Ты, сват, что-то в последнее время на голову ослаб. Нету ж никого! Так, Яшку заприметил вдалеке, только он в огороды шмыгнул, я догонять не стал. Слышь, Марфа, а что наш дурак без порток под дождём шастает?

Кузьма Игнатьич вздохнул и второй раз пересказал историю про тварь.

Не в пример Битюговой, Сява слушал с нервом. То хихикал, хлопая себя по тощим ляжкам, то грозил пальцем: «Блажишь, сват!», то вскакивал и принимался скакать по сараю. Хотел приложиться к бутылю, но Марфа отогнала. Под конец сосед посмурнел, зыркал недобро, харя пошла красными пятнами, а глазки спрятались под пегими бровями.

— … вот такая напасть, — закончил рассказ Кузьма Игнатьич. — Пару дней пересидим в сарае, после станем решать.

— Ага, ещё чего! — взъерепенился Сява. — Я так погляжу, мозги у тебя вовсе поплыли. Эдакую белиберду изобресть! Ты что, сват, решил, будто я поверю в байки-страшилки? Нет уж! Сам скажу, как дело было. Захотели вы с Марфой меня обдурить, вот оно как! Может, со свету вознамерились сжить, а может, прикинулись дураками, чтобы я один на вас на всех, болезных, горбатился. Только дудки! Не на того напали! Силу Григорьича Сявкина ещё никто на кривой козе не объезжал! Сидите тут сколько влезет, хоть пиявок дожидаючись, хоть второго потопа. А я с полоумными не останусь, я в доме спать буду, в кровати. И ежели к утру в ум не вернётесь — уйду из деревни! К внуку, в город, он меня ждёт! Сами здесь подыхайте, без меня!

Он вырвал-таки бутыль и развернулся к воротам. Кузьма Игнатьич пытался загородить, да только на костыле не сильно распрыгаешься. Сява вильнул ужом и скинул засов.

— Счастливо оставаться, убогие!

Ворота распахнулись.

За ними, под проливным дождём, стоял голый Яшка.

Страшен он был. Исчезла сытая брюхатость, синюшное тело налилось дурной силищей, будто вырос прежний дурачок вдвое. Лицо так и не отыскалось, зато уже всё туловище встопорщилось сотнями длинных игл.

Сява заверещал зайцем.

Тварь махнула ручищей, и вздорный сосед отлетел к стене. Бутыль первача грохнула об пол и разбилась, напитав солому отборным самогоном.

Протяжно, пожарной сиреной, заорала Марфа.

Кузьма Игнатьич махнул костылём, но тварь легко перехватила палку и вырвала из рук. После шагнула внутрь, сбила старика с ног и, навалившись тяжёлой тушей, пронзила иглами.

Словно сотня электрических разрядов пробежали по телу. Кузьма Игнатьич застонал. Жизнь вытекала из него, убегала с кровью через сотню тонких дырочек. Навалился сон. Старик крепился. Он ещё надеялся, хотя понимал: на этот раз всё, кончился Кузьма Игнатьич, отходился. Краем глаза заметил тень, растущую по стене. Степановна, не переставая бормотать, тянулась к керосиновой лампе:

— Смертушка, милая, прибери меня! — и поставила лампу перед собой...

— Смертушка, родненькая, торопись скорее! — и сняла стеклянный колпак...

— Смертушка, милая, прибери меня! — и вывернула вентиль на полную…

— Смертушка, родненькая, торопись скорее! — и толкнула гудящую керосинку в солому.

Тонкий огонёк лизнул угощение, распробовал и в тот же миг разросся, разбежался по сторонам, взревел в радостном предвкушеньи. Полыхнул разлитый самогон. Затрещали бревна и доски. Сделалось светло, как посреди лета.

Пиявка дёрнулась, вытаскивая иглы.

«Поздно! — думал Кузьма Игнатьич, улыбаясь. — Не успеет, гадина! Спасибо тебе, Степановна!»

И умер…

… В предрассветной мгле на дальнем конце деревни заплясали два ярких пятнышка. Дождь закончился, так что свет был виден издалека. Хотя в мёртвой деревне любоваться было некому.

Перед догорающим сараем остановился здоровенный внедорожник, настоящий размалёванный монстр на высоких ребристых колёсах, с поднятыми над кабиной выхлопными трубами и мощной лебёдкой на бампере.

Распахнулись дверцы. Пара крепких парней соскочила в грязь, следом выбрались девицы.

— Стасик, — протянула та, что повыше, — ты куда нас завёз? Это же ужас какой-то, декорации к фильму про нищету и уныние. Ещё этот дурацкий костёр на холме…

— Не гони, Ленусь, сама захотела сафари. Вот, наслаждайся! Деревня в натуре, масштаб один к одному. Всё настоящее, от дерьма до комаров. Здесь мой дед живёт. Или жил — я не в курсе, давно со стариком не общался.

Парни вытащили из машины сумки и направились к ближайшему дому. Девицы поплелись следом, с трудом выдирая каблуки из липкой грязи. Знаток местных реалий Стасик громко разглагольствовал на ходу.

— Тут любому местному стольник дай — и всё, ты царь и бог! Сейчас под крышей обоснуемся, перекусим-отдохнём, а поутру, как просветлеет, нафоткаемся вдоволь. Ещё можно на речку сгонять, тут рыбалка — закачаешься! У аборигенов сувениров прикупим. Помню, у инвалида одного такой самогонный агрегат был — просто чума, раритет! Кстати, насчёт антиквариата тоже можно прошвырнуться.

— А к деду пойдёшь?

— Зачем? Накой он мне сдался, старый пень? Может, помер давно...

Они вышагивали к дому, не замечая, как за их спинами растёт широкая, невозможная в этом грязевом болоте, волна.

Солнцеворот — так раньше называли дни солнцестояния. В наше время это архаичное слово известно немногим, но я узнала о нём от рассказов прабабки до того, как пошла в школу. Если бы она сейчас была жива, ей было бы далеко за сто лет. Даже в моём детстве она была такой старой, что с неё сыпался песок. Прабабушка прожила долгую беспокойную жизнь, исколесив всю страну Советов от края до края, была замужем не раз, освоила с десяток профессий и даже провела несколько лет в тюрьме по обвинению в растрате. Я помню её сидящей на кресле в углу гостиной, сморщенную и седую, с кожей такой желтой и прозрачной, что казалось, будто её можно проткнуть насквозь случайным касанием пальца. Днём её разум оставался ясным, и она с удовольствием наблюдала за нашими шумными детскими играми, но иными вечерами рассудок прабабки слабел, и она негромким бормотанием делилась незнамо с кем рассказами из своей молодости, опустив дряблые веки и положив на колени руки со вздувшимися зелеными венами и давними отметинами от ран на кистях. Я была единственной из всего нашего жизнерадостного выводка, кому были интересны её истории. Старушка говорила о Сталине, о войне, о том, как она проводила сразу трёх сыновей на фронт (вернулся живым только один, наш дед), о своих скитаниях по стране, тюремном быте, вспоминала друзей и врагов, которых я не знала, иногда с кем-то ругалась за какие-то утерянные драгоценности. Но чаще всего она говорила о днях солнцеворота. В каких бы закоулках минувших времен ни витал её ум, рано или поздно она возвращалась к этому воспоминанию — и каждый раз я чувствовала, как кровь стынет у меня в жилах. Эта история чем-то отличалась от остальных воспоминаний, хотя голос рассказчицы, которым она произносила почти бессвязные слова полушепотом, не менялся. Солнцеворот, говорила она, длился в ту зиму долгие и долгие дни. Солнце всходило и заходило, не меняя своего положения на небе: в высшей точке в полдень оно лишь чуть поднималось над горизонтом. Прабабушка была совсем маленькой и смутно осознавала постигшую их беду. Долгий солнцеворот нагонял стужу и метели, и вскоре во всей деревушке не осталось пропитания. Запасы на зиму кончились, охотники же раз за разом возвращались из леса ни с чем — дичь, напуганная небывалыми морозами, ускакала далеко. Нескончаемый солнцеворот забирал одного жителя за другим. Прабабушка видела, как от голода распухли и умерли его братья, сестры и мать. Шамкая беззубым ртом, она рассказывала, как в очередной сумеречный день отец в слезах укутал её в тулуп и отнёс в дом на краю деревушки, как она потеряла сознание уже на крыльце, почуяв странный жженый запах, которым потянуло из-за открывшейся двери. Перед этим прабабушка в последний раз посмотрела на низкое холодное солнце, чтобы больше никогда его не увидеть — очнулась она в другом месте, на зеленой лужайке, насквозь пропитанной летней жарой, и люди, которые нашли её и накормили, с которыми она стала потом жить, были совсем не похожи на людей из её деревни. Закончив рассказ, старушка обычно изгибала сухие губы в странной улыбке и принималась раскачиваться назад-вперёд в кресле. Мне в который раз становилось жутко, но я убеждала себя, что у прабабки просто помутнение из-за старческого маразма, и к утру ей станет лучше — она вынырнет из своих нелепых фантазий в настоящий мир. Так бывало всегда. Я успокаивалась, проникаясь жалостью к старой женщине, и бережно накрывала её колени пледом, стараясь не задеть худосочные пальцы. Лишь много лет спустя, уже став взрослым дипломированным врачом, я однажды поняла, откуда были эти странные следы на кистях. Такие отметины могли остаться только в случае ампутации пальцев. Тем не менее, пальцев у прабабушки на обеих руках было по пять.

Автор: Василий Жабник

Предобеденный моцион, совершаемый отставным полковником полиции Фридрихом Краузе, был сродни его же манере посасывать во время чтения газет древнюю трубку из корня эрики: трубка давно не разжигалась, ибо доктор Шварц запретил полковнику курить, но без зажатого в зубах мундштука оказалось невозможно предаваться размышлениям о политике и о погоде. «Привычка — вторая натура», — отмечал полковник, устраиваясь в любимом кресле у камина и готовясь извлекать из пустой трубки противный, но уютный присвист. «По привычке живётся, а отвыкнешь — помрёшь!» — старчески вздыхал он, выходя в полдень из дома. Он много лет брал обеды в кухмистерской «Холодная утка», и когда та закрылась, обнаружил, что без ежедневного терренкура у него пропадает аппетит, а то и случается несварение.

Потомственный владелец кухмистерской Август Акерман, дядюшка Айнтопф, как все звали его, три года назад отбыл на курорт поправлять пошатнувшееся здоровье и с тех пор не подавал о себе никаких вестей. Такое исчезновение, впрочем, было вполне в духе этого авантюриста, что когда-то в Бразилии выпытывал способ приготовления ямбалайи, на Гаити учился делать пунш с тропическими фруктами, а в Эквадоре раскрывал секреты цыплёнка по-пиратски: поводов для тревоги нет, говорил себе полковник, дядюшка Айнтопф просто вспомнил свою морскую молодость и захотел обогнуть глобус ещё пару раз.

Будучи сыном кухмистера и внуком кухмистера, Август с детства понимал, что и его жизнь рано или поздно окажется прочно связанной с семейным бизнесом, поэтому однажды твёрдо решил: прежде чем надеть колпак шеф-повара и занять место отца он как следует посмотрит на мир за стенами кухни, дабы было что вспоминать, целыми днями стоя у плиты. Вот почему, едва достигнув совершеннолетия, он сбежал из дома и нанялся в торговый флот.

Дядюшка Айнтопф с большой охотой расписывал пережитые на коммерческих судах приключения — в основном сугубо броматологического характера. «Капитан либерийского сухогруза, на коем я как-то ходил, был страшный лакомка, — так начинал кухмистер одну из своих историй. — Он прямо-таки поселился на камбузе, постоянно пробуя мою стряпню, и к обеду успевал так напробоваться, что за столом в него уже ничего не лезло. Я же, как вам известно, был весьма любознательным коком, и в каждом порту записывал десятки рецептов кушаний из местных даров земли и моря. Эти кушанья я сперва, разумеется, испытывал на себе, но мой капитан и тут урывал свою долю. И вот однажды не успел он донести ложку до рта, как вдруг покрылся красными пятнами и стал задыхаться — у бедняги обнаружилась жуткая аллергия то ли на жаботикабу, то ли на тамарилло, не помню точно. Его откачали, и после этого инцидента он, к счастью, перестал появляться в моих владениях... А вот живот у него не болел никогда, что бы он ни сожрал!.. Между прочим, — добавлял дядюшка Айнтопф, потягивая лимонный крюшон, ласково называемый им «лимонадиком», — я собираюсь когда-нибудь переработать все мои записи и воспоминания в поваренную книгу — о, это будет бестселлер!..»

Почти двадцать лет беглый Август провёл на борту лайнеров и трампов, исправно посылая родителям деньги, открытки и сувениры. Письмо от матери, сообщающее о смерти отца, настигло его у берегов Ямайки. Покорившись предначертанной судьбе, он вернулся домой, женился на молоденькой Марте Гермелин, завоевав девичье сердце морскими историями и экзотическими ужинами, и не без материальной помощи её родителей превратил унаследованного «Золотого гуся» из захиревшей забегаловки в маленький симпатичный ресторан, переименованный в честь любимого напитка.

Расходы на дизайн и ремонт окупились весьма скоро — еда в «Холодной утке» быстро стала знаменита изумительным вкусом, высокой питательностью, низкой ценой и замечательным разнообразием. Это привлекало не только местных жителей: иностранные туристы, заглянувшие к Августу, чувствовали себя как дома. Для венгров готовился гуляш, паприкаш или пёркёльт из телятины, для японцев — темпура или яйца «Окинава», а турки, коих в городе становилось год от года всё больше, могли обнаружить в многопищном меню не только десятки сортов кебаба, пилава и прочей восточной снеди, уже давно утратившей национальность, но и натуральное alaturka yemei с названием вроде «Рваный тюрбан», «Имам упал в обморок», «Это нравится султану», «Палец визиря» или «Женское бёдрышко».

Однако прозвище Августу заслужили вовсе не чужеземные кушанья, а дежурные блюда кухмистерской — густые супы, как бы первое и второе в одном горшочке: егер-айнтопф (мясо с овощами по-охотничьи), цюрхер-айнтопф (мясо с овощами по-цюрихски), линсен-айнтопф (чечевичное рагу), эрбсенсуппе (гороховая похлёбка), пихельштайнер, названный так в честь баварской горы, кассельское брашно «тряпьё и блохи» и вкуснейшее яство с совсем уж гадким названием «моппелькоцe», то есть «собачкина рвота». Эти блюда, по мнению консервативных в еде бюргеров, удавались кухмистеру особенно хорошо.

Но сам он любил не только немецкую пищу. Айнтопф восторгался французской кухней (за исключением nouvelle cuisine, принёсшей сытность в жертву презентабельности), уважительно отзывался о русской и тепло — об итальянской, немного побаивался своеобычных китайских харчей... и всеми вкусовыми сосочками языка презирал североамериканское быстрое питание. «Душа жива горлом, как говорят в Турции, и я скорблю о душах американцев! — гремел он, если в его присутствии кто-то неосторожно заводил разговор о фаст-фуде. — Ибо настоящая котлета по-гамбургски — это вовсе не пережаренная лепёшка перемороженного говяжьего фарша, и я берусь доказать вам это! А если вы захотите отведать картошки по-французски, то я приготовлю вам не картофель фри, а «картофель для гурмэ», запечённый в пергаменте и протёртый с мускатным орехом, сливочным маслом и сметаной — и тогда вы поймёте, что за дерьмо вы кушали раньше! Прошу прощения! О сосисках же и говорить нечего, ибо немецким колбасникам во всём мире нет равных, и слава Богу, что у янки хватило стыда переименовать их синтетические непотребства из франкфуртеров в хот-доги!.. Приятного аппетита!»

