Автор: Екатерина Коныгина

Я видела, как человека убила молния. Это был мой одноклассник Виталий. Он сильно поссорился с другим парнем, Петром, и Пётр подложил ему в рюкзак камень-громовик. Молния ударила с ясного неба, вот буквально. Я видела труп мельком (не приглядывалась), но воспоминания остались у меня самые жуткие. Откуда я знаю про подложенный в рюкзак громовик? Сам Пётр и признался. В течение двух месяцев его преследовал призрак Виталия, видимый только в свете молний. По словам Петра, с каждым ударом молнии призрак оказывался всё ближе. Пётр буквально сходил с ума от ужаса и через четыре дня после своего признания выбросился из окна одиннадцатого этажа. Случилось это во время сильной грозы. Возможно, зимой или в пустыне Пётр протянул бы дольше (в пустыню даже собирался), но как-то не сложилось. Да, кстати: про то, откуда взять камень-громовик и про его особые свойства Петру рассказала я — умолчав, однако, о некоторых важных деталях. Оба они — и Пётр, и Виталий, — продавали в школе наркоту и не ладили на почве конкуренции. И то, что рано или поздно они поцапаются всерьёз, было совершенно очевидно. Чем я и воспользовалась.

* * *

У бабы Зины жил кот-некромант. Я много раз наблюдала за тем, как он выкапывает в палисаднике мышиный трупик, пялится на него несколько минут в полной неподвижности, а потом издаёт короткий странный мяв. После чего мышь воскресала: вставала, отряхивалась и пыталась убежать. Но кот быстро ловил её и начинал с ней играть — отпускал, затем опять ловил и так до тех пор, пока замученная мышь не умирала. Тогда кот, убедившись, что несчастный грызун больше не подаёт признаков жизни, закапывал трупик на прежнем месте. А на следующий день выкапывал снова и всё повторялось с начала.

Утром первого сентября бабу Зину увезли в больницу с острой сердечной недостаточностью. А вечером того же дня дверь в её квартиру уже открывал некий неприятный молодой человек, представившийся обеспокоенным соседям Зининым племянником. Он сообщил им, что баба Зина скоропостижно скончалась от обширного инфаркта и вынес на помойку два больших мешка с её вещами, а также выгнал жалобно орущего кота. Кота я хотела взять к себе, но он убежал. А ещё через два часа, ближе к полуночи, кот вернулся вместе с бабой Зиной, жутко напугав «племянника» — который оказался всего лишь каким-то дальним её родственником. Он тут же уехал восвояси. А мы помогли бабе Зине принести вещи обратно и навести в квартире порядок. Баба Зина рассказала, что её, действительно, уже отвезли в морг, но там сердце заработало вновь, и она очнулась. Обнаружив рядом кота, она поняла, что дома творится неладное и сбежала из больницы, даже не оформив выписку. Ошарашенные врачи не стали её удерживать.

Я уходила из квартиры бабы Зины последней. Путь ко входной двери мне преградил кот, вопросительно на меня глядевший. Я тихо пообещала ему, что ничего никому не скажу, и почесала за ушком. Кот замурлыкал и пропустил меня к выходу. Очень люблю этого кота — ведь он был первым живым существом, которое я увидела после того, как два года назад меня сбил грузовик.

Автор: Максим Кабир

Пятую неделю идёт комбриг Остенберг по следам банды атамана Юдина. От Елизаветграда до Старого Оскола мотается за ним. И всё никак, всё мимо. Война ревёт вокруг, реет сотнями флагов, а Остенбергу чудится ночами, что он сквозь войну за Юдиным идёт, будто бы мимо всего прочего.

Он, Остенберг, не лыком шит, он такую лють нюхал, не описать. В Бессарабии сражался, румын бил, он орден получил от самого Котовского. Донбасс брал и по мелочи разное. А нынче, как на очной ставке, он и атаман, и между ними смерть.

Иных народных мстителей, мелкобуржуазных «робин гудов», махновщину позорную, несознательные граждане крестьяне прятали от справедливой красной кары. В погребах прятали, под скирдами. Однако Юдин был не из тех, кого прятать захотят. Столько душ крестьянских он на тот свет отправил — страшно сказать. Это вам не гуляки пьяные, не разряженные в меха анархисты. Зверем был Юдин, как есть зверем, и прозвище за ним закрепилось: Упырь. А для такого прозвища трудиться надо, не покладая рук. Целый год Юдин-Упырь трудился. В Елизаветграде, в Новочеркасске, в Воронеже, но больше по сёлам.

И, вот оно что, атаманов-то тогда развелось видимо-невидимо. Кто царьком местным стать пытался, кто — пожировать да заграницу уйти, кто присасывался к большим дядям: к Петлюре, к белым. Да что греха таить, и в Красную Армию шли, случалось. А Юдин будто бы для одного жил: чтоб его боялись, чтоб Упырём называли да детей им пугали. Грабил — и то не обстоятельно, как не в деньгах счастье. Но уж кровушки пролил — на сто Григорьевых хватит. Врывался в село с упырятами своими и давай резать. Детей, стариков, женщин. Красные на пути — красных. Белые — белых.

Сунулся к нему хваленый атаман Михась, погутарить, мол, ты — зверь, я зверь, давай в стае бежать. А Юдин Михасю ответил по-своему: в церкви запер да сжёг с церковью. Любил он церкви палить, почерк у него такой был. Ежели вместо села — бойня, а вместо церкви — пожарище, к гадалке не ходи, кто гулял.

Церкви, оно-то, конечно, пережиток прошлого и ловушка для неученого народа, но с имуществом-то зачем?

Остенберг до Октября в Одесском сыске работал, насмотрелся уродов. Эсеров видел, шантрапу, и террористов-безмотивников, которым всё равно, кого взрывать.

А таких сроду не смотрел.

И вот задачка: банда юдинская — тридцать сабель, не более, но ад мастерила на широкую ногу. И то, что мало их, оно вдвойне злило: шайка с ноготок, тьфу-растереть, три десятка душегубов, а остановить их сложнее, чем Колчака из Сибири выгнать.

Но нет крови без пользы: лихость Юдина играла на руку. Не спрячет его никто. Ни белоказак, ни гайдамак. Его травинка сдаст, скотина любая сдаст. Хватит, — природа говорит, — землю тебе топтать. Хватит, — повторяет Остенберг. И идёт по следам Упыря, близко-близко идёт.

— Не человек он вовсе, — местный рассказывает.

Он — местный — жену только что закопал с дочерью. Саблями рубили его женщин юдинцы, а его не убили: чтоб мучился, значит.

— Он от дьявола, разумеете? Он дымится весь — только из ада. И вы его не поймаете, он в аду прятаться станет, у него там свои.

— Что ты несёшь, чёрт старый? — замахивается комбриг Остенберг. — Нет никакого ада, рая нет. Есть война, и будет победа.

Местный молчит, у него руки в мозолях, он апрельскую землю копал, чтобы семью хоронить. Остенберг смягчается. Говорит: не печалься, наши уже взяли Полтаву и Екатеринослав, и Киев.

Он уводит конницу по кровавым следам Юдина: близко Упырь, комиссар, как пёс, нюхом его чует. Церквушка сгоревшая на окраине.

Чем ему попы так насолили?

На востоке Колчак, он-то попов любит, он, гад, на Самару, к Волге рвётся.

Вот он величина, враг с большой буквы. А что Юдин? Мелочь на карте боевых действий. С точки зрения истории — плевок. Но для Остенберга, бывшего следователя одесской уголовки, Юдин — враг номер один, дело чести.

Куда он уходит, этот Упырь? На запад ему уходить, коли ум есть, в Румынию. Нет, он на юг идёт. В Харькове наши, он, безумец, к смерти своей несётся.

Нет логики. Как и с церквями, и со зверством этим.

В глаза ему посмотреть бы. В душу ведь не заглянешь, душу церковники выдумали, а вот в глаза и в кишки — можно. Туда Остенберг смотреть хочет.

И догоняет он Юдина, догоняет падлу. На самой границе, недалеко от эсеровского Волчанска.

Внезапно, аж сам удивляется.

Пущай на стороне атамана ад. На стороне Интернационала пулемёты. С тачанок Остенберг стреляет, как махновцы учили. А пулемёты — это вам не девок рубить. Дохнут юдинцы, и кровушка у них людская, и мозги, что из черепов выплывают, обычные.

А вот и сам враг — на чёрном коне, за спинами дружков гарцует. Лица не разглядеть, далеко.

Нехай пуля разглядит.

Остенберг стреляет. Попадает. Стреляет. В цель. И третий раз туда.

Но Упырь в седле, у комбрига тик начался от злости. А тут дым — откуда столько дыма? Врага не различить за дымовой завесой.

Да что горит-то, мать его растак?

Вслепую рискует Остенберг, но Юдина след простыл.

Скрылся, подонок!

— Да не переживайте вы, Аркадий Моисеевич! Мы две дюжины его брата уложили, сам он ранен. Далеко не ускачет.

Верно говорит ординарец Третьяк.

Пятеро юдинцев с такими ранениями-то. К утру догоним.

А на третий день погони комдив кричит Стёпке Полищуку:

— И ты туда же, бестолочь? Слухи распускать, негожие для красноармейца? Ты, позорник, мне ещё про судный день расскажи, я тебе устрою судный день.

Стёпка парень хороший, в нём прошлое говорит, он в прошлом в духовной семинарии учился. У всех прошлое есть, не так просто выбросить хлам этот и устремиться налегке в рассветное завтра.

— Я что, — краснеет Стёпка. — Но ведь правда же. Юдин, он за кого? Он не за тех, не за этих. Не за деньги он. Он за сатану своего! Я не к тому, что есть сатана какой-то, но для Юдина он есть, иначе зачем же такое творить… Вот я и веду, что сатана Юдина хранит, иначе как же он, три пули же вы в него, я сам видел.

— Видел он! — шикает Остенберг. — Я тоже много чего видел. В Одессе видел, при царизме. Взяли мы по наводке шайку, они в доме литераторов собирались, типа поэты-мистики, бледные руки, луна, фонари, Анна Ахматова. У них, поэтов, подвальчик был, а в том подвальчике гробы, ага. Они гробы на кладбище выкапывали, с покойников одежду снимали, наряжались в неё. Я им: что да как? А они, мол, дьяволу служим. И что, спас их дьявол от каторги, как думаешь? Не спас. И Юдина не спасёт. А ты бы вот лучше прокламацию прочитал, чем лясы точить.

К вечеру того же дня увидали красноармейцы дом. Он стоял в стороне от дороги, посреди поля, одинёшенек. А по пути к нему загнанный чёрный конь обнаружился.

Берёт Остенберг ординарца Третьяка и ещё двоих — и к дому. Пальцы на шашке пляшут. Чует, чует зверя.

Странный дом вырос посреди поля, кособокий, недобрый. А старуха встречает их самая обычная.

— Добрый день, мать. Мы — представители единственной легитимной власти, власти большевиков, Красная Конница имени товарища Будённого. Про Ленина чулы?

— Не чула.

Старуха-то не совсем старуха, ей лет пятьдесят, но лицом суха и морщиниста, волосами седа, глазами холодна.

— Так мы вам газеты дадим, почитаете, — Остенберг кивает подчинённым, чтобы дом обошли.

— Я, мил человек, неученая, читать не могу.

— Что ж, вы здесь одна живёте, или как?

— Одна.

— А что же, мать, там за лошадка дохлая валяется?

— А это сына моего,— не смущается женщина. — Ко мне в гости сын прискакал.

— И кто же ваш сын, позвольте спросить?

— Так вы его знаете. Васька Юдин. Вы же, небось, мил человек, его и подстрелили.

Выхватывает комбриг наган, сердце стучит сильно, и сила по рукам разливается.

— Где он?

Не боится нагана женщина.

— В сарае.

— Сколько с ним?