К сорока пяти годам Айнтопф потерял большую часть волос, обесцвеченных ранней сединой, приумножил лишний вес и заработал все три звезды Мишлен, снискав славу кулинара, которому по силам состряпать даже баснословного короля кушаний — паштет «Сузерен»; тогда-то его и стали титуловать дядюшкой. А когда ему исполнилось пятьдесят, горожане купили в складчину золотые наручные часы, выгравировали на корпусе краткую дедикацию («Нашему драгоценному ресторатору») и вручили их юбиляру в знак почтения и любви.

Последнее время дядюшка Айнтопф жил бобылём: фрау Акерман скончалась от рака желудка, так и не успев подарить мужу наследника. Мрачный символизм её гибели напугал многих завсегдатаев «Холодной утки», разогнал почти весь персонал и слегка помутил рассудок дядюшки Айнтопфа: он вообразил, что кухмистерская приревновала его к Марте и свела её в могилу.

Дядюшка Айнтопф начал бояться «Холодной утки». Зайдя на кухню, он ощущал чьё-то весьма недружелюбное присутствие. Аромат пряностей стал казаться траурным запахом бальзамирующих снадобий. Волнистый жар, источаемый плитой, навевал мысли о преисподней и вызывал головокружения. Холод от рефрижератора мерзкими слизняками всползал по ногам и учащал пульс. Дядюшка Айнтопф старался подолгу не задерживаться в помещении, ставшим столь макабрическим, и всё чаще и чаще блюда его подавались полуготовыми...

Стоял пасмурный октябрьский полдень. С похорон Марты прошло ровно три месяца. Дядюшка Айнтопф готовил обед для полковника (как всегда по вторникам, это был суп «Сен-Жермен» из зелёного горошка) и внезапно почувствовал, что сейчас умрёт. Охваченный пронзительным ужасом несуществования, он отшвырнул поварёшку и со сдавленным воплем «Помогите!» кинулся прочь из кухни.

— Что стряслось, Айнтопф? — закричал полковник, прибежав на шум и увидев иссиня-белого, как нежирное молоко, кухмистера.

— Уф! — немного помолчав, выдохнул тот. Дыхание отдавало анисом, ибо дядюшка Айнтопф утром попробовал оглушить своих иррациональных демонов приличным зарядом пастиса. — В жизни не испытывал такого дурацкого ужаса — даже во время шторма в окрестностях Бермуд!.. — Тем не менее, на его щёки уже начал возвращаться румянец. — Матушка, упокой Господь её душу, когда-то рассказывала мне, что привидения способны нагонять на человека сильнейший испуг; наверное, это был призрак моей Марты, упокой Господь её душу, или чей-то вредный дух, поселившийся здесь...

— Это был панический приступ, — констатировал доктор Шварц после того, как в его клинике дядюшка Айнтопф по настоянию полковника прошёл все круги медицинского осмотра. — У вас нервное переутомление, друг мой. В остальном, если не считать ожирения, вы вполне здоровы. Я могу назначить вам что-нибудь успокаивающее, но поездка на курорт и хороший отдых будут куда полезнее таблеток. В случаях, подобных вашему, бальнеология и климатотерапия вкупе со сменой обстановки творят подлинные чудеса.

Дядюшка Айнтопф поступил согласно предписанию. Сообщив приятелям, что направляется в Висбаден, он уехал — и как в воду канул.

Больше трёх лет его кухмистерская стояла закрытой, и полковник уже начал сомневаться в том, что когда-нибудь она откроется снова. «Боюсь, эта утка уже совсем, совсем остыла!» — печально думал он, медленно шагая по Линденштрассе мимо промокших тополей с радужными каплями талой влаги на покуда голых ветвях. А липы на улице отчего-то не прижились, хотя и успели дать ей название.

Чтобы не выглядеть дураком в своих же глазах, полковник ежедневно делал вид, что идёт не проверять кухмистерскую, но купить свежую прессу в магазинчике на углу. Расплачиваясь с продавцом, полковник сквозь витринное стекло мог отлично видеть фасад «Холодной утки». Обычно двухэтажное приземистое строение, облицованное диким камнем, ненадолго удостаивалось внимания, однако в этот раз у дверей копошился господин в сером плаще, а рядом с ним стоял громадный чёрный чемодан на колёсиках.

Взволнованно сжимая в неловких руках газетный рулончик, полковник приблизился к означенному господину. Тот, тихо чертыхаясь, никак не мог провернуть ключ — вероятно, в замке за годы бездействия застыла смазка. Незнакомец был высок и строен, его чёрные как смоль локоны трепал мартовский ветерок.

— Доброго дня! Вы, должно быть, новый владелец сего некогда славного заведения? — с неодобрительным любопытством отнёсся к нему полковник.

Незнакомец повернул голову и широко улыбнулся:

— Не новый, а старый! Добрый день, герр Краузе!

Да, это был дядюшка Айнтопф, — но как удивительно он изменился! Немудрено, что полковник не узнал его. Висбаденские воды принесли самые положительные результаты, и ныне кухмистер в свои шестьдесят пять выглядел так же цветуще и свежо, как четверть века назад, когда с палубы ямайского банановоза вновь ступил на твёрдую землю родной страны.

Нет, не совсем так: лучше, гораздо лучше! От брюшка не осталось ни малейших следов, под одеждой угадывались крепкие мускулы. Зубы, всегда бывшие несколько неровными от природы и жёлтыми от арабики и сирийской латакии, выпрямились и приобрели дивную белизну. Чёрт побери, подумал ошеломлённый полковник, да он не только помолодел лет на тридцать, он подрос на добрую дюжину сантиметров!..

— Айнтопф, шлюхин ты сын! Ты... — Полковник не находил слов. — Ты что, воспользовался услугами пластических хирургов?

Дядюшка Айнтопф зашёлся неприятным лающим смехом, нимало не похожим на прежний тряский гогот жовиального толстяка.

— Что, хорошо я выгляжу? Это результат диеты моего изобретения! Я непременно расскажу о ней — и не только вам.

Тут замок хрустнул заржавленными внутренностями и наконец-то поддался.

— Ага!.. Заходите, герр Краузе. Я вернулся, и это необходимо отметить! В погребе у меня должна быть бутылочка отменного фрамбуаза, а в буфете наверняка отыщется пара не слишком пыльных бокалов...

Весть о возвращении и преображении дядюшки Айнтопфа, пущенная полковником, облетела город за считанные минуты, и вскоре у «Холодной утки» собралась приличная толпа. Тёмно-зелёные портьеры с фальбалами закрывали окна, поэтому понять, что происходит в ресторанчике, было нельзя, а зайти внутрь почему-то никто не отваживался.

Примерно через полчаса дядюшка Айнтопф вышел к людям. Его появление вызвало оглушительный фурор.

— Это потрясающе! Это совершенно невероятно! — восхитился репортёр городской газеты, протиснувшись сквозь возбуждённую толпу. — Вы раскроете нам секрет вашего удивительного омоложения? — И он поднёс звукозаписывающую машинку так близко к лицу удивительного кухмистера, что тот смог обонять запах металла и пластика.

— Всенепременно. — Дядюшка Айнтопф отмахнулся от диктофона, как от голодного комара, и громко обратился к собравшимся: — Через две-три недели я начну читать лекции по созданной мною путридной диете и подавать соответствующие блюда! Записаться на чтения можно будет уже завтра, а сегодня прошу меня больше не беспокоить: я хотел бы немного отдохнуть с дороги...

— Путридной?.. А что значит это слово? Скажите хотя бы, как оно правильно пишется!.. — запрыгал на месте репортёр, но дядюшка Айнтопф уже скрылся за массивными дверями.

Сборище, ещё немного постояв, распалось на небольшие группы, двинувшиеся каждая в своём направлении, и вскоре толпа растворилась в прозрачном послеполуденном воздухе, как разорванная ветром туча.

Обещанные чтения вызвали колоссальный интерес, и за три дня столики в «Холодной утке» оказались заказанными на полгода вперёд. На первый сеанс дядюшка лично пригласил всех своих приятелей, так что для прочих осталось чуть больше десяти свободных мест, причём одно из них успел-таки занять репортёр городской газеты.

Полковник Краузе очень расстроился, когда выяснилось, что «Холодная утка», когда вновь откроется, будет, скорее всего, специализироваться исключительно на диетическом питании по системе дядюшки Айнтопфа, но на лекцию прийти обещал.

Дядюшка Айнтопф вышел на эстраду, где раньше по вечерам струнный оркестрик исполнял дигестивную музыку, и принялся ждать, когда аплодисменты сойдут на нет.

Его шевелюра отеняла лицо, и многим показалось, что в этом лёгком полумраке глаза дядюшки Айнтопфа отливают кроваво-красным и стеклянисто поблёскивают. Вероятно, причина столь странных оптических эффектов крылась в лампах, недостаточно искусно имитирующих дневной свет.

Странен был и запах, стоявший в зале — слабый, но вполне ощутимый. И совершенно неуместный здесь, в уютной кухмистерской. Попахивало гнилью. Кислый дух тухлых фруктов, солёная вонь истлевающей рыбы и сладковатый смрад разлагающегося мяса составляли гадкий букет, который через несколько минут обоняния начинал казаться почти приятным, почти изысканным... Наверное, рефрижератор не выдержал отсутствия дядюшки Айнтопфа и умер, сгноив все продукты и скопив в себе огромное количество газов, так что едва дядюшка Айнтопф распахнул дверцу, как миазмы вырвались на волю, пропитали стены и мебель и не пожелали выветриваться.

— Я не единожды рассказывал, что молодость свою я провёл на камбузе и что в каждой стране, куда меня заносило солёными морскими ветрами, я старался непременно ознакомиться с туземным искусством приготовления пищи, — начал свой доклад дядюшка Айнтопф. — Вы знаете, что мне доводилось отведывать самые изысканные яства, но я никогда не говорил, что я сталкивался и с образчиками той самой кулинарии, кою у нас принято величать экстремальной.

— Вы пробовали жареных скорпионов, герр Айнтопф? — с притворным интересом спросил какой-то юноша.

— Пробовал, но в них нет ничего экстремального, — пожал плечами дядюшка Айнтопф. — Если подумать, крабы, омары и лангусты выглядят гораздо кошмарнее, но этих отдалённых родственников упомянутых вами членистоногих мы поедаем безо всяких предубеждений... Нет, я говорю о деликатесах, куда менее дружелюбных к неподготовленному желудку. Раньше я мог бы поклясться, что их рецепты взяты из поваренной книги самого Сатаны, но нынче мнение моё изменилось. Именно благодаря диете из самых экстравагантных блюд, когда-либо измысленных чревоугодничающим человечеством, я не только полностью восстановил здоровье, но и приобрёл ту великолепную физическую форму, в коей пребываю сейчас. — Дядюшка Айнтопф закатал рукава и продемонстрировал убедительные бицепсы. — После того, как здесь на кухне у меня едва не остановилось сердце, после того, как по глазам герра Шварца я понял, что неизлечимо болен...

— А я теперь понимаю, что мне всё-таки следовало прописать вам курс атарактиков, друг мой! — негодующе воскликнул пожилой терапевт. — Вы были здоровы как бык! Как бык с нервной системой молодой кобылицы!

Некоторые столики захихикали. Дядюшка Айнтопф не обратил на них никакого внимания:

— Герр Шварц наверняка прав, и это была всего лишь ипохондрия. Так или иначе, я отправился не на курорт, а в гастрономический вояж, ибо мне пришло в голову, что только рациональное питание может спасти мою жизнь.

— Гастрономия и нутрициология — вещи едва ли не противоположные, — ядовито заметил доктор Шварц, но дядюшка Айнтопф оставил его примечание без ответа.

— Я понимал, что болезнь моя запущена и что обычными кашками и салатиками её не излечить. Мне требовались блюда, наделённые поистине фантастической силой — и я отыскал их. Для начала я посетил Филиппины, дабы попользовать себя балютом. Это варёное утиное яйцо, в коем уже почти сформировался птенец...

— Фу, гадость какая! — перебил молодой женский голос.

— Филиппинцы не согласились бы с вами, — возразил дядюшка Айнтопф, — ведь они едят балют в самых разных видах каждый день. Это здоровая пища, в ней много протеина, и её свойства я испытал на себе. Могу заверить вас, что на вкус она несравненно лучше, чем на вид, и привыкнуть к ней довольно легко. Очень скоро вы сами сможете в этом убедиться, ибо после лекции я предложу всем вам отличный семнадцатидневный балют с чесноком, чёрным перцем и соевым соусом!

— Нет уж, спасибо!.. Я это есть не буду!.. Айнтопф, ты сошёл с ума!.. — зазвучали беспокойные возгласы. Однако интерес к дядюшкиному рассказу превозмог отвращение, и зал кухмистерской никто не покинул.

— А я, пожалуй, попробую, — сказал восьмидесятилетний полковник Краузе себе под нос.

Дядюшка Айнтопф сумел услышать его и кивнул:

— Рекомендую запивать светлым пивом.

Каждый слушатель принял эту реплику на свой счёт, отчего поднялась новая буря брезгливости. Когда она улеглась, дядюшка Айнтопф продолжил лекцию:

— Целую неделю я питался только балютом. Это прекрасно укрепило мой дух и тело: мысли о смерти перестали посещать меня, а головокружения и приступы тахикардии прошли. Я предположил, что всё дело в стволовых клетках, ведь эмбрионы богаты ими, поэтому когда я ощутил, что мой организм требует большего, нежели утиный омлет, я отправился в Бангалор — ибо я знал, что в меню потомков британских колонизаторов присутствует редкое и запретное как для чистокровных индийцев, так и для истинных англичан кушанье кути-пай — карри, приготавливаемое из нерождённого козлёнка.

— Из нерождённого?.. Боже мой, дядюшка Айнтопф, что за ужасы вы нам рассказываете! — раздался искажённый тошнотой голос газетчика, склонившегося над блокнотом. — Этот условно-съедобный паноптикум и есть ваша хвалёная диета?!

— Вы, уважаемый, торопите события... Мне не удалось угоститься кути-паем. Зато я совершенно случайно познакомился с учением шиваистской секты Агхора — и вскоре выяснил, что не нуждаюсь в фетальном мясе. Диета из балюта не исцелила меня — она всего лишь послужила очищению организма. Так сказал мне мой гуру. Его зовут Чирандживи, что на языке телугу означает «долгоживущий», и это имя говорит правду: Чирандживи уже почти двести лет. На первый взгляд он кажется небывало дряхлым и вообще выглядит довольно жутко: голый, с ног до головы испачканный пеплом священных костров, со сбитыми в войлок волосами... Но стоит присмотреться к зубам и глазам — и становится ясно: если его отмыть, постричь и приодеть, ему никто не даст больше тридцати.

Зал недоверчиво загудел: это чушь собачья, антинаучная ересь, хитроумный индийский факир обманул дядюшку Айнтопфа.

— А вы дадите мне мои шестьдесят пять? — изогнул бровь дядюшка Айнтопф. — Или вы хотите сказать, что я обманываю вас?..

Гудение стыдливо исчезло.

— Я общался с Чирандживи через переводчика, чей немецкий был чрезвычайно плох, так что беседы давались нам всем с величайшим трудом. Но, как видите, они того стоили...

Агхори — чрезвычайные аскеты. Они живут на шмашанах — погребальных кострищах и там же отправляют свои зловещие ритуалы — о них я, пожалуй, умолчу, чтоб лишний раз никого не шокировать. «Агхора» неспроста переводится с хинди как «не ужасающийся» — будучи последовательными монистами, агхори приучают себя видеть проявления Бога не только в красоте, но и в уродстве, не только в чистоте, но и в грязи, не только в удовольствии, но и в страдании. Такое мировоззрение помогает им соблюдать их диету, ибо агхори кормятся разной падалью, веруя, что природа подчинена циклу: живое умирает, мёртвое гниёт, а из гнили выходит новая жизнь — и если простые люди едят мёртвое и оно гниёт внутри них, отравляя кровь трупным ядом, то агхори едят уже сгнившее и оно дарит им здоровую и необычайно долгую жизнь.