— Один он. Друзья его принесли, а сами дальше поскакали. Часа два назад, вы их ещё догоните.

«Так вот оно, что, — думает Остенберг, рысцой двигаясь к сараю. — Была-таки логика в маршруте Упыря. Он домой от нас шёл, матушку повидать».

Комбриг замирает у сарая, даёт немые команды Третьяку. Ординарец вышибает двери ногой и отскакивает от прохода. Ждут красноармейцы, слушают тишину над полем, тишину под большим темнеющим небом.

— Ты здесь, Юдин? Отвечай!

— Не ответит он вам, — смиренно говорит хозяйка странного дома. — Его уже мёртвым принесли.

Остенберг недоверчиво хмурится. Заглядывает в сарай. На полу, среди сухих пучков травы лежит тело его врага.

Комбриг входит, не опуская пистолет.

Атаман лежит на спине, одетый в красные шаровары с лампасами и ботфорты. Рубаха расстегнута, глаза открыты. В груди три пулевых ранения. Чуток не хватило пулям, чтобы в сердце попасть.

Комбриг прячет наган.

«Вот ты, значит, какой, Упырь», — думает он. Облегчение и радость смешиваются с досадой. Слишком спокойный конец для человека, столько жизней сгубившего. В родительском доме, рядом с матерью…

Юдин не стар — лет тридцать от силы. Чёрная борода клином торчит в потолок. Щёки впавшие, волосы, как у монаха длинные, и само лицо, как у монаха, как на чёрных, засиженных мухами иконах.

— Здоровый, гад, — подаёт голос Третьяк. — С такими дырками три дня от нас ходил!

Но Остенберга больше интересует другое.

Он опускается на одно колено, смотрит в глаза мёртвеца. Там тьма, там нет и никогда не было души. Разные глаза видел комбриг Остенберг, но чтоб голова у него закружилась от бездны в глазах — такого не случалось.

— Не будет у тебя спокойной смерти, атаман, — сквозь зубы клянётся Остенберг.

Он вытаскивает из ножен саблю.

— Постойте! — кидается в ноги женщина.

— Да знаешь ли ты, старая, кого родила? Знаешь ли, что творил твой сын? Как он людей мучил: женщин, детей? Какая кличка у него была: Упырь? Ты, сука, знаешь?

— Знаю, пан, — восклицает женщина, потеряв, наконец, контроль. — Всё знаю, но и вы знайте, что я мать. Пусть упыриная, но мать! Дайте мне попрощаться с ним. Он шёл ко мне, я его много лет не бачила, дайте попрощаться! А потом делайте что надо, он заслужил.

Остенберг отталкивает женщину, плюёт, но саблю прячет и выходит на улицу. Красноармейцы — за ним.

— Что задумали, командир?

— Задумал власть советскую укреплять и авторитет Красной Армии поднимать. Голову Упыря по сёлам повезём. Пусть видят люди, кто их спас. Чтоб другим кровососам неповадно было.

— А дальше что? Станем догонять оставшихся юдинцев?

— Пущай бегают. Мне бегать надоело. На днепровскую линию пойдём, там бои, там австрияки.

Красноармейцам нравится его решение.

— Сегодня и выпить можно, — разрешает Остенберг вдогонку и поворачивается к сараю: — Попрощалась?

Лицо старого комбрига вытягивается от удивления. Он врывается в сарай сломя голову, к телу атамана, к нагнувшейся над ним женщине.

Мозг его не в силах расчленить то, что он видит.

Мать Юдина абсолютно голая, она запрокинула голову к потолку, губы её бормочут что-то на незнамом языке, а зрачки закатились под веки, и страшна она, как чёрт. А мёртвый сын лежит головой на её коленях, и она придерживает руками свою длинную отвисшую грудь. Она суёт морщинистый сосок в мёртвый рот сына, будто кормит его, и, вот дела, белое молоко течёт из соска, по синим губам, по бороде.

Картина эта настолько дикая, что Остенберг прерывает её, не раздумывая. Он выхватывает наган, приставляет его к виску сумасшедшей ведьмы и стреляет в упор. Женщина падает, молоко продолжает течь по старому телу.

— Ну и ну, — шепчет Третьяк.

Остенберг же молча отсекает Юдину голову, как и планировал.

****

Так устроены человеческие глаза, что одну и ту же вещь можно увидеть страшной ночью и смешной днём. Вот и случай с мамой Упыря, заставивший похолодеть опытного бойца Остенберга, на следующий день выглядел забавным эксцессом, казусом, почти анекдотом. Его и пересказывали, как анекдот: мол, до чего жуток был атаман, а помер с мамкиной титькой во рту. К анекдоту прилагалось доказательство.

— Советская власть не пощадит бандитов, пьющих кровь из простого народа! — вещал комбриг с тачанки. Он специально повёл конницу через сёла, где зверствовал Юдин. Около командира стоял Третьяк, он держал за смоляные волосы зловещий трофей. Отсечённая голова Упыря пялилась на крестьян незакрытыми стеклянными глазами, как Медуза Горгона.

И людям было радостно и малодушно страшно.

— Голодные глаза, — гутарили некоторые. — Крови ещё хочет!

— Выбросил бы её командир, — вполголоса говорил бывший семинарист Стёпка. — Не по-русски это. Варварство.

— Да что ж за люди вы такие! — серчал Остенберг. — Собаке — собачья смерть, не знаете, что ли? Я б её, башку эту, камандарму Будённому послал бы, если б можно было.

— На кой гусь Будённому такое счастье? — за глаза спрашивали бойцы, но спорить с суровым комбригом не смели.

А ночью случилось странное: кони вести себя беспокойно стали, голосили, ушами пряли. Все проснулись, шашки обнажили. Все, кроме молодого красноармейца Чичканова. Его у обоза обнаружили, глотка порвана, лицо — аки дьявола встретил.

— Волк? Бешеная собака?

— Как допустили, ироды! Кто дежурил, блядины дети?

— Выбросили бы вы башку, начальник.

— Отставить! Кто дежурил, я спрашиваю?

Шла война, реяли флаги над страной, и что-то рождалось, что-то большое и ослепительное. Что-то такое, о чём не ведал ни Будённый, ни Махно, ни Петлюра, ни Скоропадский, ни адмирал Колчак — куда уж комбригу Остенбергу, бывшему следователю одесского угрозыска.

Была при бригаде сестра милосердия — Варя, красивая девчонка, в неё все влюблены были, а она неприступная, ишь ты. Казачка, сунешься — она взглядом, как хлыстом. Сильная девчонка. А умерла страшно. Голова почти отделена от шеи — так её нашли.

— Не серчайте, командир, но наших уже трое слегло. Глотки рванные — это что, волк за нами увязался? Волк по Руси идёт за нашей бригадой, или что? Каждую ночь — жуть, а если не у нас, то в ближайшем селе. Вчера мы где стояли? В Александровке? Так там бабу загрызли, пока мы стояли...

— Ты за что говоришь, Стёпка?

— За мертвяка...

— А я говорю за мировую революцию. И если она из тебя эту дурь не выбьет, я сам выбью!

Остенберг злился на недалёкого Стёпку, но задумывался. Задумываться надо было. Кто-то губит бойцов, кто-то ночами в лагерь заходит, как в галантерею, и цель у него одна: запугать, разбудить в солдатах нового мира их тёмное вчера, их неразумное прошлое.

Приказал Остенберг усилить караул и сам в караул встал. Сам встал, сам нашёл Стёпку. Голова вывернута у паренька, в глазах ужас. А горлянки, считай, нет, и столько юшки, столько юшки...

Комбриг всех поднял, каждый аршин обыскал вокруг лагеря. На предмет крови всех проверил: не испачкаться убийца не мог. Чисто, туды его в дышло!

— Стёпка, Стёпка, что же ты, дурачок...

И так, чтоб никто не знал, выбросил комбриг голову Упыря, пинком в канаву послал. Потом стыдно было: что ж он, большевик, до такого опускается.

А на следующий день увидел он голову в руках Третьяка.

— Ты где её взял? — оторопел Остенберг.

— Как, где? Из мешка достал, как обычно.

Голова глядела на комбрига и будто ухмылялась. Грязная она стала, липкая. Да тьмы в мёртвых глазах не поубавилось.

— Что за…

Люди из бригады дезертировать начали. Комбриг ловил — расстреливал. Вскоре пришло Остенбергу письмо от командования: «За Юдина, конечно, спасибо, но хватит вам шпану гонять, идите на Киевщину, там атаман Струк бесчинствует, еврейские погромы там, и ваш брат на каждом суку».

Путь к Киеву привёл красноармейцев в уездный городок, где красный флаг реял на вокзале, и отражали весеннее солнце купола красивой церкви.

Ставка располагалась в бывшем панском фольварке, неприступном и грозном на вид. Начштаба радушно встретил Остенберга, расположил гостей по совести. Посидели допоздна. Штабист пил водку, комбриг тоже, пополам со сладким чаем. Говорили за продразвёрстку, за крестьянские восстания и нелепые рокировки украинских националистов. Зашёл разговор и за Юдина.

— Вы бы, Аркадий Моисеевич, головой не бравировали. Оно не столько уважение вызывает, сколько суеверный страх. Люди-то что? Им интернационал, Маркса, электрификацию всей страны. Они кушают — не могут не кушать. Но лишь молния бьёт — я не образно говорю, я буквально сейчас выражаюсь — молния вот бьет в дом, а они на колени — и молиться. И у них в этот миг нет Маркса. И одно дело, кабы это христианство их, царского образца, знаете, вензельки, яйца Фаберже. Нет, Аркадий Моисеевич. Это мрак, это чудовищный языческий мрак. У нас здесь Колчак, а у них там ведьмы, лешие, заговоры на смерть. Страшная тупость, чудовищная. Кто нам Юдин? Классовый враг? Бандит? Помеха на пути к социализму? А им он сын ведьмы, что мертвецов оживлять умела, исчадья их ада. Мол, Юдин церкви уничтожал, потому как договор у него такой был с Люцифером, а сам он, понимаете, в церковь войти не мог. Физически. Вы слышите меня, то есть, их, эту мразь крепостную, вы слышите, Аркадий Моисеевич? Вот с таким материалом нам предстоит работать, вот из такого говна лепить. Ну, выпьем же.

Не спится ночью комбригу на мягкой панской кровати, всё думает он, как воедино увязать смерти сослуживцев и возвращение головы. Увязать-то можно, а как дальше жить с узлом этим, как в завтра выходить?

Пока думает он, двери спальни отворяются бесшумно, и входит кто-то высокий до потолка.

И так захотелось Остенбергу оказаться сейчас на передовой, мчаться с кавалерией на верном коне, плевать свинцом в австрийцев, рубить, рубить их в честном сабельном бою, всё что угодно, только не эта тень на пороге, беззвучно приближающаяся.

Комбриг дёргается, и тень набрасывается на него, будто кто-то накинул одеяло. Руки сильные, как сталь, сжимают его плечи. Железные колени припечатывают к кровати. Он пробует высвободиться, тычет в противника, но противника нет. Он есть, и его нет, и старый комбриг не знает, как это всё объяснить. Только пальцы комбрига проходят сквозь врага, как сквозь воздух, в то время как пальцы врага давят его, терзают плоть…

Остенберг отупевше смотрит на свои руки, по локоть погружённые в тело убийцы, в тёмное тело без плоти. Он смотрит в лицо врагу и видит лицо Юдина, его мёртвую голову со следами тлена. Чёрное лицо с туннелями глаз, борода колет голую грудь комбрига. А там, в бороде вырастают кривые острые зубы, потому что Стёпка был прав, бедный, бедный Степка.

И в последний момент, когда зубы Юдина готовы разорвать глотку красноармейца, Остенберг поднимает вверх руки, через нематериальную плоть Упыря к его голове. И он натыкается на голову — единственный настоящий элемент в структуре этого чудовища. Он впивается в щёки мёртвеца, тянется к глазам.

Юдин не издаёт ни единого звука, только зубы его скрипят алчно.

Остенбергу таки удаётся добраться до левого глаза Упыря. Он вжимает большой палец в мякоть глазного яблока и слышит тошнотворный чмокающий звук. Липкая сукровица течёт по руке комбрига. Тяжёлое стальное тело врага исчезает, растворяется, резко отпустив Остенберга. Остаётся голова, которая падает на пол, катится к стене адским колобком.

Остенберг встаёт и начинает одеваться. Часом позже, когда луна ярко светит над вокзалом уездного городка, стучит он в церковные ворота. Открывают не сразу, но открывают.

Маленького роста дьякон пятится от визитёра, испуганно моргает глазами. Спотыкается и падает на мозаичный пол.

На негнущихся ногах входит в храм Остенберг. Его лицо перекошено злобой, глаза беспощадно сверкают. Страшен комбриг Остенберг, страшен.

— Не надо, родненький, — шепчет дьякон. — Я плохого ничего не сделал. Вас Бог выбрал, все под Богом ходим, не убивайте. Я разделяю, я…

Он запинается, и вдруг начинает петь Интернационал.

— Не убью, — чеканит Остенберг, вытаскивая из-за пояса мешок. — Я по другому поводу.

С этими словами он вытряхивает холстину, дьякон не поёт, а кричит, видя, что принёс в храм красноармеец.

— За что купил, за то и продаю, — говорит Остенберг, и голова вспыхивает, как серная головка, пламя ползёт из ушей и глаз, длинные волосы и борода занимаются огнём. И во всём этом огненном полыхании рот мёртвого атамана щёлкает зубами, пытаясь укусить кого-нибудь напоследок, но замирает, обугленный.

Дьякон долго смотрит на сгоревшую голову, а когда поднимает осоловевший взор, обнаруживает, что красноармеец ушёл из церкви.

****

Рано на рассвете покинула конница уездный городок с переливающимися на солнце куполами церкви.

Мимо сёл, мимо весны шли они, шли, оставляя позади само прошлое, устремлённые, одухотворённые. Ими писали историю новые боги, но, значит, и они писали, и они были богами!

А впереди их ждал изумительный, переливающийся гранями мир, такой невероятный, что дышать было сложно, а петь легко. Там шли грандиозные стройки, росли огромные цветы, там люди становились святыми, падая в чернозём, и взлетали ввысь серебряные точки, и дети смеялись. Там ординарца Третьяка зарубит белоказак в 21-ом, а комбрига Остенберга расстреляют как врага народа в 29-ом. Ну и что? Ведь шли, становились, взлетали…

Ведь смеялись же дети, смеялись?

Смотрит вдаль молчаливый комбриг, и Третьяк хочет спросит его, о чём он думает. Но вместо того, чтобы спросить, ординарец начинает представлять будущее советских людей, и полагает, что теперь они с командиром думают об одном.

Автор: Елена Щетинина

— Папа, посмотри, я правильно? — Мишка осторожно держал в сложенных щепоткой пальцах крючок, на который был насажен дождевой червяк.

— Да, — кивнул Олег. — А теперь плюй.

Мишка старательно сложил в трубочку губы и плюнул на червяка. Густая слюна, так и не оторвавшись от губ, вытянулась в ниточку и капнула на футболку сыну. Мишка, расстроенно засопев, стал грязной пятерней оттирать слюну — и в итоге намалевал на желтой футболке серо-коричневое пятно.

— Ну вот… — он растерянно поднял глаза на отца.

— Только маме не говорим, — заговорщицки шепнул ему Олег. — Приедем домой, быстро застираем, она и не заметит. А на тебя свою рубашку накину, скажем, что типа большой рыбак уже.

— Хорошо, — заулыбавшись, закивал Мишка. — Не скажем.

Олег рукой взъерошил сыну волосы. Магическая фраза «Только маме не говорим» объединяла их вот уже пять лет — с того самого момента, как Мишка научился произносить что-то сложнее, чем «папа», «мама» и «нет». Маринка была скора на расправу — и имела острый язык и тяжелую руку. Сгоряча прилетало всем — и сыну, и отцу. Олег вздохнул — а ведь когда-то ему это нравилось. Боевая девка, не дававшая спуску никому, которой палец в рот не клади — его сразу очаровало это в ней, в общем-то не очень красивой девчонке. Крупноватая, с резкими чертами лица — в ней все преображалось, когда она впадала в ярость. Ее облик начинал дышать какой-то первобытной энергией — и крупная фигура вдруг становилась монументальной, а резкие черты — словно выточенными из камня резцом умелого скульптора. Ну, во всяком случае, так казалось влюбленному Олегу. «Валькирия моя», — нежно звал он Марину, а та, польщенная, смущалась и что-то нежно бормотала в ответ.

Но то, что будоражило и возбуждало в юности, во время любовных встреч, со временем перестало быть такими милым и интригующим — особенно когда перешло в область совместной жизни. Поначалу Олег списывал резкие перепады настроения и ярость по малейшим пустякам на беременность Маринки, потом — на постродовую депрессию, потом — на кризис трех лет совместной жизни… А потом понял — она всегда была такая. Просто он то ли не видел, то ли не хотел видеть, что его идеал обычный человек, да еще и со своими весьма крупными тараканами в голове.

Разводиться он не собирался. Маринкины плюсы перевешивали минус ее склочного характера — да и кроме того, все, что требовалось, это не злить ее по пустякам. Олег быстро научился скрывать свои косяки и промахи — и вскоре перетянул на свою сторону и Мишку. Они вдвоем тайком стирали испачканные вещи, покупали цветы вместо засохших от недолива или сгнивших от перелива, затирали тоналкой (да, приходилось идти и на такое!) синяки и ссадины — и молчали как партизаны, когда Марина начинала что-то подозревать. Страх перед женой и мамой был сильнее здравого смысла и совести.

— Папа, а где еще червяки?

— А что, все уже? — Олег заглянул в жестянку из-под собачьего корма. — А куда все подевались-то?

— Не знаю, — пожал плечами Мишка.

— У тебя же и не клевало ничего, где черви все?

— Не знаю, — Мишка обиженно насупился.

А, все понятно. Не хватало силенок насадить плотнее — или, наоборот, перестарался — и червяки после каждой закидки падали на дно.

— Ну все, — Олег развел руками. — Больше нет.

— Ну а как же… — Мишка был готов совсем расстроиться.

— Давай хлебом попробуем.

С хлебом дело совсем не пошло. Если на червяков клевало хоть чуть — или были хотя бы шансы этого самого клева — то хлеб моментально размокал, с каким бы остервенением ни катал Олег из него шарики.

Мишка совсем раскуксился.

— Ладно, не расстраивайся, — Олег потрепал его по голове. — Сейчас папа найдет тебе червяков. Сиди тут, скоро буду.

Искать дождевых червей Олег не умел, как говорится, от слова «совсем». Он и этих-то купил на птичьем рынке, полтинник за жестянку. Но перед сыном нельзя было ударить в грязь лицом. Тем более, что в кои-то веки удалось уговорить занятую над очередным фрилансерским проектом Маринку отпустить их вдвоем на рыбалку.

Этот старый и покосившийся дачный домик они с Мариной купили в прошлом году по объявлению на местном форуме. Продавец объяснил, что дом достался по наследству от деда, ковыряние в земле его не вдохновляет, да и находится участок слишком далеко от города — бензина нажрет больше, чем эти же самые помидоры-огурцы на рынке стоят. Да и — признался — заброшено все давно, лет десять уже, с тех пор как дед в город переехал, никто там и не бывал. Олега с Мариной устроила прежде всего цена — сущие гроши за нехилый клок земли и какой-никакой да дом. Дом, к слову, оказался весьма крепким, и потребовалась всего лишь генеральная уборка да заделка кое-каких щелей. Зимовать в нем никто не собирался, а для летних вылазок к протекающей рядом речке и такой сгодится.

Марина отпустила их сюда на три дня — строго-настрого наказав вести себя хорошо и быть аккуратными. Конечно, они ей скажут, что именно так все и было. Незачем ей знать, как их грубо подрезал на дороге какой-то джип, как у них лопнуло колесо и их чуть не уволокло на обочину, как Мишка жестоко подавился куском шашлыка, купленного в придорожной забегаловке… Незачем. Только ор будет стоять.

Олег рассеянно потыкал лопаткой в землю. Эдак можно ковыряться до бесконечности. Он и так уже перебрался от речки к рощице, раздолбав по пути пару трухлявых пней и разворошив муравейник. Ни дождевых, ни каких-либо других червей не было. Да и откуда им взяться-то — в каменистой почве, то тут то там светящейся песчаными проплешинами?

Он вздохнул и, решив, что еще пара сотен метров — и все, возвращается обратно — продрался, размахивая лопаткой как мачете, через сухой кустарник.

И остановился, брезгливо сморщившись.

Судя по клокам грязно-рыжей свалявшейся шерсти, это была лиса. Когда-то была лиса. Сейчас она превратилась в кучу дурно пахнущей массы, которая шевелилась и приподнималась — словно кто-то небольшой, но очень деловитый, пытался выбраться наружу. Вдруг вспомнилось, как в детстве, дворовыми пацанами, они бегали на трассу смотреть на раздавленную фурой кошку. Тогда подобная смерть завораживала и притягивала — какой-то своей, работающей только в детстве магией. Сейчас же это было мерзко, противно — и чуть-чуть печально. Не от того, что сдохла и сгнила какая-то незнакомая лиса — а от того, что примерно такая же участь ожидает и его, такого молодого, полного сил и надежд… В общем, обычные сопли банального кризиса среднего возраста, что уж там.

Олег пошарил взглядом вокруг и не нашел ничего лучшего, как подобрать камень и кинуть его в труп лисицы. А вот так, получай, кризис среднего возраста! Я сам с усам! И вот еще один камень — не возьмешь ты меня! И вот еще! Еще!

Он закидывал падаль камнями как малолетний идиот — но ему и хотелось побыть таким малолетним идиотом, сражающимся с врагом, который существовал лишь в его воображении. Кризис? Ха! Получай, получай!

Ну и, конечно, Маринке об этом он никогда не расскажет!

И тут труп лопнул.

Раскрылся как переспевший плод.

Развернулся диковинным багровым цветком.

И исторг из себя молочно-белую шевелящуюся массу.

Олег отскочил, сжимая в руке лопатку. В первую секунду ему показалось, что он ошибся, что лиса на самом деле была жива — и теперь собирается напасть на него. Но уже в следующий момент он понял — черви.

Это были всего лишь черви-падальщики. Очередное звено в гребаной пищевой цепочке. Опарыши или как они там называются? Или опарыши покороче и потолще? Да, какая разница, в сортах говна он не разбирается и не будет разбираться.

Черви копошились вокруг лопнувшей лисицы, свиваясь в сочащиеся слизью комки, разжимаясь обратно, тыкаясь слепыми головками — или жопками? — в землю. Вай-вай-вай, бедненькие, кушали тут, кушали, а потом пришел нехороший дядя Олег и ваш столик весь да поразметал, — мысленно хмыкнул Олег. Каша из червей была настолько омерзительна, что ее было сложно воспринимать серьезно. Все смахивало на картинку из какого-то трешового ужастика за три копейки — из тех, где за кровь выдают потеки засохшего кетчупа, а за гной сгущенку.

Тем более, что особой брезгливостью Олег никогда не страдал, да и…

Ну, собственно, опарыши же тоже черви, да?

Рыбам-то какая разница, правда?

Ну вот и все.

И он запустил лопатку в самую середину пульсирующей кучи.

***

— Ой, а это кто? — Мишка задумчиво разглядывал содержимое жестянки.

— Это личинки мух, — с гордостью за свои знания ответил Олег.

— Муууух? — недоверчиво протянул Мишка. — Такие большие?