Эта догма содержит очень рациональное зерно, ведь любому диетологу известно, что ферментированная пища переваривается легче обычной. Вы знаете, вероятно, что брожение дало нам хлеб и сыр, вино и шоколад — но известно ли вам, что издревле повара, желая усилить вкус дичи, сохраняли её до тех пор, пока она не начинала разлагаться? Французы и сейчас дают зайцу завонять перед тем, как будут тушить его, но и они не ведают, что термообработка уничтожает всю силу, которой в мясе тем больше, чем сильнее оно сквасилось.

Разумеется, идея питания сырым и тухлым с нашей точки зрения мясом кажется поначалу крайне отвратительной. Когда я, проходя мимо шмашаны, увидел, как обнажённый индиец отрезает куски от раздувшейся на жаре коровьей туши и поедает их, меня вырвало. Он заметил это и подбежал ко мне. Так я и познакомился с Чирандживи. «Не стыдись, — сказал он в ответ на мои косноязычные извинения, — это естественная реакция ума, находящегося в плену двойственности и не понимающего, что природа прекрасного и природа ужасного одинаково божественны». Я испугался, что он предложит мне для просветления разделить с ним его трапезу, но он, будто прочитав мои мысли, внимательно посмотрел на меня и сказал, что мой организм ещё не готов к «сильному» мясу, однако у меня есть все задатки для того, чтобы стать агхори.

Через две недели ежедневных бесед с Чирандживи я покинул Индию и отправился выполнять его указания. Я не собирался во всём уподобляться своему гуру, я не хотел питаться отбросами, ибо опасался отравиться или подхватить какую-нибудь инфекцию. Вместо этого я решил составить свою диету из традиционных кушаний, приготовленных с помощью максимально глубокой ферментации — такая диета, полагал я, будет не хуже, а то и лучше агхорической: смысл её тот же, зато она безопаснее для нетренированного едока, да к тому же эстетичнее. И силы, названной мною путридной, в специально заквашенных блюдах должно быть больше, чем в падали — так процент алкоголя выше в вине, а не в забродивших на лозе ягодах; нетрудно заметить, что я оказался прав.

Сперва мне следовало приучить свой организм к «сильной» растительной пище, и я решил начать с квашеной сои. О её целебности вам скажет и любой японец, завтракающий натто, и любой индонезиец, обедающий темпе. У этой богатой белком, клетчаткой и витаминами снеди есть только один недостаток — её запах с непривычки может вызвать отвращение, но ведь и наша кислая капуста кому-то может показаться тухлятиной...

Итак, я начал с темпе на острове Ява, а потом отправился в Китай и перешёл на чоудоуфу — бобовый сыр, смердящий, как помойная яма, зато на вкус напоминающий нечто среднее между фуа-гра и уэнслидейлом. Я ел его с шуйдоуцзи — соусом из квашеной сои. Наевшись до пресыщения, я прибыл в Страну Восходящего Солнца и принялся за натто, а чтобы оно лучше усваивалось, я приправлял его мисо — густой пастой из всё тех же сброженных бобов.

Соевая диета повлияла на моё здоровье чрезвычайно благотворно, избавив меня от ненужных килограммов, однако я не собирался становиться вегетарианцем. Когда-то в Йокогаме мне довелось отведать кусаю — квашеную ставриду с отвратительным запахом и очень недурным вкусом, и, вспомнив об этом блюде, я перешёл с сои, от которой уже взял всю возможную пользу, на «сильную» рыбу.

Блюда из неё оказались разнообразнее. Одного рыбного соуса я перепробовал несколько десятков сортов, особенно в Корее. Кстати, знаете, как его производят? Мелкую рыбу сваливают в большой чан, слегка утрамбовывают и квасят на открытом воздухе, выделяющуюся жидкость сцеживают — и вот вам японский сётцуру, вьетнамский ныок-мам, китайский юйлу, корейский чотгаль или легендарный гарум древних римлян.

Когда от кусаи с сётцуру я сам стал вонять, как гнилая треска, я отправился в Южную Корею за хонъохве — ферментированным мясом ската, подаваемым с кимчхи — квашеными овощами. Затем меня привлёк исландский хакарль — акулье мясо с душком. В сыром виде акула ядовита, но если её обезглавить, выпотрошить, закопать на пять-шесть недель в песок, а потом подвесить сушиться на четыре-пять месяцев, она становится съедобной. Аммиачный запах, даже в самой Исландии делающий процесс поедания хакарля демонстрацей силы и отваги, меня не смутил — я привык к нему, питаясь темпе и хонъохве.

После Исландии я отправился на Скандинавский полуостров. Норвегия накормила меня ракфиском — квашеной форелью, а Швеция — квашеной селёдкой, сюрстрёммингом. С последним блюдом приключился забавный казус, ибо я не знал, что из-за ферментации, продолжающейся и после расфасовки, в консервной банке образуется высокое давление и её следует открывать под водой, дабы не забрызгать всё вокруг пахучим соком... Там же, в Швеции, я отведал гравлакс — о, не тот гравлакс, что предлагают туристу в каждом ресторане Стокгольма, совсем нет. Тот гравлакс — лосось, коего на несколько дней помещают в сухой маринад из соли, сахара и укропа, да ещё иногда и коптят. Я говорю о лососе, закопанном на морском берегу чуть выше приливной линии: его не надо обрабатывать дымом, он и так чем-то похож на копчёного, только его вкус много нежнее и изысканнее.

Затем я переместился Аляску и вкусил там тепу — традиционное кушанье юпиков. Готовится оно крайне просто: головы и кишки белой рыбы помещаются в бочку и оставляются где-то на неделю. Тепу показалось мне не таким вкусным, как ракфиск или кусая, но укрепило мой иммунитет гораздо лучше них. Больше ничего рыбный стол дать мне не мог, и я наконец-то перешёл к «сильному» мясу, для чего мне пришлось улететь в Гренландию и поселиться среди инуитов. Там я приохотился к кивиаку и к игунаку — главным блюдам моей диеты.

Игунак приготовляется таким образом: большие куски моржового или тюленьего мяса и сала закапываются в землю летом, квасятся в течение осени, мёрзнут всю зиму и на следующий год становятся пригодными к употреблению. Рецепт кивиака тоже незамысловат: тушки гагарок, не потроша и не ощипывая, напихивают в сальную тюленью шкуру и зашивают её, предварительно выдавив воздух, а через семь месяцев птичек достают, откусывают им головы и высасывают внутренности; я вижу, вас передёргивает от омерзения, но на самом деле кивиак по вкусу напоминает очень острый сыр, да и пахнет не страшнее, чем стильтон, уверяю вас...

На правах гостя я лакомился этими праздничными блюдами каждый день; они-то и омолодили меня. Вообще-то после Гренландии я собирался в Россию, чтобы отведать там чукотский копальхем — мясо оленя, долгое время целиком вымачиваемого в торфяном болоте, — однако, как вы можете видеть, мне вполне хватило игунака и кивиака. Такова их путридная сила, и её живительное действие испытает на себе любой, кто пройдёт трёхмесячный подготовительный курс, начав с балюта, перейдя к ферментированной сое и закончив квашеной рыбой. Вы, конечно, можете сказать, что моржи и тюлени у нас водятся разве что в зоопарках — что ж, блюдо, сходное с игунаком, можно готовить из свинины или говядины, а на кивиак, кстати, сгодятся жирные городские голуби.

Дядюшка Айнтопф звучно сглотнул слюну — воспоминания пробудили аппетит — и оглядел весьма поредевшую аудиторию: многие, особенно дамы, даже не дослушали до мясных блюд, а лица сумевших выдержать весь рассказ были обескровлены тошным отвращением.

— Будут ли вопросы? — полюбопытствовал дядюшка Айнтопф.

— Разве что о вашем психическом здоровье, — буркнул доктор Шварц, — потому что вы определённо сошли с ума... Ваша волшебная диета не просто бессмысленна — она крайне вредна! — сказал он так, чтобы услышали все. — Положим, вы доказали на собственном примере, что питаясь сперва стухшей рыбой, а затем гнилым мясом можно выработать толерантность к токсичным диаминам, возникающим в процессе разложения белка, однако такой рацион никому никакой пользы не принесёт, да к тому же чреват смертельно опасным ботулизмом!

— Я-то надеялся, что вы поможете мне теоретически обосновать практические результаты моей диеты, герр Шварц, — дядюшка Айнтопф немного попозировал, дабы возмущённый эскулап увидел свою неправоту, — а вместо этого вы пытаетесь очернить её, простите за дурной каламбур... Вам ли не знать, что именно ботулин применяется косметологами для разглаживания морщин на лице; разве не может статься, что и я обязан вновь обретённой свежестью именно этому химическому соединению?

— Вы могли бы быть обязаны ему только поражением спинного и продолговатого мозга вплоть до летального исхода! — рассердился доктор. — Хватит нести чушь, молодой человек!..

Дядюшка Айнтопф премерзко, с подвыванием расхохотался.

— О да, я снова стал молодым! — пролаял он. — И вы, доктор, бессильны объяснить это! Новейшая медицина пасует перед древними знаниями, и этот факт несказанно злит вас! Вот я стою перед вами, живое доказательство правоты моих же слов, но вы закрываете глаза, чтобы не видеть меня, и зажимаете уши, чтобы не слышать сказанного мною, ибо увиденное и услышанное не вписывается в вашу убогую картину мира!.. Я не смогу вас переубедить, герр Шварц, и поэтому вынужден попросить вас немедленно удалиться.

— Гнусный шарлатан!.. — прошипел, вставая, оскорблённый доктор.

Вслед за ним ушли и остальные слушатели, разочарованные лекцией кухмистера. В зале остались только полковник Краузе да тот самый юноша, что спрашивал про жареных скорпионов.

— Что такое «диамины», герр Шварц? Кстати, взгляните: я правильно записал это слово?.. — долетел до дядюшки Айнтопфа глупый голос репортёра, затем раздражённо грохнула тяжёлая входная дверь и всё стихло.

— Ну, если вопросов ни у кого больше нет, давайте перекусим! — провозгласил дядюшка Айнтопф.

Полковник зажмурился, наклонился к стоящей на столике пиале и опасливо принюхался к идущим из неё ароматам.

— Что же, на запах эта штука вполне съедобна, — доложил он, распрямляясь и удивлённо моргая, — но вот на вид...

Натюрморт действительно был не слишком авантажным: в коричневой жижице лежал варёный желток, украшенный арборесками тёмных кровеносных сосудов, а к нему крепился недосиженный утёнок, больше похожий на крошечного розового птеродактиля.

— По-моему, несколько напоминает крупную креветку! — Сидевший напротив дядюшка Айнтопф, со звоном орудуя мельхиоровой ложечкой в своей пиале, разорвал желточный стебелёк, обвалял птенчика в соусе, отправил в рот и принялся шумно жевать. — А уж на вкус это просто бесподобно, уверяю вас!..

Юноша за соседним столиком сдавленно булькнул, зажал рот рукой, вскочил, опрокинув стул, и выбежал из зала.

— Слабак! — крикнул ему вслед дядюшка Айнтопф. — Бери пример с герра Краузе!..

— Похоже, этот парень до последнего момента думал, что здесь происходит какой-то нелепый розыгрыш, поэтому и не сбежал ещё раньше, — сказал полковник, стараясь не глядеть на чавкающего кухмистера. — Рассчитывал, верно, получить какой-нибудь приз... Ты обратил внимание, как он завертел головой, когда увидел, что у него в чашке? Он пытался найти скрытые камеры.

— А вы, герр Краузе, не думаете, что я замыслил всех разыграть? — прищурился дядюшка Айнтопф, расправляясь с комковатым желтком. — М-м, амброзия!..

— Думал, — кивнул полковник. — И пришёл к выводу, что вот это, — он постучал по дядюшкиной пиале, — для шутки уже слишком. Если бы ты хотел пошутить, ты ограничился бы рассказом о том, как эту пакость едят филиппинцы. Предлагать её кому-то, а тем более самому уплетать её — или тщательную имитацию — только для того, чтобы посмеяться над людьми, блюющими от такого зрелища — это вовсе не смешно. Это не в твоём стиле. Более того, это уже на грани безумия.

— Клянусь вам, что у меня был настоящий балют, а не имитация, — дядюшка Айнтопф отхлебнул пива и вытер губы салфеткой. — Если хотите, можете исследовать порцию того паренька, а потом я её съем... Вы тоже считаете, что я не в себе?

— Психиатрия сумела бы объяснить изменения в твоём поведении, но не в твоей внешности, Айнтопф, — вздохнул полковник, — да и любая другая наука, как мне кажется, тоже.

— Итак, по-вашему, я не фигляр и не умалишенный... Значит, вы, в отличие от доктора Шварца, верите мне, герр Краузе?

— Я был готов поверить в диету на основе этого твоего балюта, потому что, если честно, не вижу принципиальной разницы между яичницей из утиных зародышей и кашей из проросших пшеничных зёрен, которую я вот уже лет десять пихаю в себя на завтрак по совету всё того же доктора. Но верю ли я, что питание гнилым мясом способно вернуть молодость и продлить жизнь? Разумеется, нет.

— Но мне же вернуло, — хмыкнул дядюшка Айнтопф.

— Да? — Полковник наконец-то вновь посмотрел на него. — Сдаётся мне, что историю с гнилоядением ты выдумал исключительно для того, чтобы тебя сочли за чокнутого и впредь не тревожили расспросами, а твоя тайна заключается в чём-то ином!

Дядюшка Айнтопф обиделся.

— Среди нас двоих совершенно точно есть один чокнутый, но это совершенно точно не я! — сказал он, вставая. — Подождите немного, старый вы параноик, и я докажу вам, что говорю правду!

Он ушёл на кухню и минут через десять вернулся, поставив на столик поднос с двумя чашками и парой одноразовых палочек для еды. В первой чашке был известный полковнику имбирный соус, во второй — крупные грязно-серые стружки мылообразного вещества.

— Это строганина из мороженого игунака, — дядюшка Айнтопф указал на стружки и с неподдельным наслаждением втянул носом воздух. — На кухне весьма тепло, так что пока я доставал палочки, он успел подтаять и вновь начал пахнуть... Чувствуете? Так пахнет здоровье и долголетие!

Отвратительный душок разлагающейся плоти бывший полицейский не перепутал бы ни с чем. Желудок его заныл и сжался, но позыв к тошноте легко удалось подавить. Герр Краузе удовлетворённо отметил, что ещё не утратил профессиональных навыков: по долгу службы ему не раз приходилось посещать как эксгумацию, так и анатомирование результатов её, и мысль, что он может заблевать важные улики, всегда действовала как отличное противорвотное; и хоть сейчас никаких улик не предполагалось, ответственность, разбуженная трупным смрадом, всё равно победила отвращение.

Вскрытия, подумал полковник, были неприятнее: после визитов в морг верхняя одежда иногда так пропитывалась зловонием, что её приходилось выкидывать. Даже химчистка не помогала...

Дядюшка Айнтопф взял палочки.

«Съест или не съест?» — подумал полковник и удивился сам себе: он не ощущал почти ничего, кроме живого азарта, словно удивительный кухмистер собрался не лакомиться жировоском, а ставить некий гастрономический рекорд вроде пожирания на скорость огромной миски жареных куриных крылышек.

Дядюшка Айнтопф ловко подцепил палочками одну из стружек, макнул её в соус и проглотил, почти не жуя.

— Извините, что не предлагаю вам эту пищу богов, — сказал он, хищно облизываясь. — Она пошла бы вам только во вред, вы не готовы вкушать её... — Процедура была повторена. — Ням-ням! Кстати, вы до сих пор не притронулись к своему балюту и он наверняка уже остыл. — Дядюшка Айнтопф потянулся за третьей стружкой. — Подогреть его вам? Впрочем, это блюдо в холодном виде даже вкуснее!