— Ага, — кивнул Олег. — А потом эти мухи грязными лапами бегают по столу и еде. Понял теперь, почему нельзя еду оставлять?

Мишка кивнул, с опаской покосившись на опарышей. Олег был горд своим педагогическим приемом.

— Ну давай, — щедрым жестом протянул он банку сыну. — Насаживай и плюй, как я тебя учил.

Сын запустил пальцы в жестянку.

— Извиваются, — прокомментировал. — Не поймать.

— Хватай сильнее, не бойся, — махнул Олег. — Рыбе все равно — помнешь-не помнешь.

Мишка нахмурился и зашурудил в банке.

Олег довольно хмыкнул и потянулся. Папа — он такой, папа все может. Вот об этом, как раз, Маринке и нужно рассказать…

— Ой! — вдруг вскрикнул сын. Опарыш все-таки выскользнул из маленьких пальчиков и сейчас извивался у него на животе, сползая вниз, к шортам.

— Фу! — Мишка вскочил, пытаясь стряхнуть с себя червяка, но тот, дернувшись, вдруг исчез где-то под поясом.

— Аааа! — Мишка, путаясь в штанинах, начал стягивать с себя шорты, не удержался, упал и барахтался на спине, суча ногами.

— Да что ж ты такой неуклюжий, — Олег, стараясь скрыть улыбку, пришел сыну на помощь. — Ну и где этот преступник, что напал на тебя?

— Не знаю… — шмыгнул носом Мишка. Червяка, действительно, было нигде не видать.

— Ну сбежал, значит, пока ты на земле валялся. А вот шорты-то извазюкал, что мама скажет?

— Мы ей не будем говорить… — Мишка расстроенно рассматривал вымазанные землей и травой шорты. — Я твоей рубашкой прикроюсь.

***

— Папа… У меня живот болит… — Мишка растерянно переминался с ноги на ногу. Олег припомнил, что за последние пару часов сын раз пять отбегал в кустики.

— Что такое? Ты что-то съел?

— Ну вон только те ягоды на кусте… Пока ты за червяками ходил.

— На каком, покажи?

Олег совершенно не разбирался в ботанике — и уж тем более ничего не мог сказать по поводу полусухого объеденного куста.

— Много съел?

— Вот, — Мишка выставил вперед растопыренную пятерню.

— А не вот? — Олег поднял вверх вторую руку сына.

— Неее, — замотал головой тот. — Неее, там совсем чуть-чуть было.

— Ну тогда они тут ни при чем, — с преувеличенной уверенностью заявил Олег. — Только маме не говорим, ладно?

Мишка послушно кивнул.

— Ты просто съел что-то не то, ну живот у тебя и прихватило.

— Кто схватил мой живот?

— Болячка. Болячка схватила твой живот. Пошли в домик, уже вечер.

Наутро лучше Мишке не стало. Его поносило и знобило, на лбу выступили капельки пота, а челюсти сводило судорогой.

От мысли, что нужно звонить врачу, а тот потом все расскажет Маринке, Олегу становилось дурно.

— Папа, — хныкал Мишка. — А где врач?

— Да я ему звонил. Он сказал, что просто немытые руки были, вот и все. Поболит и перестанет, — в этот момент он сам в это верил. — Вот тебе крепкий чай.

Густой, вонючий, терпкий — почти что чифирь — Олег вливал чай в рот сыну кружками. Мишка отплевывался, его рвало вязкой, практически черной жижей — а Олега колотило от ужаса, что Марина будет на него орать.

— Пей-пей-пей, — бормотал он, упирая очередную кружку в зубы уворачивающегося сына. — Пей-пей-пей, врач сказал, что это лучшее лекарство.

Мишка затихал и начинал покорно глотать — а потом его снова рвало в эту же кружку.

***

То ли деланная уверенность Олега возымела действие, то ли это действительно было банальное расстройство желудка, но к вечеру Мишка взбодрился.

И даже попросил есть.

Олегу стоило огромных усилий отказать ему. Он слышал, что при отравлениях ничего нельзя есть — только пить и пить. Еще пара-тройка литров наикрепчайшего чая — за эти сутки Олег опустошил все запасы в домике — отправилась в рот сыну. Тот уже даже не сопротивлялся — только послушно глотал, глядя на отца воспаленными и слезящимися глазами.

Наутро Мишка снова попросил есть. Как бы в подтверждении этих слов из его живота доносилось громкое бурчание.

— Ты уверен, что ничего не болит? — обеспокоенно спросил Олег, вглядываясь в лицо сына. Что-то ему не нравилось. То ли то, что Мишка как-то странно кривил рот при разговоре; то ли слюна, которая скапливалась в уголках губ; то ли нога, которой тот странно притоптывал — что-то было не то.

Мишка кивнул головой и, резко высунув язык, быстро слизнул слюну.

Олег пожал плечами — в конце концов, может быть, это всего лишь обычные последствия пищевого расстройства. Тут после похмелья еще полдня чувствуешь себя как полудохлый зомби — с чего это после отравления бегать огурчиком?

Мишка начал икать. Икать густо, глубоко, утробно, содрогаясь всем своим худеньким тельцем.

— Ну хорошо, хорошо, — сжалился Олег. — Сейчас.

Он быстро настругал в миску тушенки, нарубил толстых ломтей хлеба, бросил туда же горсть помидоров черри и поставил на стол.

— Садись, — сделал приглашающий жест. — Кушать подано, идите жрать пожа… Только маме не говори, — осекся он, сообразив, что произнес «не то» слово.

Мишка — как-то странно, боком, подволакивая левую ногу — подошел и забрался на табурет. Икота усилилась.

— Может, тебе воды?

Сын снова икнул.

— На, — Олег плеснул в коричневую от чая кружку воды и повернулся в Мишке. — На… — и замер на полуслове.

Мишка сидел, наклонившись над тарелкой с тушенкой и открывал рот. Открывал медленно — как будто время вокруг него застыло. Открывал — и так же медленно, словно пробираясь через что-то вязкое, наклонялся вперед. Открывал и открывал, открывал и открывал — разве человеческая челюсть способна расходиться так широко?

И тут Мишка исторг из себя молочно-белую шевелящуюся массу.

Олег взвизгнул и отшатнулся, расплескав всю воду — а потом и вовсе выпустив из рук кружку.

Обмякшее тело мальчика — как оболочка, из которой выпустили воздух, — повалилось на стол.

А черви все шли и шли из него, шли и шли, настойчиво и целенаправленно — в миску с едой. Тушенка с помидорами и хлеб уже скрылись под слизистой пульсирующей кучей, а те черви, которые уже не помещались в миске, ползали по столу, жадно пожирая крошки. Они облепили банку из-под тушенки, нож, которым Олег резал хлеб, — все, что когда-либо касалось еды. В воздухе нарастал едва заметный, но уже ощутимый густой и липкий звук чавканья, всасывания и втягивания в себя.

Черви жрали.

А те, что нажрались — так же настойчиво и целенаправленно возвращались обратно. В так и застывший широко раззявленным рот Мишки.

Олег заорал.

***

— Только маме не говорим, — бормотал Олег, ведя машину. — Только маме не говорим, только маме не говорим…

Мишка на заднем сиденье начал икать.

Олег, не оборачиваясь, сунул ему заранее приготовленную шоколадку.

Икота прекратилась.

— Только маме не говорим, — Олег бросил взгляд в зеркало заднего вида. — Только маме не говорим.

Мышцы еще плохо слушались Мишку — он жевал, преувеличенно широко раскрывая рот и кривясь всей левой половиной лица.

— Не так, — сказал Олег и зажевал в зеркало. — Вот так. Вот.

Мишка внимательно проследил за примером и повторил за отцом. Гримаса стала значительно меньше, и куски шоколада перестали выпадать из рта.

— Да, молодец, — кивнул Олег. — Молодец.

Мишка попытался улыбнуться, продолжая жевать — и еще один кусок шоколада упал ему на колени. Вслед за ним изо рта скользнул белый гибкий червь.

— Нет! — выкрикнул Олег. — Нет! Не надо! Так не надо!

Червь замер.

— Обратно, — замахал рукой Олег. — Обратно! Не надо так!

Червь — как короткая холодная макаронина — втянулся обратно.

— Не надо, — повторил Олег. — Еды много. Еды очень много. Еда будет всегда. Так не надо. Никогда не надо.

Мишка — или черви в мертвом теле Мишки? — послушно кивнули.

— Только маме не говорим, — снова забормотал Олег свою мантру. — Только маме не говорим. Только. Маме. Не. Говорим.

В этом доме всегда мало света. Даже с наступлением сумерек, когда оживают тусклые лампочки. Мне не нравится их болезненное моргание, иногда я их разбиваю. Во тьме гораздо легче ориентироваться — меня ведут ощущения, какая-то внутренняя уверенность.

Вижу я в основном стены, потому что чаще всего смотрю на них, а люди меня не интересуют, хотя на них невозможно не наткнуться в этом скопище грязных комнатушек. Здесь много детей, они шумные и бестолковые, но я, бывает, наблюдаю за ними, когда взрослых нет поблизости. Некоторые дети, увидев меня, пугаются, многие игнорируют, как их родители. Возня детёнышей мне быстро надоедает, я не задерживаюсь рядом с ними.

В одной из квартир живёт женщина с двумя сыновьями, у неё пустые глаза и обвислые щёки. Оба её мальчика — один бледный, другой с желтоватой кожей — худы и молчаливы. Они редко играют с другими детьми, их наблюдательный пункт — на подоконнике, откуда они тоскливо обозревают окрестности. Кажется, телевизор им смотреть не позволено. Я так много о них знаю, потому что временами захожу к ним, как сегодня. Младший мальчик, жёлтый, робко мне улыбается, за что мать его ругает. Она притворяется, что злится на жёлтого мальчика, и я знаю — она не хочет меня видеть. Бледный мальчик забирает брата на кухню. Женщина открывает рот, глядя на меня, но ничего не говорит и стоит так какое-то время, её глаза снуют по мне, а руки мелко дрожат. Выхожу в подъезд, по пути случайно сталкивая чашку с края стола.

На последнем этаже живёт одинокий мужчина, который приходит домой раз в несколько дней. По не зависящей от меня причине я хочу ему навредить. Кажется, это моё единственное желание. Когда я встречаю его в подъезде, всё, что в моих силах — сверлить его взглядом. Он не обращает на меня никакого внимания и проходит в свою квартиру, где спрятана небольшая вещица, которая не даёт мне покоя.

Эту вещь принесла темноволосая девушка и оставила её в укромном месте. При этом она позвала меня. Именно её действия стали для меня отправной точкой существования в этом доме. Или существования вообще. И смысл его в том, чтобы мужчина с последнего этажа перестал дышать. По крайней мере, так сказала девушка. Я не могу её ослушаться, как не могу причинить никакого вреда мужчине. Из-за этого на меня накатывают волны неописуемой боли, от которой ничто не спасает. Небольшое облегчение приносит блуждание по квартирам. Когда я нахожусь рядом с людьми, боль немного утихает. Но поскольку люди мне не нравятся, я стараюсь смотреть на стены.

Во время очередного визита к женщине с рыбьим взглядом я застаю всё семейство за ужином. Жёлтый мальчик машет мне вилкой, его брат вздрагивает и шикает на него. Мать стеклянно смотрит сквозь меня и молча жуёт. Она ест прямо со стола, без тарелки. Мёртвый свет из-под пыльного абажура на кухне немилосердно показывает возраст женщины, но мне её не жаль. Издыхающая лампочка раздражает меня, я сжимаю её в руке, и несколько горячих игл впиваются мальчикам в кожу. Они с воплями вскакивают и начинают плакать, им больно. Мать, зажмурившись от вспышки, медленно открывает глаза и направляется к раковине за веником. Безмолвная, она идёт по осколкам, шлёпая босыми ступнями. Дети со страхом смотрят на неё, размазывая слёзы. Мне пора идти — мужчина с последнего этажа хлопает дверью в подъезде.