Судя по лукавому выражению белого глазика голый и беззащитный эмбрион чувствовал себя в полковничьей пиале вполне безопасно, словно заранее знал, что такого уродца, как он, полковник вряд ли отважится обидеть. Так и вышло: полковник храбро схватил ложечку — и вдруг понял, что не сумеет заставить себя даже прикоснуться ей к угощению, а уж о том, чтобы отделить кусочек и попробовать его на зуб, и говорить нечего. Разница между кашей из ростков пшеницы и балютом оказалась существеннее, чем мыслилась.

— Я не смогу съесть это, — беспомощно признался полковник.

— Понимаю, — кивнул дядюшка Айнтопф. Он прикончил строганину и теперь допивал пиво. — У вас нет столь же мощного стимула, какой был у меня. Я подозревал, что моей диете вряд ли сможет последовать любой желающий... — Он громко рыгнул. — Прошу прощения!

Волна мертвецкой вони окатила полковника.

— Может, оно и к лучшему, — уныло сказал он, вставая и собираясь уходить. Дядюшка Айнтопф остановил его:

— Чтобы хоть немного подбодрить вас, герр Краузе, позвольте мне приготовить один из тех обедов, ради коих вы когда-то ходили сюда каждый день и в любую погоду. Сегодня у нас пятница, значит, это будет шницель «Буташтек» и крокеты из булки!

— Я не голоден, — сказал полковник.

То, что попытка объяснить горожанам основы путридной диеты потерпела непоправимое фиаско, дядюшка Айнтопф в полной мере осознал лишь тогда, когда следующим утром купил в магазинчике напротив кухмистерской свежую городскую газету. В ней обнаружились сразу два разгромных текста, посвящённых вчерашней лекции: один принадлежал тупице репортёру, другой — доктору Шварцу. Обе статьи называли дядюшку Айнтопфа мошенником и даже обскурантом, но если первая старательно перечисляла названные им блюда, упирая на их омерзительность и перевирая всё, что можно было переврать (копальхен в репортёрском изложении стал шрифтом, а гравлакс — ударением), то вторая вместо них упоминала некие птомаины и сухо доказывала, что дядюшка Айнтопф заболел редкой разновидностью аллотриофагии, угрожающей ему тяжёлым отравлением, а то и смертью. Перемены в облике кухмистера оба корреспондента уклончиво причислили к успехам современной косметологии.

Подкрепляясь разогретым в духовке игунаком дядюшка Айнтопф принял решение отменить все запланированные лекции — всё равно люди пришли бы не слушать, а глазеть на него, как на бородатую женщину или иной цирковой курьёз. Выйдя повесить соответствующее объявление, он обнаружил на крыльце изрядно упитанную мёртвую кошку; почерк записки, привязанной к облезлому хвосту и желающей приятного аппетита, разоблачал в анонимном шутнике ребёнка, действующего, очевидно, по наущению родителей. Обследовав тельце несчастного животного, несколько суток назад погибшего под колёсами какого-то лихача, дядюшка Айнтопф нашёл, что мясо пока cферментировалось весьма слабо и силы в нём ещё нет, однако после дозаривания в сахарном песке гостинец будет вполне пригоден к употреблению с сётцуру.

Санитарный инспектор, как раз в это время явившийся провести ревизию «Холодной утки», даже не стал заходить внутрь. Почуяв амбре дядюшкиного обеда и узрев самого дядюшку Айнтопфа с разлагающейся кошкой в голых руках, должностное лицо, стараясь дышать ртом, молча выписало предписание, требующее немедленно закрыть кухмистерскую по причине вопиющей антисанитарии, вручило эту бумагу кухмистеру и неподобающе быстро исчезло.

Дядюшка Айнтопф бегло ознакомился с документом и загрустил. «Кажется, меня здесь больше не любят, — пробормотал он. — Придётся мне избавить этот город от своего присутствия!»

Через пару недель, приобретя домишко в сельском уединении и за бесценок сдав в аренду одной из американских сетей ресторанов быстрого питания здание «Холодной утки», чей фасад покрыли надписи вроде «Айнтопф — дурак», бывший кухмистер переехал. Провожал его один полковник Краузе.

Меньше чем через год о дядюшке Айнтопфе забыли так же, как забывают об усопшем, а если вдруг и поминали его за энчиладой и стаканчиком колы, то словно героя старой сказки: давным-давно жил на свете один повар, и был у него волшебный горшочек, способный варить необыкновенно вкусный и наваристый суп из чего угодно, даже из тухлой рыбы или гнилого мяса... Изредка доходили вздорные слухи — поговаривали, например, что осенью дядюшка Айнтопф купил у одного фермера несколько свиных туш, поместил их в пластиковые мешки для мусора и закопал во дворе, а весной выкопал, — но ни доверия, ни даже особенного интереса эти байки не вызывали.

Сразу после Рождества полковник, в сентябре переваливший за вторую половину девятого десятка, окончательно вознамерился навестить дядюшку Айнтопфа и упросить его вновь поведать о своей феноменальной диете. Полковник надеялся, что теперь с первой же попытки запихнёт в себя хоть килограмм балюта, даже сырого и без приправ, если потребуется, ибо он обзавёлся мощным стимулом, которого ему не хватило в прошлый раз. У стимула имелись длинные белокурые локоны, огромные голубые глаза, пухлые алые губки, умопомрачительные ямочки на румяных щёчках и роскошная грудь. Звали стимул Ирма Блюменкранц. Полковник давал ей от восемнадцати до двадцати двух — он не сумел определить её возраст точнее, а спрашивать посчитал неприличным. Он с первого взгляда влюбился в неё по уши и теперь переживал такие страдания, что юный Вертер, приведись ему ощутить нечто подобное, застрелился бы ещё в первой главе.

Фройляйн Блюменкранц была социальным работником и регулярно навещала одиноких ветеранов полиции. Когда она приходила к полковнику, у него от избытка эмоций просыпалась грудная жаба и обострялась гипертоническая болезнь, так что бравый и крепкий в любое другое время старик немедленно превращался в едва ковыляющую развалину, запивающую таблетки нитроглицерина валериановыми каплями. Полковник сознавал, что в столь непредставительном виде вызывает у Ирмы только жалость и сострадание, ему же хотелось как минимум симпатии. Он надеялся, что если гнилоядение поможет ему скинуть хотя бы лет сорок, а лучше все шестьдесят, у него появится недурной шанс добиться желаемого: однажды он показал Ирме чёрно-белую фотографию, запечатлевшую его ещё в чине майора, и Ирма простодушно заявила, что там он чертовски хорош собой, а револьвер делает его похожим на героя вестерна.

Он действительно был когда-то красавцем: рослым, подтянутым блондином с начальственным подбородком и проницательным взглядом в действительности серо-зелёных, а на снимке просто серых глаз. Объезженных этим ковбоем лошадок, в большинстве своём подобных Ирме мастью и экстерьером, набралось бы на целый табун, но ни одну из них Фридрих, бывший бескомпромиссным холостяком, не пожелал стреножить брачными узами, и впоследствии, сморщившись и обрюзгнув, часто жалел об этом.

Он не боялся умереть, но страшно устал от бессемейного одиночества, становящегося особенно невыносимым в рождественскую ночь.

Автобусный маршрут оказался долгим и потому весьма утомительным. «Надо было взять журнал или газету», — укорил себя полковник. Ему скоро наскучило глазеть в окно на отбеленные и выглаженные снежной зимой поля, мечтая об упругих ляжках фройляйн Блюменкранц, и он забылся тяжёлым сном. Ему приснилось, что он пытается угоститься балютом, но утиный эмбрион от прикосновения ложечки внезапно оживает и начинает с пронзительным свиристением бегать по пиале, стрекоча лысыми крылышками и пытаясь взлететь; «Хватайте её, герр Краузе!» — улюлюкает за кадром сна дядюшка Айнтопф, и полковник вдруг догадывается, что этот эмбрион — Ирма...

Он проснулся в холодном поту и с давящей болью в груди, и чтобы снова не задремать, стал слушать беседу двух сидящих впереди него сельских жителей — они не были знакомы, понял полковник, просто в одном направлении ехали домой из города.

Уверив друг друга, что цены на комбикорм для кроликов беспардонно завышены, крестьяне перешли к окрестным известиям.

— А у нас в прошлом месяце пасторша умерла, — поделился грустной новостью первый крестьянин.

— От чего?

— От рака. За три месяца сгорела. Красивая была, молодая ещё.

— Жалко её...

— Ага...

Оба крестьянина надолго замолчали, сокрушённые жизненной несправедливостью. Молчал и полковник, вспоминая похожую смерть жены дядюшки Айнтопфа.

На следующей остановке второй крестьянин сошёл.

Когда автобус вновь разогнался, полковник завязал разговор с оставшимся крестьянином и вскоре выяснил, что живёт он в той самой деревне, неподалёку от которой находится усадебка дядюшки Айнтопфа.

— Я последний раз видал его года два назад, когда он покупал у меня залежалую говядину, — поведал Ганс. — Ну и чудной же парень! Статный, обходительный, одет по-городскому — а разит от него так, что глаза режет! Я как-то не выдержал и спросил его, не перепутал ли он дохлую крысу с мочалкой, а кусок дерьма — с мылом, а он в ответ пробурчал, что я ничего не смыслю в здоровом образе жизни! И улыбка у него скверная — все зубы наружу, аж не по себе становится: а ну как вцепится в глотку своими волчьими клычищами!..

— А на сколько лет он выглядел? — жадно спросил полковник.

Ганс задумался.

— Лет на двадцать, никак не старше. А что?

— Отправляясь сюда, он имел вид человека немного за тридцать. — Чтобы скрыть изумление, полковник снял очки, вытащил платок и начал протирать их. — Жизнь за городом явно пошла ему на пользу.

— Да разве ж это жизнь, — рассудил Ганс, — коли нельзя показаться на глаза порядочным людям. Он как дотумкал, что в деревне этакой вонючке не рады, так с тех пор вообще не вылазит из своей норы — может, по ночам только. Мы же как с ним теперь торгуем? Привезём мясо, положим на крыльцо, постучим в дверь — и домой, а за деньгами на другой день приходим — он их нам в условленном месте оставляет. С другой стороны, грех жаловаться: платит ваш знакомец солидно, а покупает что поплоше, а то и вовсе дрянь. Особенно ему падаль нравится: у меня пёс намедни околел, так я его отвёз — получил пятьдесят евро, а он и при жизни никогда столько не стоил...

В Гансе проснулась словоохотливость, но полковник его уже не слышал. «Неужели Айнтопф до сих пор продолжает молодеть? — восхищался он. — Надо полагать, мне следует быть готовым к тому, что он окажется прыщавым подростком или сопливым мальчишкой! Да не потому ли он и прячется ото всех, что начал становиться слишком уж юным и вовремя сообразил, что лучше быть предметом сплетен в качестве эксцентричного затворника, нежели чёрного колдуна?..»

Автобус начал замедлять скорость.

— Приехали, — удовлетворённо произнёс Ганс, оборвав на полуслове бесконечную историю про беспутную дочку.

Он помог полковнику выйти, затем растолковал дорогу до дядюшкиной усадьбы.

— А правда, что Вонючка в городе знаменитым поваром был? — напоследок спросил он.

— Правда, — кивнул полковник. — Я приехал сюда в надежде отведать несколько его фирменных блюд.

— Из палой собачатины? — хохотнул Ганс.

— Моя прабабушка была кореянкой, — отшутился герр Краузе.

Идти по неглубокому, но рыхлому снегу шаркающей стариковской походкой было трудно, полковник часто останавливался передохнуть и успокоить растущую тревогу, ибо уже смеркалось, и с каждой минутой всё бесспорнее становилась мысль, что следует немедленно возвращаться, — но вот деревья по бокам дороги стали редеть и впереди показалось подворье.

— Ну и халупа! — вырвалось у полковника, когда он, следуя за своей гротескной тенью, почти полностью растворившейся в сумраке, подошёл к дому. — И по-моему, в ней уже давно никто не живёт! — прибавил он, разглядев заколоченные окна.

Впрочем, со второго взгляда дом выглядел отнюдь не заброшенно, а диковинно и даже пугающе, ибо все окна были забиты не абы как, а плотно пригнанными и обильно покрашенными досками, между которыми не осталось ни единой щёлки. Так могло бы выглядеть обиталище вампира, прячущегося от солнечных лучей, подумал полковник и поёжился. «Не будь дураком, — ободряюще сказал он себе, — Айнтопф скрывается не от дневного света, а от любопытных глаз!» — и направился к двери.

Сначала он стучал кулаком, потом, испугавшись, что хозяин может находиться в отлучке, принялся отчаянно колотить тростью, не беспокоясь о сохранности серебряного набалдашника. Он терпеть не мог эту франтоватую палку, подарок от бывших подчинённых на семидесятилетие, но ходить без её помощи становилось всё труднее и труднее. Вот вам и ещё один повод сесть на диету, смутно подумал полковник.

— Подите прочь! Я не желаю никого видеть! — наконец раздражённо откликнулись за дверью. Слова звучали так, словно у говорящего частично парализовало губы, а голос был визгливым и гнусавым, но, несомненно, принадлежал бывшему кухмистеру.

— Айнтопф, это я! — обрадованно закричал полковник. — Открывай скорее, я озяб, пока шёл к тебе!

— Герр Краузе? — Раздражение сменилось недовольным удивлением. — Что вы здесь делаете и какого чёрта вам от меня нужно?

— Мне нужна твоя чудесная диета! Помнишь, ты сказал, что мне не хватает стимула? Он у меня появился!

— Моя чудесная диета оказалась чудовищной ошибкой, герр Краузе, — скорбно вымолвил дядюшка Айнтопф, — и вам невероятно повезло, что тогда вы оказались не в состоянии последовать ей.

— Не морочь мне голову! — воскликнул полковник. — Я же знаю, каким ты был до неё — и каким стал! Я тоже хочу помолодеть и ради этого готов проглотить любую мерзость, которую ты мне предложишь!

— Ни черта вы не знаете, герр Краузе, — печально проговорил бывший кухмистер, — и понятия не имеете, о чём просите...

— Так объясни мне! — потребовал полковник.

— Вам будет лучше остаться в блаженном неведении, — отозвался дядюшка Айнтопф. — Просто поверьте мне, герр Краузе, и уходите отсюда. Оставьте меня в покое, умоляю вас!

— Куда я пойду? — возопил старик. — Уже стемнело, Айнтопф, я наверняка собьюсь с пути и замёрзну! Ты волен отказать мне в приобщении к своей диете, но не смей отказывать в ночлеге!

— Ладно, — сказал дядюшка Айнтопф после долгой паузы. — Я пущу вас и даже развлеку дружеской беседой за рюмкой того, что согреет ваши обледенелые кости, но сидеть нам придётся без света. Мне он без надобности, ибо я теперь прекрасно вижу и в темноте, а вам, ей-же-ей, ни к чему лицезреть меня и моё логово... Вы согласны на это условие?

— Да, да! — крикнул полковник.

Дверь, тихонько скрипнув, отворилась внутрь. Из непроглядного мрака на полковника пахнуло зверской вонью гнилого мяса и долгожданным теплом. Он подавил тошноту, шагнул — и остановился на пороге: «А ну как вцепится в глотку!..» — припомнились ему слова Ганса.

— Входите же, — позвал дядюшка Айнтопф откуда-то сбоку. Он догадался, отчего медлит его гость, и продолжил: — Не бойтесь, я не убиваю для пропитания и тем более не ем живых...

Полковник вошёл, невидимый дядюшка Айнтопф захлопнул дверь и потянул его за рукав пальто:

— Я буду вашим поводырём, герр Краузе.

Полковник сидел в том, что на ощупь было кожаным креслом, и смаковал нечто, по вкусу и запаху являющееся восхитительным коньяком. Сам дядюшка Айнтопф пить не стал, сославшись на ещё одно побочное действие своей диеты.