У меня не получается проскользнуть к нему — в его квартире находятся люди в золотом, пока они там, я не могу войти. Их изображения стоят у него на полке, иногда он смотрит на них, взмахивая перед собой рукой, и подолгу читает какую-то книгу. Я будто вижу всё это сквозь стену. Один человек, похожий на портрет на полке, постоянно его сопровождает, и когда я пытаюсь прикоснуться к мужчине, присутствие его спутника делает меня слабее настолько, что привычная боль многократно усиливается. Я не нахожу себе места и начинаю метаться по дому, распугивая кошек.

Я не веду счёт дням и не могу определить, сколько времени уже нахожусь здесь. Мне нужно выполнить желание темноволосой девушки, хотя она мне не хозяйка — я просто знаю это. Пару раз она приходила в дом и проникала в квартиру мужчины, проверяя, на месте ли оставленная ею вещица. Она злится, что у меня ничего не получается, но взять обратно сказанные тогда слова ей не по силам. И я не могу, да и не хочу, ей помочь.

Снова направляюсь в квартиру, где живут мальчики с белоглазой матерью. В последнее время я чувствую её мысленный зов. Вот и сейчас она монотонно бормочет что-то сыновьям, но в извергаемом ею словесном потоке я улавливаю адресованную мне мольбу. Странно. Из прихожей иду в ванную, откуда доносится шум воды и детский плач, прерываемый истеричными возгласами матери. Останавливаюсь у запертой двери и вижу, как женщина с обоими сыновьями сидит в ванне и одной рукой крепко держит старшего, бледного, за плечи. У шеи жёлтого мальчика она держит кухонный нож. Мне кажется, она смотрит прямо на меня, и когда наши взгляды встречаются, женщина судорожно вздыхает и чиркает ножом. Бледный мальчик заходится в крике и пытается вырваться, но женщина сильна и быстра. Нож вгрызается ещё в одно горло. Вода напополам с кровью переливается через край ванны, в которой тесно от троих.

Теперь мне понятно — она всегда меня видела. И то, что она сейчас делает — для меня. Но мне это не нужно, и я покидаю безумную мать, тщетно пытающуюся уложить на дно наполненной ванны маленькие тельца.

В квартире на последнем этаже во время уборки мужчина только что нашёл спрятанную вещицу, я это чувствую. Сначала он молча её разглядывает, потом аккуратно сжигает и долго что-то шепчет, поглядывая на портреты людей в золотом. Мне становится невыносимо плохо, хочется кричать, но я не могу издать ни звука, поэтому бью лампочки во всём доме. Мужчина дёргается, но не столько от моей выходки, сколько от внезапного грохота — к нему стучится темноволосая девушка, которая, как и я, ощутила, что он сделал, и тут же прибежала к нему. Они яростно ругаются через дверь, а я понимаю, что боль понемногу отпускает меня.

Хлопнув напоследок подъездной дверью, девушка со злостью шагает по двору. Я с лёгкостью расстаюсь с домом и следую за ней — это нетрудно, рядом с ней нет враждебных мне спутников. Теперь у меня новый смысл существования.

Автор: Hagalaz

Дворники захлебывались крупными хлопьями снега, машина ревела, прокручивая колесами мокрую белую массу. Андрей попробовал сдать назад, старенький Ниссан дернуло и качнуло, но безуспешно — автомобиль крепко засел в сугробе. Парень поставил передачу на нейтралку и откинулся на сидение. До Оренбурга оставалось километров сто, он проехал большую часть пути и вылетел в кювет, когда машина потеряла сцепление с дорогой.

Андрей натянул шапку, перчатки, и вылез наружу. Вокруг стояла недвижимая, прозрачная и ломкая, словно стекло, тишина. Серое небо сыпало снегом, лениво перегоняя однотонные облака. Он оглядел машину и понял, что без чужой помощи покинуть это место не удастся. Ниссан утопал в снегу по самый капот, из сугроба торчали ветви какого-то куста.

Он обернулся, обреченно рассматривая темную колею, что оставил, когда летел с матами вниз, пока машина не застряла намертво. Андрей сел обратно в салон, потирая мгновенно замерзшие руки, и достал мобильный телефон. Часы показывали половину четвертого. Зимой темнеет рано, выбираться нужно было как можно скорее.

Вежливая девушка из телефонной трубки сообщила, что дорогу замело, и эвакуатор доберется только к утру, а может, и еще позже. Все у них, у людей на том конце провода, проводящих время в тепле и уюте, зависело от обстоятельств.

В этот момент он ощутил какую-то смутную тревогу. Андрей был городским жителем, привыкшим к работающему телефону под рукой, и одна только мысль о том, что закончится бензин, и холод каплей за каплей выдавит из него жизнь, словно пасту из тюбика, заставляла его руки дрожать. Он не слышал штормового предупреждения, снегопад начался, когда он уже отъехал от города на приличное расстояние, и за пару часов превратил дорогу в бесконечное снежное месиво.

Андрей набрал номер спасателей, ему хватило бы и обычного внедорожника чтобы вытащить свою малышку и продолжить путь.

Еще одна вежливая девушка равнодушно сообщила, что они, конечно, попробуют сделать все возможное, но скорее всего придется ждать до утра.

— Сейчас проехать к вам не-воз-мож-но, — произнесла она по слогам, как будто Андрей был семилетним ребенком. — Я советую вам оглядеться, возле трассы располагается много населенных пунктов, может быть, вы рядом с одним из них.

— Спасибо, — упавшим голосом прошептал он и опустил руку с мобильником на колени.

Снежная тишина давила со всех сторон, и доносившаяся из динамиков музыка с надрывом и хрипотой не могла ее оживить. Есть такая тишина, с ледяным привкусом одиночества, которую ни музыка, ни человеческий окрик не способны разорвать.

Андрей не собирался сдаваться, он снова и снова пытался выехать на дорогу, машина ревела как бешеный зверь, снег падал на горячий капот и тут же таял. Буря с хладнокровным спокойствием укутывала автомобиль, убаюкивала его водителя. Прошло около часа, парень тяжело дышал, потом громко вскрикнул и со всей силы нажал на гудок. Пронзительный вопль обрушился на безлюдную местность, отражаясь от редких деревьев, рассыпаясь осколками где-то в объятиях прозрачного горизонта. Сидеть внутри не было смысла. Андрей кинул взгляд на датчик уровня топлива, стрелка дрожала где-то на середине.

Он быстро собрал свои вещи в сумку, на всякий случай оглядев салон, и вновь оказался на улице. Температура стремительно падала, изо рта шел густой пар.

— И куда мне теперь идти? — прошептал он, плотнее кутаясь в широкий шарф.

Его одежда не была приспособлена для долгих прогулок по пересеченной местности по колено в снегу. Кожаная куртка, рубашка, простая вязаная шапка и длинный шерстяной шарф хорошо грели в машине, но не на воздухе. Андрей поднялся на небольшой бугорок, чтобы осмотреть местность как следует, и, хотя пространство утопало в круговороте белых хлопьев, где-то вдалеке, за редкой полосой берез и кленов, виднелись покосившиеся домики какого-то поселка. Бросив последний взгляд на машину, парень направился именно туда.

Он с трудом переставлял замерзающие ноги, снег набивался в сапоги, ветер усиливался, ударяя по лицу колючей ледяной крошкой. Пока Андрей добрался до поселка, прошло, наверное, около получаса, небо постепенно темнело, синеватый сумрак опускался вниз, удлиняя тени, подгоняя одинокого, потерявшегося человека. Только оказавшись совсем близко, шагах в двадцати, путник понял, что пришел вовсе не в поселок — то тут, то там чернели остатки каких-то построек, торчали из белоснежного месива острые палки падающих заборов, а целым остался только один дом. Он был небольшой, одноэтажный, с чердаком, на котором хлопало открытое окно, вторя безумным порывам северного ветра. Несмотря на это, дорожка до двери была то ли протоптана, то ли очищена. Андрей сгреб ботинком налетевший сверху снег и громко постучал кулаком в дверь.

Ответом ему служила тишина, только слышно было, как воет ветер где-то наверху. Парень подождал немного, постучал вновь и замер, прислушиваясь. Тихо. Это не вызывало никакого удивления, любой знает, что на территории России то тут, то там разбросаны покинутые деревеньки и поселки, в которых уже никто не живет много лет. Андрей не стал больше медлить, толкнул дверь, и та легко открылась, обнажая черное нутро заброшенного жилища.

Гул ветра замер где-то за спиной. Утекающий по капле солнечный свет пробивался сквозь заметенные окна, обрисовывая контуры старых вещей холодными отблесками. Это была большая квадратная комната, как и во многих старых домах забитая древней мебелью. Низкая, аккуратно заправленная лоскутным покрывалом кровать ютилась у дальней стены, грубый деревянный стол стоял прямо у окна. Под потолком висели пучки каких-то трав, на полках и ящичках виднелись мутные баночки и коробочки с неизвестным содержимым. Но все это было не важно, потому что прямо по центру, возвышаясь над всем этим беспорядком белой громадиной, располагалась печь. Андрей, словно одержимый, метнулся к ней, потирая окоченевшие красные ладони. Внутри печь была сухой, хоть и не использовалась довольно давно. Парень оглядывался, раздумывая, не разломать ли и не сжечь один из крепко сбитых стульев, но потом вспомнил расчищенную дорожку до двери и решил, что портить отношения с возможным хозяином дома не стоит. Он быстро отломал на улице длинные палки от покосившегося забора и уже через несколько минут сидел на полу, подставляя руки пока еще маленькому, но уже горячему и такому родному огоньку. Снял промерзшую куртку и положил на печь, чтобы та прогрелась и высохла. Учитывая количество заброшенных построек снаружи, тепла хватит до самого утра и даже дольше.

Андрей выдохнул, прислоняясь спиной к уже ставшей теплой печи.

— А все не так уж и плохо, — довольно произнес он, снимая мокрые ботинки.

Снаружи металась белыми хлопьями вьюга, ветер швырял снег в стены и окна, врываясь в дом где-то наверху, на чердаке. А внутри, на первом этаже, огонь поскрипывал и шипел, задорно хрустел еще влажной древесиной, наполняя всю комнату горячим оранжевым теплом. Пар перестал идти изо рта.

Человек какое-то время сопротивлялся навалившейся на него усталости, которая всегда бывает, если сильно замерзнешь на улице, но постепенно силы покинули его и он, уронив голову на грудь, задремал.

***

Андрей вздрогнул, когда какой-то громкий звук на чердаке вырвал его из приятной дремы. Это хлопнуло незакрытое окно, что пропускало в дом зимний ветер. Парень довольно потянулся, разминая затекшие косточки, и направился к лестнице наверх. Первая ступенька громко скрипнула, прогибаясь под весом гостя, да и вся лестница, собранная из простых деревянных брусков, ходила ходуном. Того и гляди развалится.

Чердак был небольшим темным помещением с одной кроватью у окна и какими-то коробками, горой наваленными в углу. Парень включил подсветку на мобильном телефоне, чтобы не споткнуться о старый хлам, и оторопел.

Мерцающий свет выхватил из темноты, словно достал из могилы, худой окоченевший труп, который лежал на кровати.

Андрей чертыхнулся, отступая назад, пока его спина не уперлась в холодную стену. Окно снова хлопнуло, и парень вздрогнул, чуть не выронив мобильник. Он собирался с мыслями какое-то время, но потом набрал полную грудь воздуха и подошел ближе.

— В конце концов, что такого, старый человек жил один в заброшенной деревне и умер, или замерз, — бормотал гость, аккуратными шагами приближаясь к страшной находке.

Секунду спустя все его мысли как будто испарились. На кровати лежал худой до одури, с прилипшим к позвоночнику животом, старик. Прозрачная словно пергамент, белоснежная кожа пропускала тени сосудов, очертания костей и мышц. Рот был открыт, подсветка отражалась от пожелтевших кривых зубов, а на лице черными смоляными ямами виднелись пустые глазницы.

Андрей сглотнул, и этот звук показался невероятно громким в наступившей тишине. Он быстрым движением закрыл окно и поспешил вернуться на первый этаж. Там он забрался на печь, укрывшись уже подсохшей курткой, и зачем-то прижал к груди тяжелую кочергу.

Дом погрузился в зимнюю тишину. Пламя задорно плясало в жерле печи, рассылая пучки причудливых острых теней по всему помещению. Андрею чудился запах мокрой теплой древесины и сена, деревенская избушка уже совсем прогрелась, а без открытого окна на чердаке становилось даже жарко. Парень нащупал в сумке большой сникерс, с аппетитом поужинал, оставив половину на завтра. Он уже было прикрыл глаза, решив вздремнуть еще немного, когда какой-то звук наверху заставил его вздрогнуть.

Через толстые подгнившие перекрытия, разбавленные тихими потрескиваниями огня, отчетливо слышались шаркающие шаги.

— Что за черт?

Не было никакого сомнения в том, что жуткий дед без глаз мертв. Однако кто-то или что-то передвигалось там, среди брошенных коробок, шаркающей тяжелой поступью. Андрей сжал кочергу так, что побелели костяшки пальцев. Во рту пересохло, сердце бешено отсчитывало секунды. Казалось, даже вьюга замерла за окном. Существо остановилось на какое-то время. Но очень скоро до напряженного слуха парня долетел жуткий, надрывный скрип лестницы. Ее болтало из стороны в сторону, расшатанные брусья, казалось, вот-вот развалятся на части. Хрясь. Это сломалась последняя ступенька и затем — удар. Что-то тяжелое свалилось на пол и осталось там, шевеля конечностями, ломкие желтоватые ногти скребли по полу, на котором оставались борозды. До Андрея донесся, тихо распространяясь по комнате, запах пыльного тлена и каких-то трав. Сладковатый до тошноты, он наполнял легкие, отчего хотелось сделать длинный выдох, хотелось изгнать из груди этот приторный аромат.

Взгляд парня метался от угла к углу, когда в узком проеме двери появилась сгорбленная фигура старика. Он, одетый в старые штаны с заплатками, ввалился в комнату, нагибаясь вперед словно уродливая кукла. Видно было, что каждый шаг дается ему с трудом, худые руки цеплялись за стены и мебель, протаскивая скелетообразное тело вперед. Труп вертел головой с остатками седых волос, будто пытался сориентироваться. Он засасывал воздух через нос и свистящий звук, вторя вьюге за окном, проносился по комнате, отражался от деревянных стен в гнетущей тишине. Сладкий запах загнивающих костей стал невыносимым, Андрей наблюдал за этой картиной, боясь пошевелиться.

Казалось, труп искал что-то. Он остановился, повернув обезображенное лицо к печи, на которой сидел бледный как бумага гость. Черные провалы глазниц приобрели осмысленное выражение.

— Кто... печь-то... затопил? — прошипел открытый рот с рядами кривых зубов. — Кто?.. Кто... затопил?

Старик всхлипнул, отворачиваясь к окну. Именно в этот момент Андрей с несвойственной для него ловкостью прыгнул вперед, ударяя ботинком в худой позвоночник. Оглушительный хруст заполнил комнату. Мертвое тело бросило на пол.

— Ххххрррррр…. — прохрипело иссохшее горло.

— Сдохни, мразь! — крикнул парень, нанося, один за другим, размашистые удары кочергой по голове.

Череп поддался быстро, но даже с дырой в голове, даже когда белесые крошки высохших мозгов разлетелись по доскам, старик пытался подняться. Он цеплялся худыми руками, ломал ногти и хрипел так громко, что даже ветер за окном не мог его перекричать. Наконец, все закончилось. Труп лежал, руки его были неестественно вывернуты в суставах, на жутком лице воскресло и навсегда застыло недоуменное выражение открытого рта.

Андрей опустил кочергу, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Аккуратно пнув старика носком ботинка, он вытер пот со лба и растерянно огляделся. Если придется пробыть тут до самого утра, от этого мешка с костями следовало избавиться. Парень открыл дверь и ногой вытолкал труп на крыльцо. Он оказался невероятно легким, как будто внутри уже не осталось ничего кроме хрупких костей. Громко хлопнула дверь. Стряхнув налетевший снег с рубашки, парень медленно выдохнул.

— Твою мать, твою мать…. — шептал он, трясущимися руками доставая пачку сигарет.

Еще полчаса назад курить в чужом доме казалось неправильным, а теперь все происходящее казалось таким. Абсурдом. Жестокой и невнятной игрой то ли воображения, то ли каких-то темных сил.

Затянувшись, Андрей вновь взобрался на печь, оттуда видны были глубокие борозды на полу, оставленные ногтями, и крупные куски черепной кости, разбросанные то тут, то там. Теперь это место он выбрал не потому, что там было теплее всего, а потому что оно было самым безопасным — сзади надежная стена, а высота печи позволяла видеть всю комнату, при этом самому оставаясь в темноте. Если бы не вьюга, если бы не минус тридцать на улице, парень уже давно бы покинул это проклятое место. Ему вдруг представилось, как он быстрыми шагами меряет ледяное поле, вот он уже среди толстых стволов берез, вот уже слышен звук открывающейся двери автомобиля. Зажигание. Машина податливо урчит, готовая увезти своего обладателя куда угодно. И все происходящее окажется сном, или глупой шуткой, или просто одним из тех случаев, о которых ты не рассказываешь никому и который только ночью, в твоих одиноких кошмарах вновь всплывает в памяти.

— Утром, — тихо проговорил он, прижимая кочергу.

***

Естественно, уснуть больше не удалось, да он и не хотел, наверное. Кто бы ни появился в этом богом забытом месте, он встретит достойное сопротивление. Часы тянулись медленно, будто и они замерзли в этом жутком холоде. Дисплей мобильника показывал 03:20. Как хорошо было бы сейчас отвлечься на какую-нибудь глупую игру, посадить пару кустов на виртуальной ферме, а потом, гляди, и машина спасателей появилась бы на горизонте, но тратить зарядку было нельзя. Поэтому Андрей сидел в тишине, лишь изредка проверяя время, да подкидывая дрова в печь.

Наверное, поэтому он сумел различить скрип шагов где-то за дверью.

— Еще хочешь? — злобно усмехнулся парень, вскакивая с места и натягивая куртку.

Едва он произнес эти слова, дверь распахнулась, словно кто-то сильный и большой ударил в нее с той стороны. Ледяной ветер влетел в комнату, посыпая все снежной крошкой, и среди безумных потоков бури парень сумел разглядеть низкую фигуру. Она, замотанная в черное тряпье, тут же проскользнула внутрь с невероятной ловкостью и без единого прикосновения заставила тяжелую дубовую дверь закрыться с оглушающим грохотом. Это был не старик. Казалось, существо не имело пола и возраста.

Низкорослое, метра полтора до самой макушки, оно уставилось на гостя немигающим взглядом. Длинный заостренный нос венчал сморщенное старческое лицо, на котором крохотные глаза-бусины горели холодным пламенем. Потрескавшиеся губы растянулись в угрожающей ухмылке, свет огня отразился от рядов острых зубов и отхлынул, словно испугавшись.

— Ах ты, негодник! — вскрикнула тварь, направляя в грудь Андрею сучковатую палку.

Он сначала опешил, но лишь на секунду. И уже в замахе кочергой почувствовал, как невидимая сила нанесла сокрушительный удар в грудь. Ребра хрустнули словно бумажные, тело откинуло назад, стукнуло о печь и тут же острая боль пронзила поясницу, прошлась по позвоночнику, не оставляя возможности сделать вдох.

Он никогда не был атлетом или спортсменом, сидел в офисе на телефоне, а по вечерам пил пиво в привычном баре, но сейчас, содрогаясь от адреналиновой эйфории, парень быстро поднялся на ноги и, за пару секунд преодолев всю комнату, вывалился на улицу через окно. Ветер ударил его по лицу, расхохотался пронзительным воем, закручивая снежный вихрь вокруг испуганного человека. Андрей, не оглядываясь, бежал куда падал взор.

Как только он покинул дом, лес вырос вокруг угрожающей толстоствольной стеной. И, конечно, Андрей помнил, что, когда он пришел сюда вечером, вокруг было поле, а вдалеке ютились маленькие лиственные деревца. Теперь же из темноты глядели косматыми лапами неприветливые сосны, цеплялись за куртку, будто им было дело до того, что происходило. Андрей бежал вперед, утопая в снегу. Он оставил перчатки и шапку в доме и не желал возвращаться за ними. Беги! Не оглядывайся! Тебе не победить!

Сломанные ребра каждый шаг превращали в невыносимую боль, вдохи становились хриплыми, булькающими горячей кровью где-то в самом центре груди. Он уже не мог бежать, брел вперед, потерянный и оглушенный ударом странного существа. Он видел блеск крохотных немигающих глаз в тенях ветвей. Он слышал скрип шагов за своей спиной. Это существо наблюдало за ним. Оно не злилось, не пыталось приблизиться, понимая, что время на его стороне.

— Что ты такое? Ч-что тебе надо? — прошептал он замерзшими губами и, прислонившись к шершавому стволу сосны, понял, что сил идти уже нет.

Парень поднял голову к небу, но звезд не было видно из-за ветра и снега. Ему очень хотелось увидеть чистое небо. Он сплюнул на снег кровавую слюну и вытер рот жестким рукавом. Прямо над ним, головой вниз, зацепившись за ствол длинными пальцами с острыми ногтями, сидел хозяин жуткого жилища. Немигающим взглядом он наблюдал за человеком, будто ожидая чего-то неизбежного. И, конечно, Андрей понимал, чего именно.

— Пошел ты, — хрипло произнес он, усмехаясь.

Сердце замедляло свой ход, словно поломанные часы. Тик-так, тик-так, тик… так… Все медленнее и медленнее оно качало застывающую кровь в замерзающем теле. Постепенно исчезала боль, будто она питалась теплом, которое ежесекундно теряло градус за градусом. Парень смотрел твари прямо в глаза и в их мрачном блеске видел немой приговор. Темнота обступила его со всех сторон, убаюкивая, качая изломанное тело на обжигающих руках бури. Очень хотелось спать. Тик… так… тик…

***

Когда он с трудом открыл глаза, взгляду предстал уже знакомый бревенчатый потолок проклятой хижины. Было тихо и светло, солнце било лучами в заметенные окна, однако тепла оно не давало. В дом намело снега, печь уже давно захлебнулась водой и ветром. Он попробовал пошевелить рукой, но это не сработало — тело, промерзшее до костей, не слушалось его. Боли тоже не было. Вообще никаких ощущений. Только холод.

Рядом кто-то копошился. Андрей прищурился, силясь рассмотреть происходящее, все было как в тумане, будто реальность накрылась полупрозрачной полиэтиленовой пленкой.

— В дом чужой зашел, печь чужую затопил, сторожа изувечил, — проскрипел голос где-то под ухом. — И хотел убежать, так и не ответив? Нет, родной, так не бывает. За все придется отвечать.

То самое непонятное существо, обернутое в черные лохмотья, ногтями разрывало рубашку, освобождая бледное тело человека от одежды.

Парень хотел что-то сказать, но язык примерз к небу. Тварь улыбнулась во весь рот, обнажая мелкие острые зубы.

— Давно пора было поменять Петровича, — весело сказало существо. — Совсем он был плох.

С этими словами длинные пальцы впились в кожу, будто скальпелем проводя аккуратный разрез от ребер к самому пупку. Морщинистые руки с выступающими костяшками работали быстро и точно, доставая куски замороженных внутренних органов.