— Стоило тащить с собой весь погреб «Холодной утки», чтоб однажды, раскупорив перед обедом бутылочку сотерна, обнаружить у себя сильнейшее отвращение к алкоголю! — пожаловался он. — Угощайтесь, герр Краузе: в моей винотеке это был один из самых выдающихся экземпляров. Утром я подарю вам ещё парочку.

— Твоё здоровье! — полковник качнул бокалом в сторону дядюшкиного голоса.

— Пожелайте мне лучше счастья, — раздался горький ответ. — Я и без ваших здравиц неплохо себя чувствую.

— Благодаря своей диете, вестимо, — проворчал стремительно хмелеющий полковник, поставив пустой бокал на незримый стол и расслабленно откидываясь на спинку кресла. Он уже привык к трупному смраду и перестал замечать его, а спиртное помогло перебороть страх темноты, скрывающей бывшего кухмистера, и даже сделало её вполне уютной. — Это форменное свинство, Айнтопф, что ты больше не хочешь научить меня правильному питанию!

— Ну что же, — во мраке причудливый голос дядюшки Айнтопфа звучал так, словно сама тьма обрела дар речи, — видимо, я действительно должен объяснить свой отрицательный ответ на вашу просьбу. Но поклянитесь, что моя тайна останется между нами!

— Клянусь, — подтвердил полковник. — Плесни-ка мне ещё этого славного коньячку.

— Как я теперь понимаю, моя ошибка была в том, что от практики Агхоры я взял только диететику, обрядностью же полностью пренебрёг. Но согласитесь, герр Краузе, — не каждый захочет медитировать на нечистоты и не каждый отважится использовать человеческий труп в качестве обеденного стола или коврика для медитаций, а заодно и светильника, налив в рот покойника масло и вставив фитилёк. Да и кто у нас позволит столь кощунственно обращаться с усопшими? Чтобы исполнять все необходимые ритуалы, мне пришлось бы навсегда остаться в Индии, а я желал вернуться в Германию. Кроме того, я тогда был весьма материалистичен и счёл, что суть Агхоры — употребление веществ, образующихся при распаде органической материи, а все мантры и янтры не более чем оболочка из суеверий: что-то вроде представлений язычников о громе как о грохоте, производимом колесницей их сурового бога, мчащейся по небесным ухабам. И я, повторяю, отказался от всех церемоний. Чирандживи убеждал меня, что они укрепят мой дух и не позволят плоти взять верх, но я не слушал...

Первые изменения, долженствующие подсказать мне, что моё тело стало развиваться по собственному усмотрению, начались ещё в Гренландии. После двух месяцев питания только кивиаком и игунаком я обнаружил, что у меня существенно улучшилось ночное зрение, но вместо того, чтоб встревожиться, обрадовался: мне казалось, что это доказывает преимущества моего варианта диеты, ведь и самые продвинутые агхори ориентируются в темноте не лучше обычных людей, я же стал видеть как кошка. Волновало меня другое — омоложение шло столь быстро, что угрожало превратить меня во младенца менее чем за пять лет, однако потом скорость снизилась, и я окончательно успокоился. Даже когда у меня начали шататься зубы, я предположил, что это не скорбут, а реконструкция — и действительно, все зубы вскоре выпали, но буквально за несколько дней выросли новые, здоровее прежних. Затем то же произошло и с волосами.

Вскоре инуиты, в чьём поселении я жил, заметили происходящие со мной изменения и озадачились. В конце концов их шаман довольно грубо попросил меня уйти — не знаю, почему; кажется, он посчитал, что в меня вселился злой дух. Захватив с собой изрядный запас игунака, я покинул Гренландию. Теперь-то я понимаю, что мне следовало возвратиться к Чирандживи и приступить к изучению Агхора-тантры, благо было ещё не поздно, но тогда мне хотелось поскорее попасть домой и рассказать всем про мою замечательную диету. Я жалел только о том, что не успел выяснить, отчего блюда инуитской кухни, столь радикально подействовавшие на меня, не оказывают никакого эффекта на самих инуитов; может быть, потому, что доля путридных продуктов в эскимосском рационе невелика и пользу от них перевешивает вред от сырого мяса?..

То, что моя диета стала работать как-то не так, я почувствовал на четвёртый год после переезда сюда из города. Сначала у меня пропал аппетит и появилась бессонница, а через несколько дней я уже страдал от поноса, метеоризма, головных болей и ломоты во всём теле. Когда у меня началось истощение, я попробовал вернуться к обычной пище, однако эксперимент с яйцом всмятку и чашкой куриного бульона закончился дёгтеобразным стулом и такими адскими желудочными коликами, что повторить его я не рискнул.

Мне требовалась помощь, но снова поехать в Бангалор к своему гуру, чью правоту я был вынужден признать, я не мог — мой вид сделал все мои документы фальшивыми, ибо они принадлежали почти семидесятилетнему деду, я же выглядел максимум на двадцать. Идти на поклон к доктору Шварцу я тоже не собирался — этот напыщенный позитивистский выскочка не видит дальше своего носа, однако полагает себя всезнайкой и упрямо отрицает всё, что ему непонятно, он не поверил бы мне — либо, если б я сумел убедить его, сделал бы меня предметом диссертации и до смерти замучил анализами и исследованиями. Поэтому я отправился в Берлин с целью разыскать одного из тех немногих специалистов, кому я мог открыться без опасения быть принятым за безумца или шутника.

Однажды — тогда ещё была жива моя Марта — в ресторан зашёл угрюмый бородач, отрекомендовавшийся Рудольфом Бернштейном, профессором этнологии Свободного университета. Я выглянул поприветствовать гостя и сразу понял, что до него дошла моя слава не шеф-повара, но экс-глобтроттера. Он принялся осторожно расспрашивать меня, не бывал ли я в Микронезии и не наблюдал ли там каких-либо следов поклонения спрутоголовому дракону. «Если что и видел, то позабыл, — ответил я. — Вот рецепты тамошних рыбных блюд помню преотлично». Но еда его не интересовала — так ничего и не заказав, он понуро ушёл, вручив мне визитку, чтоб я мог связаться с ним, если моя память вдруг проснётся. Я действительно вспомнил потом кое-что необычное, подсмотренное безлунной ночью на одном из островов, и позвонил ему. Мы разговорились, и он признался, что товарищи по университету считают его сумасшедшим, ибо интересуется он вещами, чьё существование большинство учёных признавать отказывается — например, религиями, что исповедовались на Земле задолго до появления на ней человека. Отголоски этих предвечных верований, убеждённо пояснил он, до сих пор можно обнаружить в самых разных уголках нашей планеты, и Каролинский архипелаг — одно из таких мест.

Мне пришло на ум обратиться за советом к этому весьма эксцентричному субъекту не только потому, что я стал находить в нём родственную душу. У меня была робкая надежда, что пытливый этнолог ведает что-нибудь о мистериях Агхоры или хотя бы сможет направить меня к тому, кто осведомлён больше него.

Не застав Рудольфа в университете, я наведался к нему на квартиру. Он меня, разумеется, не узнал, но визиту обрадовался — особенно когда я из вежливости спросил, как продвигается изучение доисторических ересей. Этот вопрос так возбудил профессора, затравленного коллегами и вдруг узревшего единомышленника, что мне с трудом удалось заставить его сконцентрироваться на моих проблемах — он всё время перебивал и порывался заговорить о чём-то своём. «Скажите, — вопросил он, едва услышав, что я был в Индии, — не попадался ли вам трактат Свами Чандрапутры „Врата серебряного ключа“? За то, чтобы взглянуть на него одним глазом, я согласен отдать не только второй глаз, но и почку!..» «О, вы посещали Гренландию! — воскликнул он, когда я заговорил о жизни среди инуитов. — Располагаете сведениями о культе Калуталиксуак — морской похитительницы детей?..» Каждый мой отрицательный ответ всё глубже разочаровывал его, но видели бы вы, герр Краузе, как возликовал этот растяпа, когда наконец понял, какую историю я стараюсь поведать ему! По его словам, она стала для него пусть косвенным, но неопровержимым доказательством истинности некоторых теорий и тезисов, коим он сам не осмеливался поверить до конца, и отныне ему будет гораздо легче сносить нападки разных скептиков.

Увы, про Агхору мой профессор ничего не слышал, однако симптомы и причины терзающей меня болезни оказались ему знакомы: они детально описывались в одной раритетной французской книге восемнадцатого века, несколько лет назад переведённой им на немецкий. «Оригинальных изысканий там немного, — прокомментировал он, — в основном этот компендиум представляет собой выписки из куда более обширного труда древнеримского мага Тацита Плутонийского «De subterraneis regnis», ныне считающегося утраченным. Я не стал уточнять, с какими органами бедный фанатик расстался бы ради возможности ознакомиться с этим трудом.

При помощи лазерного принтера Рудольф изготовил для меня копию фолианта. «Здесь вы найдёте ответы на все свои вопросы, — патетично сказал он, вручая мне объёмистую пачку тёплых листов, — но не уверен, что они вам понравятся. Ваша диета завела вас слишком далеко, но чтобы исцелиться, вам придётся пойти ещё дальше. В таком нечестивом деле грешно желать удачи, но как учёный я надеюсь, что у вас всё получится». Я поблагодарил, пообещал доложить о результатах и раскланялся.

Придя домой, я принялся за изучение распечатки, оказавшейся в высшей степени богопротивным чтивом — иного эпитета я, никогда не считавший себя ревностным христианином, подобрать не смог бы. Она повествовала о племени мордиггианидов — жутких человекообразных существ, обитающих глубоко под землёй и выходящих на поверхность только в ночи новолуния. Особенно много внимания уделялось отвратительному язычеству этих тварей, причём автор описывал тошнотворные особенности поклонения бесформенным божествам подземного царства столь бесстрастно, словно речь шла о повадках обезьян. Книга была богато проиллюстрирована, и гравюра, изображавшая монструозного жреца, носящего маску наподобие черепа и молящегося необтёсанному каменному идолу, показалась мне столь мерзопакостной, что я не удержался и сжёг её.

Воспринять прочитанное как бесполезный плод больного воображения мне помешал раздел о пищевых привычках подземного народа. В нём утверждалось, что существует особая система питания, способная обратить человека мордиггианидом — другого способа размножения у этих бесполых тварей нет, поэтому ради увеличения своей численности они издревле похищают детей, — и во многих рецептах соответствующей главы я с удивлением и отвращением узнал рецепты, некогда собираемые по всему свету для собственной диеты!

Книга намекала, что сильный духом муж с помощью силы, почерпнутой из гнилого мяса, способен продлевать свою жизнь, избегая трансформации и сохраняя абсолютное здоровье, но мне уже было поздно думать об Агхора-тантре. Я с ужасом и гадливостью выяснил, что моя непонятная болезнь оказалась вызвана тем, что я, сам того не ведая, вступил на путь перерождения, и успешно пройдя первую его половину, чересчур задержался на пороге второй. Дороги назад уже не было, меня ждало либо мучительное умирание от бездействия, либо окончательное изменение, если я отважусь продолжить случайно начатое. Я оказался ничтожным трусом, герр Краузе, я испугался смерти и выбрал второе...

Как я уже говорил, агхори для своих ритуалов используют трупы. Мне тоже требовались мертвецы — чем больше, тем лучше, и я решился на преступление — не на убийство, разумеется, а на кражу покойника. Первый подходящий случай, к счастью, подвернулся очень скоро — в соседней деревне скончалась какая-то старуха. Поздно ночью я прокрался на кладбище, раскопал могилу, похитил тело и зарыл пустой гроб обратно. Поскольку могила была совсем свежая, никто и не заметил, что её вскрывали — на это я и рассчитывал.

Я и сам не ожидал, с какой лёгкостью я смогу заставить себя отнестись к человеческому телу как к моржовой или тюленьей туше; впрочем, побудительная мощь инстинкта самосохранения уже была мне знакома. Я в точности последовал приведённым в книге инструкциям — не спрашивайте меня, каким именно, я всё равно не отвечу! — и вскоре моя болезнь бесследно прошла. После этого я окончательно доверился сочинению французского графа.

Старуха хоть и была весьма тучной, но закончилась довольно быстро, однако теперь я мог более-менее спокойно дожидаться нового трупа, обходясь, как и раньше, скотским мясом. Меньше чем через месяц я был вознаграждён за терпение пятилетним мальчиком, умершим от пневмонии, — и у меня возобновилась перестройка организма.

Она шла очень медленно — сказывалась нехватка нужных компонентов в рационе, — но была куда более кардинальной и глубокой. Метаморфозы, накапливаясь, наступали скачками — однажды поутру я заметил, что моя плоть, как и предрекала книга, стала резиноподобной, а в другой раз я за время сна утратил все признаки пола и обзавёлся клоакой.

Странное дело — эти перемены не доставляли мне особенного дискомфорта, ни физического, ни душевного. Единственное неудобство возникло, когда у меня развилась сильная фотофобия, отчего я был вынужден перейти на ночной образ жизни, заколотить все окна в доме и на всякий случай выкрутить все лампочки. Смерть от голодного одиночества мне не грозила — поскольку я и так знал, что рано или поздно не смогу показываться на людях, я заранее договорился с деревенскими торговцами о доставке продуктов прямо к моему крыльцу, чему они, не особенно желавшие общаться со мной, были только рады.

Теперь я сплю днём, а ночью рыскаю по окрестным погостам в поисках свежих захоронений. Моё преображение почти завершилась, так что в самом ближайшем будущем я смогу покинуть своё узилище и встретиться с подобными мне, чей радостный зов я даже сейчас слышу сквозь толщу земли.

Подготавливая себя к этому неизбежному моменту, я выучил книгу почти наизусть. И хотя я до сих пор уверен, что мне следует наложить на себя руки, дабы не оскорблять Господа своим существованием, я стал гораздо безмятежнее относиться к той участи, что ожидает меня. Знаете, герр Краузе, мордиггианиды больше не кажутся мне очень уж безобразными, ведь я выгляжу совсем как они, да и хтонические божества, чей вид способен лишить человека рассудка, перестали страшить меня — я поверил, что они будут добры и благосклонны ко мне так же, как и к остальным своим детищам...

Надеюсь, теперь вы понимаете, почему я отказался дать вам ещё одну возможность освоить мою диету. Впрочем, если вы, герр Краузе, вдруг пожелаете последовать за мной в области неизведанного мрака, я готов составить для вас как можно более полное руковод

Автор: Василий Жабник

Бонишон-младший был страстным чревоугодником. Ему не исполнилось и тридцати, а он уже объездил едва ли не весь свет, пробуя самые изысканные яства, какие только мог позволить себе единственный наследник популярнейшего шансонье, — и поскольку записи Бонишона-старшего, более известного как Жан Бонбон, даже спустя десять лет после его смерти, вызванной чрезмерным употреблением кокаина, продолжали прекрасно раскупаться не только во Франции, но и за её пределами, принося немалый доход их правообладателю, месье Бонишон мог позволить себе очень многое — нередко даже то, что запрещалось законом страны, куда он прибывал в поисках новых и необычных вкусовых ощущений.

В одной из гастрономических поездок он и познакомился с мистером Норбертом. Случилось это на рынке в Нуоро, где месье Бонишон при помощи скверно составленного французско-итальянского разговорника безуспешно пытался отыскать печально знаменитый сыр касу марцу.

Мистер Норберт говорил без акцента на десяти языках, и ещё на стольких же — с едва заметным американским выговором. Его изящный французский был из числа вторых.

— Здесь вам ничего не добиться, — прокомментировал мистер Норберт отрицательные жестикуляции торговцев, — ибо за продажу formaggio marcio полагается огромный штраф. — Он подмигнул обернувшемуся на звук родной речи месье Бонишону и продолжил сутенёрским шёпотом: — Я помогу вам отведать искомое лакомство — но с условием, что вы разделите трапезу со мной.

Месье Бонишон придирчиво оглядел мистера Норберта, немного подумал и счёл, что тому можно довериться.

— По рукам! — кивнул он.