Андрей широко раскрытыми глазами наблюдал, как из его нутра появляются, обсыпанные словно бисером мелкой ледяной крошкой длинные полосы синеватых кишок. Они одутловатыми змеями опустились в широкую медную миску и замерли, повинуясь отточенным до тошноты движениям длинных морщинистых пальцев. Тварь копалась в теле человека медленно и деловито, вынула печень, осмотрела ее, поглаживая толстыми желтыми ногтями по белесой замерзшей поверхности.

Андрей наблюдал сквозь туман, как из безобразного разреза в животе, по краям покрытого свернувшейся кровью, появляется пухлый мешочек селезенки. Жестокий хозяин хмыкнул и рванул орган на себя, чтобы разорвать толстые связки сосудов. Тело качнуло, капли крови крошечными льдинками ударили Андрею в лицо, и он прикрыл глаза от отвращения. Ему чудилась тошнота. Ее просто не могло быть, потому что желудок уже давно лежал бесформенной кучей среди кишок в огромной металлической миске. И все же человек по привычке испытывал тошноту и слышал бешеный отзвук замерзшего сердца. Оно еще стучит? Правда? Пожалуйста, пусть это будет правдой. Тук… Тук… Тук… Ни звука, грудная клетка застыла, сделав свой последний вдох еще тогда, среди черных исполинских сосен. Последний вдох, наполненный крошками ледяной бури.

Внезапно, где-то в районе грудины, Андрей почувствовал вспышку боли. Это сердце? Оно, родимое, еще живо, еще пытается разогнать холодную кровь по телу! Он широко открыл глаза, когда жесткие пальцы схватились за что-то внутри его тела. Андрей вздрогнул, ему не было больно, но как будто только в этот момент он осознал реальность собственной смерти. Тварь с широкой ухмылкой достала из изуродованного живота крупный комочек мышц и сосудов, которые рваными трубками свисали до самого локтя. Вот оно. Больше ни звука. Ни вдоха. Только в тот момент, когда солнечный свет окрасил орган оранжевым отблеском, Андрей до конца осознал, что происходит.

Еще сутки назад он, теплый и веселый, живой настоящий человек, собирал в поездку сумку. Ехал к маме в Оренбург, навестить старую женщину. Ему отчего-то вспомнился шуршащий сникерс в блестящей обертке, вспомнилось лицо матери, голоса каких-то людей. Еще сутки назад он был живым, а теперь какая-то тварь разбирала его на части, словно тушу свиньи в мясной лавке. Комната наполнилась запахом свежей крови, который, казалось, пропитал вязким ароматом даже старые доски жилища, навсегда отпечатывая в каждом полене неимоверный человеческий страх.

Когда существо закончило, оно по-хозяйски вытерло руки о лохмотья, засунуло в живот Андрею пучки каких-то сушеных трав и, достав длинную блестящую иглу, принялось аккуратно зашивать. Он не хотел больше смотреть. Пялился в потолок, покачиваясь от движений опытных рук. Из глаз его текли слезы, тут же замерзая на щеках крохотными льдинками.

— Ну, вот и хорошо, — просипело существо. — Давай сюда глаза.

Перед взором человека тут же предстал, воскресая из снежной темноты, старик с пустыми глазницами. Андрей собрал все силы в кулак и мотнул головой, промычав что-то невнятное.

— Да не ершись, — вздохнул хозяин дома, — Если глаза тебе или внутренние органы оставлю, летом мухи поедят, еще хуже будет. А так подсохнешь, и все.

Он крепко схватил голову парня костлявыми пальцами и залез в глазницу, острые ногти скрипнули о черепную коробку, отзываясь в голове ужасающим шорохом. Круглое глазное яблоко, еще соединенное с мозгом нитями нервов, показывало ужасающую картину отдельно от тела. Хруст. Глаз выброшен в миску. Андрей замычал, стараясь пошевелить замерзшим телом, даже кости наполнилось отчаянием и страхом. Больше никогда он не увидит солнца. Больше никогда он не увидит… Хруст. Тьма. Вся реальность ухнула, упала и разбилась в вечной темноте. Андрею хотелось кричать, и он кричал, как мог, однако только тихие хрипы вырывались откуда-то из груди.

— Слушай меня внимательно, — строго произнес голос, который, казалось, звучал отовсюду. — Пока зима, ты спишь себе спокойно, пока какой-нибудь дурак печь не растопит, — смешок. — А как капель весенняя пойдет, я спать буду, а ты сторожить мой покой. И смотри мне, ежели разбудит кто, пожалеешь об этом очень. Лежишь, не больно ведь? А я могу сделать, чтобы было больно. Все понял, малой?

Андрей не знал, понял он или нет, и тем более не понимал, каким образом ответить на вопрос. Существо снаружи продолжало копошиться где-то справа, звуки постепенно стихали, пока сознание не погрузилось в бесконечную темноту.

Автор: Василий Чибисов

— Только не подходи к водичке близко, а то унесет.

Сара не заметила, как они дошли до берега. Сам путь через бескрайнее поле помнился весьма смутно. Вроде старушка все нахваливала свой новый посошок и звала какого-то Яшку. Заговоренные от ран ноги не чувствовали ни травы, ни холода, ни влажности, ни усталости.

Река с шумом несла свои воды куда-то на юго-запад. Интересно, откуда она течет? И что это вообще за река такая?

Луна швыряла вдоль маслянистой поверхности радужные камушки. Ветер, играя против течения, пользовался случаем и раскрашивал пенистых барашков во всевозможные цвета. С юга все ощутимее тянуло сладковатым ароматом, переходящим в приторное зловоние. Сара глубоко вдохнула теплый воздух.

Это был ее ветер. Убаюкивающий вершины алых барханов в самом центре одинокого и пустого мира. И ветер принес с собой откровения.

Рядом что-то хлюпнуло. Из воды вылезла рогатая туша и, трусливо обогнув Сару, пошла на поиски свежей мартовской травы.

Соколова, уже ничему не удивляясь, лениво повернула голову влево. Непослушное зрение по-прежнему различало среди ночного пейзажа размытую фигуру старушки, опирающуюся на искривленный короткий посох. Рядом действительно пасся тощий теленок, время от времени подбегающий к реке и жадно лакающий воду широким, словно надутым, синюшным языком.

— Бывает же такое... — сонно произнесла Сарочка. — А зачем же бычок эту отраву пьет?

— Он только ее и может пить. Привык, поди.

И действительно, животное поглощало загрязненную воду с упорством нефтеперерабатывающего завода.

— А можно его погладить?

— Яшу? Не знаю, он к людям близко не подходит. Но попробуй, ты девочка добрая, тебя скотинка не должна бояться.

«Добрая девочка» с опаской приблизилась к теленку. Подобных животных она видела только на картинках и заранее им не доверяла. Боднут еще!

Но бычок доверчиво уставился на Сару желтоватыми белками глазищ и попытался втянуть в пасть распухший язык. Два расфокусированных отсутствующих взгляда встретились и обменялись обещаниями не причинять друг другу вреда. Животное шагнуло вперед на тощих слабых конечностях и утробно не то завыло, не то зарычало.

— Ой. А шо это он? — замерла Сарочка.

— Не бойся, внученька. Он так здоровается. Признал, поди.

Делать нечего. Обижать добрую старушку сомнениями в ее питомце не хотелось. Вот только как гладят коров? Наверное, почти как собак. Девушка почесала теленку за ухом. Наманикюренные ногти заскребли по черепной кости. Как забавно у коров все устроено. Не одергивать же теперь руку, в самом деле! Сара попыталась погладить спину животного, но и тут ее пальцы наткнулись на звенья оголенного хребта.

Сквозь щели между костями потянуло теплом разлагающихся внутренностей и уже знакомым сладковатым запашком.

— Видишь, как отощал родимый? — причитала тем временем старушка. — Если бы не эта вода, совсем бы уже издох.

— Бедняжка, — Сарочка искренне посочувствовала странному существу, но на всякий случай отошла подальше. — А чем Вы его кормите?

— Деточка, так ведь коров только зимой кормят, а в теплое-то время их пасти надо. Вот и ходим по пастбищу.

— Так это пастбище? — сквозь тяжелеющую дрему удивилась Сара. — Я думала, тут люди живут.

— Ой, внучка, люди где только не живут. Как тараканы, хоспаде прости. Так что ж теперь, скотину взаперти держать? Он же тогда, поди, загнется. А у пастбища этого длинная история.

-------

Когда после гражданской войны стали активно колхозы строить, эта земля стала настоящим спасением для голодающих крестьян. Большевики тогда решительно пресекали попытки массового забоя скота. Мясную породу надо было беречь, лелеять и разводить, а не резать почем зря.

Тем же, кто трудился в пределах нынешней Московской области, было приказано под страхом расстрела увеличить поголовье мясных пород крупнорогатого скота вдвое. Впрочем, двадцатые были тем счастливым периодом в жизни советских граждан, когда основной мотивацией был не страх, а радостное воодушевление и восхищение мудрым и харизматичным Ульяновым.

Холмистую низменность за пару месяцев взрыхлили, засеяли седератами и кормовыми культурами, надежно огородили от лесистой местности. Скот и хозяйственный инвентарь свозили со всей России. Этого добра было в избытке после очередной волны раскулачивания.

Мероприятие удалось на славу. Небольшой коровий рай на отдельно взятом пастбище был построен. Поголовье росло. В совнаркоме были довольны.

Но вот однажды течение стало приносить странные находки. То деревянные костыли, то большие куски марли, то запаянные наглухо склянки с заспиртованными эмбрионами. Пошли слухи, что где-то в Москве отряд НКВД ликвидировал подпольную больницу, в которой делали запрещенные аборты и проводили странные опыты над людьми.

Впрочем, это были всего лишь слухи.

А вот «дары моря» оказались неприятной реальностью. Скотоводческая идиллия оказалась под угрозой срыва. На каждую меру предосторожности чудо-речка отвечала новой уловкой.

Первый по-настоящему инцидент произошел в период летней жары. Лучшая буренка колхоза зашла в воду охладиться. Нет, ее никто не съел, не обидел и не лишил возможности ходить. Вот только вечером доярка обнаружила, что к вымени буренки намертво прилипли бинты. Да не просто прилипли, а намертво въелись в кожу. Попытки оторвать отвратительную материю приносили животному страдания.

Вызвали из Москвы главного ветеринара. Не задавая лишних вопросов, товарищ эскулап бросился на спасение экспериментального ударного колхоза. Но опоздал.

Буренка умерла в страшных мучениях. С виду безобидные грязные тряпки буквально прогрызли себе путь внутрь вымени, свернувшись там тугим клубком. Когда же врач начал вскрытие и извлек гнойный комок, у всех присутствующих вырвался крик ужаса.

Бинты, словно живые, стали расползаться по полу в поисках нового теплого местечка.

Колхозники не растерялись и подобное безобразие пресекли. Матерчатое тряпье, источающее гной, изловили щипцами, облили авиационным керосином и сожгли. Тушу несчастной коровы упаковали в несколько слоев прорезиненной мешковины и увезли в Москву, для доклада лично товарищу Дзержинскому.

Реку же выше по течению перегородили прочной решеткой, около которой дежурили сотрудники ЧК с баграми. Все московские заведения, расположенные недалеко от береговой линии, были подвергнуты тщательной проверке. Что особенно подозрительно, близость именно к этой реке резко повышала вероятность обнаружить в неприметном здании подпольную клинику. В основном это были абортарии, но хватало и фармацевтических «лавочек», и торговцев смертью (эвтаназия была востребована везде и всегда), и специалистов по восстановлению мужской силы.

Поток сомнительных колбочек, бинтов, плаценты, гноя и всего остального прекратился. Колхоз радовал страну и партию своими достижениями. Решетки на всякий случай оставили на месте. Как и бдительных архаровцев.

В одно прекрасное утро вышедшее на водопой стадо наткнулось на изрядно обмелевшую речушку. Через несколько часов в колхоз прибыли водовозки, обеспечившие скотину водой с избытком. Вместе с ними примчался и взмыленный парторг, пользующийся среди колхозников уважением и репутацией своего в доску.