Вояж к вожделенному сыру занял около трёх часов и оказался весьма утомительным, ибо большая его часть была пешей и пролегала по горным склонам. Завершился он за столом в хижине пастуха, без долгих уговоров согласившегося попотчевать гостей яством, в чьём производстве самое живое участие приняли личинки сырной мухи. Стоил касу марцу в три раза дороже пекорино, из которого был приготовлен.

Мистер Норберт заботливо одолжил месье Бонишону пару очков-консервов, ибо белёсые червячки, копошащиеся в буро-зелёной массе, имели дурную привычку выпрыгивать из неё и повреждать глазные яблоки потревожившего их едока. Месье Бонишон размазал горку касу марцу по ломтику каразау — традиционного сардинского хлеба — и с трепетом вкусил.

— Ну и как вам? — перевёл мистер Норберт вопрос гостеприимного хозяина.

— Если б подполковник Бонапарт отведал касу марцу, он бы вмиг разлюбил эпуас! — провозгласил месье Бонишон, едва переведя дыхание: сыр оказался довольно острым.

— Наполеон был очень нерегулярен в своих обедах, ел скоро и дурно, — возразил мистер Норберт. — Он относился ко вкусам, как слепые к цветам, и я не думаю, что он сумел бы по достоинству оценить сей оригинальный сыр.

— Я вижу, вы тоже читали «Физиологию вкуса», — одобрил месье Бонишон, запивая деликатес крепким каннонау.

— Я знаю её практически наизусть, — похвастался мистер Норберт, — да и не только её.

Он не стал уточнять, что ещё не так давно книжное знание во многом заменяло ему чувственный опыт и что в вопросах гастрономии он был скорее теоретиком, нежели практиком, ибо денег, которые мистер Норберт мог позволить себе истратить на увеселение горла и живота, у него водилось немногим больше, чем калорий в сваренной на воде овсянке.

Зато у него имелись изобретательный ум, настойчивость в достижении цели и отточенное мастерство втираться в доверие к совершенно незнакомым людям. С такими данными мистер Норберт вполне мог бы стать удачливым мошенником или хотя бы знаменитым политиком, однако он выбрал иную стезю. Он сделался особого рода экскурсоводом: добравшись — чаще всего на попутках — до города с интересующей его кухней, мистер Норберт в первый же день выведывал все тамошние кулинарные достопримечательности — а после помогал ориентироваться в них туристам, продавая свои услуги за еду.

На память он тоже не жаловался, так что к моменту знакомства с месье Бонишоном мистер Норберт давно уже стал ходячей энциклопедией странствующего гурмэ, чьей информативности позавидовало бы любое издание «Красного путеводителя». Никто точнее мистера Норберта не мог бы сказать, куда следует идти в Мехико за отборными эскамолес, то есть яйцами чёрных муравьёв, обитающих в корнях агавы, где в Оклахома-Сити подают самые крупные устрицы Скалистых гор, как называют там жареные бычьи тестикулы, и какой ресторан Сеула предлагает самый наваристый посинтхан — суп, укрепляющий организм и доказывающий, что лучший друг человека может послужить также и прекрасной усладой его желудка. И ничего удивительного, что домой месье Бонишон вернулся не один, а в сопровождении мистера Норберта, со своей стороны смекнувшего, что не следует упускать возможность обзавестись двуногим кошельком.

Проживание под одной крышей и совместные турне по заведениям Парижа обнаружили множество иных совпадений во вкусах месье Бонишона и мистера Норберта, кроме пристрастия к изысканной кухне: оба любили скандинавский джаз, картины импрессионистов, анакреонтическую поэзию, пышногрудых блондинок — и вскоре деловое партнёрство переросло в крепкую мужскую дружбу.

— Нам следует махнуть в Токио, — промолвил мистер Норберт дождливым утром, когда выяснилось вдруг, что по обоим берегам Сены больше не осталось заслуживающих внимания мест, которые друзья ещё не посещали. — Ресторанов, осиянных мишленовскими звёздами, там раза в три больше, чем здесь — а ведь и кроме них есть интересные забегаловки.

Месье Бонишон согласился не раздумывая: он четырежды исследовал гастрономию Страны Восходящего Солнца, однако путешествия без мистера Норберта были подобны поиску грибов безлунной ночью: отыскать что-то съедобное и избежать серьёзных пищевых отравлений удавалось только благодаря счастливому случаю.

— Не спрашиваю, чем вы собираетесь удивить нас обоих, — с предвкушением облизнулся месье Бонишон, — ибо не желаю портить себе удовольствие от свидания с неизведанным.

Мистер Норберт принял сказанное к сведению — и в первом же японском ресторанчике, куда они завернули по дороге из аэропорта в гостиницу, весьма озадачил месье Бонишона выбором кушаний.

— Покидать Францию для того, чтобы поесть французских блюд! — воскликнул месье Бонишон. — Вы сошли с ума, друг мой.

— Японцы берут у европейцев всё самое лучшее и прилежно доводят до совершенства, — мотивировал свой выбор мистер Норберт, отложив меню и наслаждаясь растерянностью месье Бонишона. — Французская кухня в этой скромной харчевне такова, что и в самом помпезном парижском ресторане нам никогда не сыскать ничего подобного!

Месье Бонишон привычно препоручился компетенции мистера Норберта — и после первой же ложки был вынужден признать его правоту.

Сытость располагает к праздным беседам. Покончив с гарбюром и тартифлетами и принявшись за клафути, друзья завели дискуссию о том, сухую лозу какого сорта винограда следует брать для обжарки на её огне отваренных в бульоне свиных потрошков, дабы трикандили получились идеальными, — а когда сошлись на Мальбеке, перешли к зависимости вкуса фуа-гра от породы гуся, давшего печень, причём месье Бонишон оказался горячим сторонником тулузцев, тогда как мистер Норберт упорно выступал за ландцев.

— Кстати, — сказал мистер Норберт, прожевав и проглотив добрый кусок пирога, — помните ли вы Дюфура?

— Нет, и не хочу вспоминать, — поморщился месье Бонишон и залпом допил свой кальвадос. Дюфур являлся приятелем мистера Норберта, иначе говоря — одним из тех многочисленных лакомок, которых месье Бонишон регулярно оказывался вынужденным угощать за компанию со своим другом — не всех сразу, впрочем, ибо приятели мистера Норберта были разбросаны по всему свету. Они некогда ссудили мистера Норберта сведениями о местных мастерах кулинарного искусства, и тот никогда не стеснялся оплатить долг за счёт месье Бонишона.

— Я пару месяцев назад случайно столкнулся с ним на улице Леблана, — продолжил мистер Норберт, — и сперва не узнал его — так он отощал. Он всегда был корпулентной особой, а нынче от его объёмов осталась едва ли треть.

— Он заболел? Чем же? — с плохо скрываемым злорадством спросил месье Бонишон.

— Ожирением печени — потому-то наша дискуссия и напомнила мне о нём. Врачи предписали ему строжайшую диету, и отныне бедняге разрешено есть только творожок и кашку, иначе не избежать стеатогепатита — кажется, так эта мерзость называется на варварском языке эскулапов.

— Какой ужас, — притворно вздохнул месье Бонишон, страстно ревновавший мистера Норберта ко всем его консультантам. В Токио, к слову, их наличествовало чуть меньше дюжины, и месье Бонишон уже приготовился к неизбежной встрече с ними.

— Кстати, вам бы тоже не мешало последить за своим весом, дружище, — нетактично добавил мистер Норберт. В отличие от сдобного месье Бонишона, он был костляв и сух, словно щука.

Месье Бонишон пропустил добрый совет мимо ушей.

— Хотел бы я попробовать паштет из печени этого Дюфура, пока она ещё не похудела, — буркнул он, поднося ко рту десертную ложку.

Мистер Норберт хохотнул — и месье Бонишон едва не подавился, осознав, что его мысль прозвучала не только в его голове.

Мечты отведать человеческого мяса впервые посетили месье Бонишона ещё в раннем детстве. После того, как ему прочитали «Красную Шапочку» в жестоком пересказе Шарля Перро, он увидел себя во сне в качестве волка, не жуя проглатывающим сперва бабушку, а потом внучку, и проснулся истекая слюной. Когда он подрос и научился сам разбирать буквы, его любимым чтением стали не тома полного собрания сочинений Жюля Верна, а раскопанные в обширной дедовской библиотеке раритеты: «Повесть о путешествии к землям Бразилии» Жана де Лери с гравюрами Теодора де Бри, «Особенности Антарктической Франции» Андре Теве и перевод «Достоверной истории и описания страны диких, голых, суровых людей-людоедов Нового Света Америки» Ганса Штадена — над страницами, повествующими о каннибалах и изображающими их пиршества, юный Николя мог просиживать часами, при этом он горстями поглощал конфеты, крекеры и солёные орешки, заглушая мучительный аппетит, отчего и располнел.

Когда он подрос, его пленила криминальная хроника, ибо в ней иногда попадались рассказы о случаях каннибализма. Пропустив кошмарные описания убийств и расчленений — так любитель свиных колбасок или говяжьих отбивных редко интересуется мясницкими подробностями, — Николя по нескольку раз перечитывал скупые описания приготовленных из человечины кушаний, и мечтал о том дне, когда сам отведает запретной плоти. Эти грёзы были настолько сладостными, что иногда возбуждали не только голод, но и желание совершенно иного характера — весьма сильное, но, к счастью, поддающееся утолению мануальным способом.

А вот заполнять сосущую пустоту внутри живота становилось всё труднее. В конце концов привычная пища вовсе перестала вызывать чувство насыщения, так что бороться со зверским голодом, настойчиво требующим недоступного, оказалось возможным только с помощью блюд, чей вкус для Николя ещё не утратил новизны — или вновь обрёл её на плите одарённого повара.

Постепенно мир высокой кухни всерьёз заинтересовал Бонишона-младшего. Несколько лет он даже развлекался ресторанной критикой, быстро стяжав славу сурового, но справедливого судьи, однако потом ему начали приедаться и самые роскошные угощения, отчего месье Бонишон поспешил переключиться с шедевров профессиональной гастрономии на аутентическую кулинарную экзотику народов мира — и отправился путешествовать.

— Мне не раз доводилось слышать, что в этом городе находится таинственный ресторан «Сагава», где подают женское тело, убедительно сфабрикованное из риса, рыбы и овощей, — поведал мистер Норберт, элегантно сплюнув в пригоршню вишнёвые косточки. — У него даже наличествуют внутренние органы, а кровь ему заменяет острый соус надлежащего цвета. Говорят также, что к палочкам для еды там прилагается настоящий скальпель, но поскольку адрес ресторана никому не известен, я боюсь, что это каннибальское суши — всего лишь городская легенда.

«Тем лучше», — мысленно заключил месье Бонишон, подозревая, что такое блюдо привлекло бы его не больше, чем ценителя настоящей дичи — соевая имитация мяса.

— Я собирался завтра показать вам бар, где практикуется так называемое нётаймори, то есть использование живой обнажённой японки в качестве стола, — продолжил мистер Норберт, — однако теперь мне кажется, что это дурная идея. Впрочем, если вы пообещаете не кусаться...

Он разразился неприлично громким смехом. Месье Бонишон постарался присоединиться к нему, дабы обратить свои странные фантазии в глупую остроту, после чего разговор вернулся к менее экстравагантным субпродуктам, нежели человеческий ливер.

Мистер Норберт вспомнил о столь неловком для месье Бонишона эпизоде лишь через несколько лет. Случилось это за обедом почти сразу после очередного визита в Пекин, куда друзья на сей раз летали исключительно для того, чтобы продегустировать креветок, вымоченных в китайской водке байцзю.

— Нынче утром, пока я чистил зубы, мне отчего-то пришла на память ваша давняя шутка про фуа-гра из нашего общего знакомого, — сообщил мистер Норберт. Месье Бонишон побледнел и едва не подавился. — Она навела меня на мысль, что мы с вами перепробовали уже практически всё, что может проглотить любознательный едок без риска заплатить за необычайный вкус собственной жизнью, но кое-что тем не менее упустили. Нам служили пищей самые разные существа, что плавают, летают, ползают и ходят — за одним-единственным исключением, ибо мы едали акульи плавники и соловьиные язычки, живое змеиное сердце и тушёные обезьяньи мозги, но вот плоти венца эволюции мы в гастрономическом смысле ещё не познали.

— Правильно ли я понимаю, что вы предлагаете нам отведать человечины? — с осторожной надеждой уточнил месье Бонишон.

— Угу, — ответил мистер Норберт, отправляя в рот очередную ложку буйабеса. — Ибо после всего, что мы отведывали, единственные достойные нашего внимания блюда могут получиться только из неё.

— А почему бы и нет, — месье Бонишон постарался скрыть свои подлинные чувства. — Однако куда же нам следует поехать за этим деликатесом? — Надежда в голосе месье Бонишона сменилась озабоченностью. — В гости к пигмеям я не хочу, ибо боязнь подцепить какую-нибудь тропическую дрянь вроде лоа-лоа наверняка отобьёт мне весь аппетит...

— Кухне африканских дикарей мы непременно воздадим должное, но как-нибудь в другой раз. — Мистер Норберт промокнул губы салфеткой и пристально посмотрел на месье Бонишона. — Вы знаете что-нибудь о лестригонах?

— Вот же странный вопрос! — отметил месье Бонишон. — Любой читатель Гомера ответит вам, что лестригонами звались великаны, сожравшие нескольких спутников Одиссея и чуть не погубившие его самого.

— Я так и думал, — кивнул мистер Норберт. — Что же, в любом старом эпосе найдётся крупица исторической правды, и некоторые сведения великого слепца о лестригонах вполне верны... Это племя действительно когда-то жило в городе Ламос, что находился в краю коротких ночей, то бишь где-то на севере, однако же рост самого высокого лестригона — их царя Антифата — лишь слегка превышал два метра.

— Всего-то? Впрочем, из него вышел бы недурной баскетболист, — хмыкнул месье Бонишон. — Но если они не были такими уж гигантами, как же тогда они кидали огромные камни в одиссеевы корабли?

— С помощью метательных машин, разумеется, — пояснил мистер Норберт, — поставленных специально для того, чтобы топить опрометчиво приблизившиеся к берегу суда. Лестригоны издревле жили разбоем, причём интересовались не только грузом, но и телами погибших мореплавателей — и рабы, вылавливающие трупы, постоянно дрались друг с другом из-за своей жуткой добычи, ведь если улов оказывался скудным или его вовсе не было, в пищу шёл сам ловец.

— Значит, людоедами лестригоны всё-таки были? — обрадовался месье Бонишон.

— Да, причём не по своей воле, — вздохнул мистер Норберт, — а насколько я могу судить, из-за какого-то наследственного заболевания, вызывающего патологическую тягу к человеческой плоти. Вероятно, современная наука могла бы излечить лестригонов от антропофагии, однако врачам они показываться не спешат, вполне резонно опасаясь угодить не в больницу, а в тюрьму... Я забыл вам сказать, — добавил он, с удовольствием глядя на удивлённое лицо месье Бонишона, — что лестригоны существуют и по сей день, проживая среди нас и питаясь нами же. Причём ныне их число достаточно велико для того, чтобы ежегодно во Франции пропадали без вести сотни людей.

— И вам, конечно, удалось свести с этим племенем знакомство, — месье Бонишон недоверчиво прищурился, заподозрив наконец, что мистер Норберт его дурачит.

— Более того, — ухмыльнулся тот, сделавшись особенно похожим на хищную рыбину, — я выведал адрес подпольного заведения, где местные лестригоны предаются антропофагии, почти уже договорился с его владельцем и вот предлагаю вам нанести туда визит.

— Когда? — хрипло поинтересовался месье Бонишон, всё ещё не веря своим ушам.

— Вероятно, завтрашним же вечером, — спокойно ответил мистер Норберт. — Если только утром вы дадите мне денег, чтобы я смог оплатить и наш временный пропуск в мир людоедов, и, самое главное, нашу безопасность там.

Сумма, названная им, была столь велика, что сомнения месье Бонишона вспыхнули с новой силой. Мистер Норберт прочёл это по его лицу и нахмурился:

— Скажите, дружище, давал ли я вам за все годы нашей дружбы хоть один повод усомниться в моей честности?

— Никогда! — тотчас признал месье Бонишон.

Тем не менее весь следующий день он провёл как на иголках.

— Сбежал в свою чёртову Америку!.. — взволнованно бормотал он, поглядывая то на часы, то в окно. — Этот пройдоха наверняка уже давно планировал воротиться на родину, да только не хотел оказаться там без средств к существованию, и вот выдумал-таки, как напоследок обвести меня вокруг пальца!..

Почти ровно в полночь раздался телефонный звонок.

— Запоминайте, — усталый голос мистера Норберта трижды продиктовал адрес. — Добираться советую на такси, ибо ваша машина чересчур приметна...

Чувствуя себя персонажем шпионского фильма, месье Бонишон подчинился — и через двадцать минут чёрный автомобиль с белой коробочкой на крыше уже вёз его из пригорода в северный район Парижа, куда месье Бонишон при любых других обстоятельствах едва ли отважился бы сунуться даже при свете дня.

Мистер Норберт ждал под фонарём, в компании двух крайне подозрительных субъектов, не посчитавших нужным ни представиться, ни хотя бы поздороваться. Лицо каждого скрывала тень капюшона, отчего месье Бонишон ощутил не только беспокойство, но и досаду, ибо ему не терпелось увидеть, как же всё-таки на самом деле выглядят лестригоны — если, конечно, это были именно они.

— Дальше вы пойдёте с завязанными глазами, — уведомил его мистер Норберт, протягивая своё шёлковое кашне, — ибо мне не разрешили выдавать вам точное расположение места, куда мы направляемся.

Месье Бонишон почувствовал отчаянное желание отказаться от предложенной авантюры и как можно скорее вернуться домой, но вновь не стал спорить и торопливо лишил себя зрения. В следующий же миг сильные руки ухватили месье Бонишона за бока, покрутили на месте, лишая пространственной ориентации, и повлекли в неизвестном направлении.

Месье Бонишон ощутил себя ведомым на бойню бычком. Чтобы унять нервную дрожь, он принялся было напевать под нос популярную шансонетку из папашиного репертуара, но от волнения не сумел вспомнить слова и беспомощно замолчал.

— Осторожно, лестница! — предупредил мистер Норберт.

— Благодарю, — пролепетал временный слепец, пытаясь нащупать перила.

Лестница вела вниз. Месье Бонишон задохнулся от ужаса — и принялся спускаться, оберегаемый лестригонами от падения.

— Пригнитесь — тут низко... Ну, вот мы и пришли!

Руки, удерживающие месье Бонишона, исчезли. Он торопливо размотал пропитавшееся холодным потом кашне — и с невыразимым облегчением обнаружил себя не в мрачном подвале с разделочной колодой и воткнутым в неё топором, а в уютной ресторанной кабинке. Стены её были украшены картинами, крайне натуралистично, хоть и весьма талантливо, репрезентующими людоедские пиршества, и месье Бонишон не преминул заметить, что внешне лестригоны действительно ничем не отличались от тех, чьё мясо они вкушали.

— Скажи мне, что ты ешь, и я скажу тебе, что ты, — месье Бонишон попытался скрыть нервозность за циническим смешком. — Любопытно, что автор этого афоризма сказал бы лестригонам?

— Ничего, я полагаю, ведь его съели бы прежде чем он успел бы произнести «нож и вилка»! — мистер Норберт громко щёлкнул зубами и расхохотался.

Друзья сели за стол и принялись изучать меню.

— Ну и названьица!.. — пробормотал месье Бонишон. — Жаркое «Орлеанская дева»!.. Отбивная «Квазимодо»!.. Суп «Маленький Принц» — с ягнятиной и лепестками роз!..

— Последнее блюдо звучит особенно заманчиво, не правда ли? — причмокнул мистер Норберт. — Предлагаю для начала оценить именно его. — Он нажал на кнопку вызова официанта.

Явился некто, спрятавший внешность под чёрным вязаным шлемом, молча принял заказ — и через несколько минут вернулся с подносом и глубокими тарелками на нём.

Месье Бонишон помахал ладонью, подгоняя к ноздрям исходящий от супа пар. Запах был восхитительный.

— На свете существует много табуированной пищи, — торжественно произнёс мистер Норберт. — Индусы, как известно, не едят говядину, а большинство сомалийцев — рыбу; иудеям, кроме всего прочего, нельзя кушать лягушек, столь любимых вашей нацией, а в моей родной Калифорнии штрафуют за конину. Разумеется, все эти глупые предрассудки чужды подлинным ценителям гастрономии, но запрет на поедание себе подобных не осмеливаются нарушать даже они. И когда мы переступим черту дозволенного, отведав то, что не рискнул бы отведать даже сам Брийя-Саварен, мы встанем на ступень выше всех гурманов, у коих кишка тонка узнать вкус блюд из человеческой плоти. Приступим же, пока не остыло!

Мистер Норберт погрузил ложку в тарелку, но месье Бонишон не торопился следовать его примеру. Он смотрел на кусочки мяса двух сортов, плавающих в бульоне среди алых лепестков и похожих на миниатюрные баобабы брокколи, и не испытывал ни малейшего желания угоститься. С ним от чрезмерного возбуждения стряслась примерно та же неприятность, что часто приключается с излишне впечатлительными юношами, когда им наконец-то предоставляется страстно лелеемая возможность перейти с женской помощью в разряд мужчин: организм месье Бонишона давно привык к тому, что его антропофагические позывы удовлетворяются на скорую руку с помощью различных эрзацев, и настоящая встреча с давно желаемым лакомством застала его врасплох.

Имелась и ещё одна веская причина для отсутствия аппетита. «Одно дело читать книгу про каннибалов и жевать бутерброд с болонской колбасой, воображая её копчёной человечиной, но прекрасно понимая, что на самом деле это свинина и говядина, — уныло рассудил месье Бонишон, прислушиваясь к паническому бурчанию в животе, — и совсем другое, оказывается, — всё-таки заставить себя переступить через черту, о которой только что вещал Норберт... Нет, когда б я знал, что мальчика, чьё мясо сейчас пережёвывает этот обжора, сбила машина, а ловкий патологоанатом вырезал из него пару сочных ломтей и продал их вместе с потрошками хозяину ресторана, я бы наверняка смог попробовать, но сейчас стоит мне представить, как несчастного ребёнка похищают, а потом, плачущего и зовущего маму, деловито забивают лестригоны, меня начинает тошнить».

— Чего же вы ждёте? — с набитым ртом осведомился мистер Норберт. — Этот суп — лучшее из всего, что мы пробовали!

Признаваться в пищеварительном бессилии или стать в глазах друга на ступень ниже него месье Бонишон не хотел, почему и воспользовался известным рецептом приготовления убедительной лжи, требующим смешивать правду и вымысел в равных пропорциях.

— Должен вам сказать, что мысли попробовать человечины стали посещать меня гораздо раньше, чем вас. — Он кратко открылся мистеру Норберту о сказочном сне, старых гравюрах и прочем. — И вот теперь мне кажется, что если моя детская мечта сегодня наконец осуществится, то дальнейшая гастрономическая жизнь моя станет пуста и бессмысленна. К тому же, я не совсем так — а вернее, совсем не так — видел это самое осуществление...

— Воля ваша, — проворчал мистер Норберт, — не ешьте, если не хотите... — Он уже дохлебал суп и размышлял над тем, какое блюдо заказать следующим. Месье Бонишон заметил это и предложил ему свою порцию. Она уже остыла, но мистер Норберт не стал привередничать.

Наевшись до отвала, он опять вызвал официанта. Вместо одного пришли двое, и мистер Норберт вновь протянул месье Бонишону своё кашне.

Когда оно было снято, месье Бонишон увидел совсем не то место, откуда началась его странная экскурсия в лестригонский ресторан. Вероятно, это было сделано для того, чтобы ещё сильнее сбить месье Бонишона с толку.

— А жаль, — вдруг вздохнул мистер Норберт, когда такси, доставившее их домой, отъехало достаточно далеко и шофёр уже не смог бы услышать не предназначенные для его ушей слова, — что в сегодняшнем меню не было «троянской бабы», сиречь женщины на девятом месяце беременности, зажаренной целиком и вместе с ребёнком. Как почётным гостям нам бы достался младенец, сваренный в околоплодных водах, — его плоть, по утверждению лестригонов, обладает невероятно нежным вкусом и чрезвычайно полезна для здоровья. Увы, в наши дни это блюдо готовится крайне редко — даже не на каждый праздник.

Месье Бонишон посмотрел на мистера Норберта — и вдруг с ужасом и отвращением увидел не близкого друга, а самого настоящего, несказочного людоеда, монстра, не только не желающего знать разницу между человечиной и любым другим мясом, но и явно предпочитающего её всем остальным видам убоины. По сравнению со столь холодным, рассудочным гортанобесием страстная мания месье Бонишона оказалась не более чем глупым капризом избалованного ребёнка, упрямо требующего именно того, что нельзя. «А всё-таки я не такое чудовище, как этот чокнутый янки!» — обрадованно решил месье Бонишон.

— Не сказал бы, что со мной обращались как с почётным гостем, — пожаловался он. — Скорее, как с помехой, которую нельзя устранить, но можно перетерпеть...

Мистер Норберт не возразил ему.

После посещения лестригонской харчевни в жизни обоих друзей произошли значительные изменения. Месье Бонишон хоть и не избавился полностью от своих кулинарных фантазий, но старался подавлять их усилием воли, прекратил гоняться за экзотикой и вернулся к ресторанной критике — вряд ли надолго, ибо он стал регулярно ловить себя на мыслях о пользе вегетарианства, — а мистер Норберт, для которого на кулинарной карте мира больше не осталось белых пятен, вдруг вспомнил о своих талантах гастрономического гида; по крайней мере, так он ответил, будучи спрошенным, куда это он раз в неделю уходит поздно вечером, дабы возвратиться лишь под утро.

— Луковый суп, трюфели и рататуй, которым вы вновь ставите оценки, мне уже давно приелись, почему я и не принимаю деятельного участия в ваших инспекциях, — пожал он плечами, — а вот лестригонская кухня пока ещё способна взбудоражить мои вкусовые рецепторы. К сожалению, она мне не по карману — но, к счастью, я был неправ, когда полагал крайне невысоким число гурманов, готовых отведать её. Так что я вновь, как когда-то, свожу богатых едоков с дорогой едой — и за это бесплатно получаю свою долю.

Однако нахлебничество мистера Норберта продолжалось не слишком долго. В одну из ночей он вернулся домой гораздо раньше обычного, растревожив отходящего ко сну месье Бонишона сперва резким стуком закрываемой двери, а потом, ещё больше, — своим внешним видом.

— Что с вами произошло? — ужаснулся месье Бонишон, ибо костюм мистера Норберта был влажным и смердел дымом, причёска сильно обгорела, а искажённое сильным испугом лицо покрывала копоть.

— Лестригономахи! — прохрипел мистер Норберт. — Они отыскали-таки «Огрийон» — и подожгли его! Я спасся только благодаря везению и находчивости: в момент начала пожара я находился в уборной, и когда услышал крики, то догадался хорошенько пропитать водой волосы, одежду и носовой платок. Платок защитил меня от ядовитых продуктов горения, а одежда — от жара и пламени, и я сумел добраться до выхода. Мобильник мой оказался испорчен, но пробежав с десяток кварталов я встретил случайную парочку и упросил их вызвать мне такси. К счастью, водитель согласился принять промокшие купюры...

— Я знал, что ваша страсть к человечине добром не кончится! — патетически заявил месье Бонишон. — А кто такие эти, как их там?

— Лестригономахи, — к мистеру Норберту постепенно возвращалось спокойствие. — Международный тайный орден, издревле выслеживающий и безжалостно истребляющий лестригонов. Это небольшая, но влиятельная организация, и вот увидите — завтра ни в одной газете, ни по одному телеканалу не сообщат о том, что в сегодняшнем аутодафе кто-то погиб, ибо простым людям не должно быть известно ничего, что имеет хоть какое-то отношение к лестригонам. Даже про сам пожар наверняка будет сказано, что горели какие-нибудь заброшенные склады, подожжённые старой электропроводкой...

Забегая вперёд, отметим, что на следующий день всё оказалось в точности так, как и предсказал мистер Норберт.

— Где же вы теперь будете столоваться? — осторожно спросил месье Бонишон, имея в виду пристрастие мистера Норберта к человечине.

— Ещё не знаю, — растерянно ответил тот. — Надеюсь, что кроме меня уцелели и другие лестригоны, я попробую их найти и вместе мы непременно что-нибудь организуем.

— И давно вы начали причислять себя к этому отвратительному племени? — скривился месье Бонишон. — Вы напоминаете мне европейца, обезумевшего от японской кухни и японских мультфильмов и возомнившего себя чистокровным японцем — правда, ваше увлечение далеко не столь безобидно... А впрочем, это не моё дело.

— Вот именно! — сверкнул глазами мистер Норберт и вышел из комнаты. Месье Бонишон вернулся в постель, но заснуть ему удалось лишь под утро — после того, как снова грохнула входная дверь.

Мистер Норберт ушёл не оставив записки и не объявился ни вечером, ни следующим днём, ни через неделю, но месье Бонишон был этому только рад, ибо его уже давно тяготила жизнь в одном доме с бессердечным людоедом, и скрывать свои чувства с каждым днём становилось трудней. Однако потом радость свободы сменилась тревогой: а вдруг мистер Норберт надумает вернуться... и не просто так, а со вполне определённой целью? Месье Бонишон хотел нанять охрану, но мысль о том, что так он рискует превратиться в параноика, остановила его. Он собрался было заявить на чёртова психа Норберта в полицию, но затем счёл, что это будет предательством по отношению к некогда крепкой и славной дружбе. Поэтому он просто сменил в доме все замки и раздобыл успокоительно весомый, внушающий уверенность револьвер. Впрочем, это лишь приглушило тревогу, но не устранило её причину, и месье Бонишон вновь стал обращать внимание на сводки чрезвычайных происшествий — он надеялся однажды узнать из них об аресте или гибели мистера Норберта, хоть и подозревал, что охотники на лестригонов вряд ли позволят этой новости увидеть свет.

Месье Бонишон дождался совсем другого известия: в Париже объявился серийный убийца.

Маньяка скоро окрестили Мясником, ибо все погубленные им мужчины и женщины были торопливо, но довольно профессионально выпотрошены и при этом недосчитывались — как писали особо циничные журналисты — то рёбрышек, то филея, то оковалка. Поначалу месье Бонишон не был до конца уверен, что за этими кровавыми преступлениями стоит мистер Норберт, ибо уже сам факт их огласки говорил против такой версии, но все сомнения пропали, когда месье Бонишон узнал от знакомой официанточки, большой любительницы посплетничать, что одной из жертв Мясника оказался вновь растолстевший обжора Дюфур и что у него была изъята печень. Вероятно, в данном случае лестригономахи просто не сумели или не захотели скрыть следы существования людоедов, сделал вывод месье Бонишон. Он вновь задумался о визите в полицию, но поскольку там ему наверняка пришлось бы рассказывать о совместном с будущим Мясником посещении людоедского ресторана, месье Бонишон вновь передумал, и ограничился тем, что переложил револьвер из сейфа под подушку.

Месье Бонишон старался как можно реже выходить из дома, но вздрагивать при каждом шорохе ещё не начал. И когда однажды ранним вечером в дверь нетерпеливо постучали, он выглянул в окно с опасением, но без особенного испуга. На крыльце, рассматривая узорчатый коврик, стоял фельдшер скорой помощи. Ошиблись адресом, подумал месье Бонишон, отворяя. Фельдшер поднял голову и оказался мистером Норбертом. Он грубо втолкнул оцепеневшего месье Бонишона в дом и вошёл следом.

— Я к вам ненадолго, — осклабился мистер Норберт, — а завтра я и вовсе покину Францию.

— Где же вы пропадали столько времени, друг мой? — залепетал месье Бонишон, пятясь в гостиную.

— Я давно уже не ваш друг! Но я остался бы им, если бы в тот проклятый вечер вы тоже поели лестригонского супа! — неожиданно взревел мистер Норберт. Немного помолчал и продолжил куда более спокойным тоном: — А впрочем, в этом случае мы из друзей превратились бы в собратьев по несчастью. Вы уже догадались, наверное, что лестригонизм вызывается вовсе не ошибкой в генах. Эта болезнь сродни наркомании — приохотившись к сладкой человеческой плоти, невозможно удержаться, чтобы не попробовать её ещё и ещё раз, снова и снова.

— Вот как? Значит, моя неспособность нарушить древнее табу уберегла меня от вашей участи... Но вы, кажется, ходили в лестригонский ресторан не только со мной, — припомнил месье Бонишон. — Все те люди тоже стали людоедами?

— Нет, к моему сожалению, — акулий оскал мистера Норберта был страшен. — Видите ли, я тогда солгал вам. Я сводил не богатых едоков с дорогой едой, а, так сказать, наоборот. Нищие мамаши-одиночки и малообеспеченные холостяки, выловленные мною на сайтах знакомств, с удовольствием принимали моё приглашение на бесплатный обед, не подозревая, что они будут на нём главным блюдом!

— Отличная хитрость! — месье Бонишон заискивающе улыбнулся. — А что же вы придумали после того, как ресторан сгорел?

— Разве вы не смотрите телевизор и не читаете газет? — хохотнул мистер Норберт. — Кстати, до самого недавнего времени Мясник был не одним человеком, а двумя — мной и другим лестригоном, которого во время пожара просто не было в «Огрийоне». Мы сняли дешёвую квартиру, где даже холодильника не было, рассчитывая, что в такой дыре нас точно искать не будут, но лестригономахи и там добрались до нас. Позавчера его застрелили, а мне вновь удалось сбежать. К счастью, он успел обучить меня всему, что следует знать и уметь настоящему лестригону, так что я не пропаду и один.

— А почему вы с ним убили Дюфура?

— Мы решили убить всех, кто знал меня. Во-вторых, это оказалось куда легче, чем выслеживать случайных жертв, во-вторых, лично мне не нужно, чтобы кто-то помогал ажанам составлять мой фоторобот.

— И от скольких знакомых вы уже успели избавиться? — месье Бонишон старательно тянул время.

— Остался только один — когда-то он был моим лучшим другом и я решил дать ему пожить подольше всех прочих... Впрочем, хватит болтать — пора заняться делом, за каким я, собственно, и пришёл сюда. Не пугайтесь — в отличие от иудеев и мусульман мы, лестригоны, выступаем за гуманный забой скота. — Мистер Норберт достал из фельдшерского саквояжа электрошокер и электронож. — Думаю, ваша печень будет куда жирнее дюфуровой...

Месье Бонишон с поразительной для человека его комплекции прытью сорвался с места и скрылся в спальне, к которой он потихоньку подбирался, отвлекая мистера Норберта разговорами. Тот неторопливо, без лишней суеты двинулся следом — но остановился на пороге. Вид месье Бонишона с револьвером в дрожащих руках не столько испугал, сколько удивил мистера Норберта.

— Дай-ка сюда эту хреновину, — от изумления мистер Норберт заговорил на родном калифорнийском наречии, но тотчас пришёл в себя. — Дайте мне эту штучку, — повторил он по-французски, делая шаг к месье Бонишону, — и я гарантирую, что ваша смерть будет максимально быстрой и безболезненной.

Месье Бонишон обдумал предложение и нашёл его недостаточно выгодным. Грянул выстрел, кисло запахло пороховыми газами, мистер Норберт с аккуратной дырочкой во лбу опрокинулся на спину. Месье Бонишон очень осторожно положил оружие на прикроватный столик и лишь после этого лишился чувств.

Придя в себя поздно вечером и сразу узнав свою спальню вопреки мраку и непривычному ракурсу месье Бонишон вспомнил лишь об угрожавшей ему смертельной опасности. Он вскочил с пола, рванулся зажечь свет — и чуть не упал, споткнувшись о ногу мистера Норберта.

— Великолепно! Значит, я действительно прикончил этого чокнутого янки, — воскликнул месье Бонишон. После щелчка выключателя он окончательно пришёл в себя и теперь с бесстрашным любопытством рассматривал окровавленную физиономию бывшего друга. Отвращения при виде крови месье Бонишон давно уже не испытывал, наглядевшись на неё во время гастрономических вояжей по слабо тронутым цивилизацией местам. — Но что мне теперь делать с его телом? Связываться с полицией у меня нет ни малейшего желания... — Он замолчал и внимательно прислушался к себе.

Подробная инструкция по разделке свиных туш нашлась в Интернете. Кроме любезно предоставленного мистером Норбертом электроножа месье Бонишон воспользовался собственным топором для колки дров — правда, для заготовки мяса он оказался туповат и не столько рубил крепкие мослы мистера Норберта, сколько ломал и раскалывал их.

Заглянувший в окна рассвет нашёл месье Бонишона в кресле у камина: с влажными после душа волосами, одетый в любимый халат месье Бонишон смотрел на огонь и потягивал простой шотландский виски, ощущая приятную усталость хорошо потрудившегося человека.

— Однажды, — удовлетворённо сказал он, — настанет день, когда я всё-таки осуществлю свою давнюю мечту, закатив для себя настоящий пир. Не завтра и не через год, разумеется, но когда-нибудь это непременно случился — скажем, когда я состарюсь настолько, что даже впавши в лестригонское безумие не смогу никому причинить вреда...

Крупные кости и прочие отходы, вместе с окровавленным костюмом парамедика помещённые в пластиковое ведро и залитые средством для чистки труб, покоились глубоко под землёй на заднем дворе — а в мощной морозильной камере, передвинутой из кухни в подвал, ожидали своего часа неумело, зато старательно нарубленное мясо и кое-какой ливер. Мясо было довольно жилистым, далеко не высшего сорта, но месье Бонишон не променял бы его ни на мраморную говядину, ни на иберийскую ветчину.

Звучно сглотнув слюну, он взял кочергу и лениво поворошил подмигивающие угольки.

Нет ничего противнее скрипящего окна. Скыррр — открываа-ется. Скыыыыррр — закрывааается.

И, главное, в подъезде скыррчит, сил нет! Я спать хочу, сволочи, а тут! Только придремлешь, ветер хррясь, поезда иииииуууу, диспетчерский зомби-голос за окном, и окно, как крышка гроба, скыыыыр!

Ненавижу.

Нет, надо посмотреть. Мне уже скоро вставать, а я не спал! Скырррррр. Хуже соседа с перфоратором!

— Слышь, — раздался призрачный голос в моей комнате, когда я сонный натягивал тапочки, — не иди.

— Пшолнах.

Вот же глюки от недосыпа. Кто зайти-то мог? Коммуналка, да, но дверь заперта на ночь.

— Слышь, — прошелестело из угла, — дома сиди. Ты мне молоко оставляешь. Не ходи.

— Нахер иди, — я как-то не понял даже, что это — пока не разглядел, что в углу красное мелькает. Глаза!

Как у двери оказался, не помню, в трусах и правом тапке.

— Трус несчастный, — сказала темнота с глазами, — это не окно.

Скыррр — раздалось из-за самой двери. Скыррр — от верха до низа. И шурх-шурх-шурх — в замке. И снова — от верха до низа скрежет.

— Спать вали, — порекомендовали мне глаза, и я там же и отрубился.

Разбудил сосед. Орал, что нехуй тут спать, алкашу. Потом были менты.

Дверь снаружи была располосована от верха до низа. Окна не осталось вовсе.

Как и двери квартиры напротив.

* * *

С вечера я поставил в угол молока и печенья.

— Арестуйте меня! — с нажимом произносит девушка и протягивает мне свои тощие запястья.

Я выщелкиваю из пачки сигарету, закуриваю, вглядываясь в ее лицо сквозь сизый дым. Довольно изящные черты лица, темные волосы, карие глаза. Ничего особенного.

— Арестовать?

— Ну да, вы же… Полицейский, жандарм, страж закона, инспектор, или как вам угодно.

— Мне угодно «детектив», — отвечаю я, приглаживая рубаху на животе и поправляя галстук. — И я давно уже не страж закона, я работаю как частное лицо.

— Тогда арестуйте меня как частное лицо! Что для этого надо? Я готова дать показания у вас в офисе!— не сдается незнакомка.

— Для гражданского ареста требуются веские основания. Впрочем, если вы хотите, я могу выяснить, изменяет ли вам ваш возлюбленный.

— О, детектив, в этом как раз больше нет нужды! — смеется девушка, глядя мне прямо в глаза. — Сегодня утром я убила его.

Только многолетний опыт работы в полиции позволяет мне сохранить спокойствие. Я окидываю взором тщедушную фигурку собеседницы и спрашиваю:

— Как убили?

— Так, как того требует ритуал, — услышал я ответ, произнесенный с абсолютно серьезным лицом. — Перерезала горло, читая молитвы.

Кивая, я отпиваю глоток кофе из стоящей передо мной чашки, и девушка добавляет тем же серьезным тоном:

— Я не сумасшедшая.

— Я и не думал о таком, — заверяю я ее, поднимая руки в примирительном жесте. — Только я хотел бы знать, за что вы так с ним обошлись?

— О! — она всплескивает руками. — Он был демоном!

— Это серьезное обвинение… — тяну я.

— Это не обвинение. Какое может быть обвинение после того, как приговор вынесен и приведен в исполнение? Это констатация факта!

Я позволяю себе чуть улыбнуться, делая еще глоток кофе.

— А как вы узнали, что он демон?

— Однажды он привел домой другую девушку! — с негодованием произносит моя собеседница.

— Ну-у-у… — снова тяну я. — Это еще не делает его демоном. Быть может, он просто бабник?

Девушка наклоняется ко мне над столиком кафе и произносит тем тоном, каким обычно рассказывают большие секреты:

— Думаю, нет. Бабники обычно не превращаются в страшных тварей с огромной пастью. И не откусывают головы своим любовницам.

Я лишь согласно киваю:

— Действительно, бабники обычно делают другие вещи.

— Вот-вот! — победоносно произносит победительница демона и снова протягивает ко мне свои ручки-веточки. — Арестовывайте меня! Немедленно!

— Я не могу арестовать вас просто потому, что вы меня об этом просите. А вдруг выяснится, что вы меня обманываете? Мне нужно увидеть тело.

— Хорошо, поедем посмотреть на него! — выпаливает она и с готовностью вскакивает с подушечки, заботливо положенной на плетёное кресло. В этом маленьком кафе очень милые и внимательные к гостям официанты. Которые, к слову, куда-то пропали, стоило моей новой знакомой переступить порог, и даже не потрудились принять заказ у посетительницы.

— Не получится… — с сожалением на лице качаю я головой.

— Почему ещё?!

— На улице идёт дождь, я не терплю дождя.

Девушка тратит несколько секунд на то, чтобы переварить мою глупую отговорку.

— Вы серьёзно? — спрашивает, наконец, она, медленно усаживаясь обратно в креслице.

— Абсолютно. Я не терплю дождя. Когда на улице сыро, нужно сидеть в удобном кресле в тёплом помещении и читать книги, а не бегать непонятно где, разглядывая покойников.

— Мне кажется… — осторожно произносит она, пока остатки человеческих рефлексов заставляют её руку хватать пустое место там, где должна была бы находиться её чашка. — Кажется, что вы попросту не хотите заниматься этим делом.

— Вы проницательны. С другой стороны, я не отказываю вам в помощи.

— Неужели?

Хмыкнув, я пишу на салфетке номер телефона моего старого соперника в нашем нелёгком бизнесе.

— Вот телефон одного человека. Его зовут Маркус. Он детектив, так же, как и я. Позвоните ему. Не говорите, что я дал вам номер. Не говорите ни слова о демонах. Не сознавайтесь в убийстве. Скажите ему, что у вас из квартиры пропала очень дорогая для вас вещь, и он поедет с вами.

— Хорошо… — чуть слышно, как-то по-змеиному шипит девушка, пряча листочек в сумочку. — Вы умны, детектив.

Я молча улыбаюсь в ответ, но она не торопится уходить.

— Но почему?

Я пожимаю плечами.

— Демона вряд ли можно убить, перерезав глотку, пусть даже с молитвами, это кажется мне ложью. И я, если честно, не хочу проверять, правдива ли та часть истории, что про откусывание головы.

— Но и упускать шанс избавиться от соперника не собираетесь... — с презрением произносит то, что позвало меня в кафе, прикинувшись молодой девушкой. Я в ответ лишь пожимаю плечами:

— Всегда есть вероятность, что вы просто сумасшедшая.

Мило, хотя и абсолютно неискренне улыбнувшись, невзначай продемонстрировав мне белоснежные острые зубы треугольной формы, она неторопливо уходит, а я ещё долго смотрю ей вслед. Дождь усиливается. Я откидываюсь на спинку кресла и произношу чуть слышно:

— Кого… или чего только не встретишь на этих улицах… Чёртов город.

Я хочу ещё произнести глупое и фальшивое «прости, Маркус», но не получается: горло сжимает спазм, и я только откашливаюсь в кулак.

В подростковом возрасте я проводила все каникулы и выходные в деревне у прабабушки. Молодежи там всегда было полно, поэтому скучать не приходилось.

На окраине нашей деревни чуть в отдалении от жилого сектора есть волейбольное поле, там же есть большая поляна, на которой стоит нечто вроде беседки со столом и скамейками. В этом месте всегда собирается местная молодежь, чтобы отдыхать и гулять ночами напролет, не мешая спящим жителям. С одной стороны поляны расположены крайние дома деревни, с трех других — поля и лес.

В один из весенних вечеров мы все собрались там, чтобы отметить день рождения нашей подруги Ани. Конечно, все пили, и пили много, людей собралась тьма, с наступлением ночи никто не собирался уходить. Горел большой костер, почти весь народ крутился рядом с ним, так как ночи еще были холодные. В какой-то момент (была уже глубокая ночь) именинница Аня исчезла — просто пропала из освещенного костром поля видимости. Поначалу никто внимания не обратил — мало ли, может, приспичило в туалет. А когда заметили, то решили, что она домой спать ушла или с кем-то гуляет по окрестностям.

Шли часы, и вот уже светает. Многие разошлись, а мы, как самые стойкие, все еще сидели на волейболке. И вот видим — со стороны леса по полю бежит человек. Приглядываемся — Аня! Что она там делала так долго? С ее ухода прошло часа четыре, не меньше. Но самое ужасное обнаружилось, когда она добежала до нас. Вся ее шея, грудь, живот и руки были залиты спекшейся кровью и какими-то сгустками вперемешку с грязью, иголками и прочей лесной трухой. Отвратительное зрелище! Сама вся дрожит от холода, бьется в истерике. Мы перепугались, повели ее домой к одному из наших друзей (он жил ближе всех к краю деревни), отмыли, отогрели. Выяснилось, что кровь принадлежит не ей. Успокоившись хотя бы этим фактом, уложили спать.

На следующий день расспросы ни к чему не привели — Аня не помнила совершенно ничего. Последнее ее воспоминание относилось к тому времени, когда все были еще относительно трезвы — то есть пропала она, будучи уже невменяемой.

Так и осталась эта история для всех загадкой. Что с ней произошло в лесу, чья была кровь — никто не узнал. Как никто и не узнал, действительно ли она ничего не помнит или по каким-то причинам не захотела с нами делиться. И эта неизвестность, на мой взгляд, самая страшная, еще долго будоражила наши умы.