Не подвел крестьян этот товарищ: честно поделился последними новостями из столицы. Оказывается, железный Феликс поддерживал переписку с какими-то влиятельными лицами из Европы. Лица эти поражали западную буржуазию не столько благородным происхождением или финансовыми успехами, сколько познаниями в оккультизме. Сливки загнивающего западного общества были очень падки на подобные фокусы. Чем и пользовались сочувствующие большевикам немецкие (или австро-венгерские, кто их там разберет) самозваные чародеи. Деньги для РСДРП выкачивались из карманов богатых зевак и любителей спиритизма.

Но и после победы революции Феликс продолжал поддерживать связь со своими спонсорами. На всякий случай, которым оказалась неординарная ситуация с «больничной речкой» (так окрестили ее в колхозе). Поговаривают, что ответ из Австрии доставил лично министр иностранных дел молодой республики. Дзержинский же, едва пробежав глазами письмо, раздал несколько важных, практически судьбоносных для страны приказов.

По союзу прокатилась волна странных арестов. Столичные клиники были буквально выпотрошены: чекисты в сопровождении лучших химиков проверили каждую баночку-скляночку, каждый темный угол, каждый лабораторный журнал.

А городскую часть больничной речки отправили под землю, за одну ночь прокопав что-то вроде временной канализации. Впоследствии сооружение довели до ума, заперев поток воды в непроницаемый бетонный короб. Но судьба колхоза уже была предрешена.

Речка обмелела, ее течение замедлилось. Фактически, у колхоза появился свой средних размеров пруд. И не успели крестьяне подумать о разведении там какой-нибудь рыбы, как рыба появилась сама. Да не какая-нибудь, а упитанная, крупная, почти бескостная. И главное, не поймешь, что за вид такой. Вроде и на сома похожа, а вроде и не сом. На коров вот только бросалась и утащить в пруд норовила, когда те в воду заходили. Впрочем, это только облегчало задачу по ловле слишком самоуверенной рыбы. Коровам же спокойно разрешали пить из пруда, рассудив так: раз рыба тут живет и плодится, то и скотине ничего не будет.

Логика в этом решении была, но вот только у речки нашлось, что возразить.

Переход на рыбную диету был как нельзя кстати. Приказ партии не резать скот выполнялся без труда. Мясо чудо-сомов было сочным, питательным и на вкус больше напоминало слега недожаренную курятину. Однако через какое-то время колхозники стали жаловаться на боли в животе. Вскоре боли переросли в колики. После первых смертей из столицы прибыла очередная комиссия быстрого реагирования. У всех колхозников диагностировали острую глистную инвазию. Но — вот незадача! — ни вскрытие, ни анализ кала не выявили собственно глистов. Грешили, разумеется, на рыбу. Уж больно неизвестный родственник сома был гастрономически идеален. Несколько экземпляров увезли «на опознание», а ловлю и употребление в пищу строго запретили.

Не помогло.

Ясность внес его величество случай. У одной доярки скрутило живот аккурат после хорошего удоя. Ведро своей добычи нерадивая колхозница оставила в углу коровника, а сама убежала в ближайшие кусты. Там она и осталась лежать, пока ее не нашли, уже окоченевшую, с обильным внутренним кровотечением.

Через пару дней в углу коровника местный алкоголик Борька обнаружил злосчастное ведро. Только вместо молока там была студенистая полупрозрачная жидкость. Решив, что пропадать добру никак нельзя (а может, по другим алкогольным соображениям), мужик поволок ведро к выходу, намереваясь вылить студень под ближайшую яблоню. Не дошел. Уснул в обнимку с ведром на пороге коровника. Практически мордой в салат. Точнее, в холодец — настолько плотным был студень.

Через пару часов Борьку обнаружил председатель Михаил Григорьевич, делавший экскурсию для внезапно нагрянувших чекистов. Не было предела наглости и цинизму, с которыми пьяница разрушал только что созданный председателем образ идеального коммунистического уклада. Возмущенный Григорыч (носивший кличку Горыныч) в сердцах пнул тунеядца и потенциального врага народа.

Пинок перевернул не только тело, но и представления председателя о дармоедах. Обычно дармоеды — это те, кого ты кормишь даром. А вот если самого дармоеда начинает кто-то даром есть? Как это называется? Председатель не знал. Но полупрозрачных червей, пожирающих лицо Борьки, запомнил на всю жизнь. И бурлящий в ведре студень — клубок жирненьких существ — тоже. Правда, жить Горынычу оставалось недолго. Как и всему колхозу.

Железный Феликс лично руководил зачисткой экспериментального пастбища. Река была молочно-белой от хлорки. Людей убивали следом за коровами и бросали в один скотомогильник. Дома сжигали дотла. Даже землю несколько раз перекапывали, чтобы как следует пропитать ядохимикатами.

Все воинствующие атеисты из правительства дружно перекрестились: в колхозе выращивали мясную породу скота. Молоко оттуда никто не планировал вывозить. Страшно представить, что случилось бы, начни колхоз снабжать Союз молочной продукцией. Впрочем, и до мяса дело тоже дойти не успело. Скот-то надо было сначала как следует увеличить в числе и только потом уже резать.

Но, отразив одну опасность, товарищи народные комиссары столкнулись с другой. На страну надвигался голод.

-------

— Вот так, внученька. А потом тут дачи построили для работников политбюро. Они-то знали про мертвое пастбище и строго следили за порядком. Я их не виню. Хотя скотину жалко. Одного вот Яшку спасти удалось. Он тогда беду почуял, сиганул в больничную речку и поплыл. Уж его сомики-то потрепали, родимого. Да бог миловал, не дал помереть скотине.

— А он точно живой? — выдавила из себя Сара. С историей она не дружила, но смутно подозревала: телята из Советского Союза вряд ли будут пастись рядом с особняками российских чиновников и финансистов.

— Жив-жив! Живее всех живых, прости госпади! — заохала бабушка. — Его эта речка поддерживает. Идем, покажу.

Сара, еле волоча ноги, прошла еще пару метров.

— Видишь, внученька, из воды хребты торчат?

Соколова пригляделась к длинной костяной дуге, высовывающейся из воды как дорога из тоннеля под Ла-Маншем.

— Но это она над водой только хребет-хребтом, а под водой коровка как хомяк в спирту. Не разлагается.

Девушка прищурилась. Сквозь маслянистую, темную, но все же полупрозрачную гладь воды проступали очертания коровьей туши.

— Видишь? Как живая, хоть и лежит там уже сто лет! Сливають поди сюда дрянь всякую. Вот и получаются мощи такие нетленные. А без водицы — пыль да прах.

— А как же червяки? — поежилась Сара. — Они же из воды в коров попали, правильно?

— Правильно, внучка. Да только в этом мире как. Ты ешь, тебя едят. Рыбка-то не просто так в речке разжирела. Сомики наши этих червей за милую душу трескали — и не болели!

— Но коровы...

— Коровы им были так... навроде гостиницы привокзальной. Хотя господь их знает, может и коров бы съели. Да только Яше все нипочем. Его сомики охраняют.

— Как охраняют?! — Соколова неожиданно поняла, что все происходящее безумно настолько, что просто не может быть ее собственной фантазией. До такого бреда не опустилось бы даже ее больное сознание.

— Яша когда от чекистов в речку кинулся, те только рукой махнули. Мол, съедят его сомики поди. Так поди ж ты! Не съели, поди! — от волнения старушка повторяла свое любимое слово-паразит все чаще. — Парочка даже в нем поселилась.

Сарочка обратила внимание, что раздутые бока теленка как-то неравномерно и судорожно пульсируют. Словно внутри у него большой аквариум с гибкими стенками, обжитый не в меру активными рыбами.

Девушка отошла подальше от существа, которое так некстати прониклось к ней особым доверием и теперь лезло, шутя, бодаться.

— Я ведь из этих хребтов раньше себе посошки делала, да только ломались они быстро. А уж на середину реки за ними лезть, хлопот не оберешься. Лучше всего человечий хребет для посошка-то поди пользовать. Особливо детский.

Соколова старалась не слушать. И не смотреть на теленка, пытающегося черными тряпичными губами беззубого рта подцепить хотя бы одну травинку.

— Поди ж ты, чего делается? Ой, чего делается?! — вскрикнула бабулька так, что Сара едва не прыгнула щучкой в реку. — Да куда ж это годится? Неужто зря железный Феликс решетку-то поставил и Больничную речку под землю наполовину загнал?!

Девушка посмотрела налево, куда указывал посошок. По воде, величественно и безмолвно, плыл плот. Щурясь от теплого сладкого смрада, Сара не сразу поняла, что вместо бревен или, скажем, пустых бочек, неведомый умелец использовал человеческие тела. Почти нетронутые ни временем, ни жарой, ни водой, трупы следовали за течением, не разрывая роковых уз и не вмешиваясь в ток судьбы, что лишила их спокойного посмертия.

За одним плотом тут же следовал другой такой же. И еще один. Как в сказке, числом три. Но нет. Немного погодя, из-за далекого поворота показалась еще парочка таких же связок. Почти таких же. Что-то позволяло отличать первую партию сплавляемых человеческих бревен от второй. Сара пока не понимала, что именно. Оставалось только наблюдать и считать ворон. В смысле, мертвецов. Каждый корабль этой кошмарной флотилии состоял как минимум из пятнадцати тел, связанных вроде бы медной проволокой.

Но одна лишь проволока не могла бы удержать тела вместе. Парой гигантских гребней по обе стороны плот обхватывали гротескные ребра. Слишком широкие и массивные, чтобы быть человеческими. Тем не менее, неведомая сила, словно издеваясь и проверяя природу на прочность, нашпиговала чей-то позвоночник кальцием и другими питательными веществами. Гусей откармливают насильно, чтобы их печень раздулась, покрылась пленкой опухоли и превратилась в изысканный паштет. Грудной отдел позвоночника, будь он объектом фермерского хозяйства, откармливали бы точно так же. Чтобы он разросся, пустил несколько дополнительных костяных побегов и смог охватить два ряда мертвых тел не менее мертвой хваткой и пуститься в вольное плавание.

Отстающая парочка плотов тоже имела в основе конструкции раскормленные ребра. Однако эти двое, похоже, не успели к распределению качественных стройматериалов. Их каркасы в нескольких местах были сломаны, испещрены трещинами. Один даже лишился где-то половины костей.

— Ой, что делается… — повторяла старушка, глядя на проплывающие мимо плоты.

— А что делается-то? — Соколова уже решила для себя, что вокруг просто разворачивается не то сон, не то очередные кофейные грезы.

— Опять река нам подарки присылает! Да какие!

— А давайте на них прыгнем и посмотрим, куда они доплывут!.. — Сара не на шутку разошлась.

— Что ты, внученька?! — всплеснула руками старушка. — Ясное дело куда. К могильникам. И там их ждет лихо. Ты вот возьми лучше труп-траву. А то неспокойно мне за тебя.

— Что взять?! — у Сары почти получилось сфокусировать взгляд на пучке сушеного укропа, который ее собеседница вытащила из кармана передника.

— Труп-трава. Я ее здесь уж сто лет собираю. Сколько кровушки тут было пролито. И вся кровушка в травушку-то поди впиталась. Да только куда я этот веник теперь дену? Не в могилу же с собой? А ты девочка хорошая, добрая. Вот мне посошок какой подарила! Поэтому возьми-возьми. Поможет.

— От кого? — Соколова приняла «букет» и теперь держала этот луговой сбор повыше, защищая от гастрономических амбиций теленка.

— Да что от лиха, которое на могильники вернулось. Что от того, кто с рассветом приходит. От всех. Нет у тебя здесь друзей.

— А Вы мне разве не поможете?

— А что я? Я тебе долг платежом украсила. Так теперь держись от моего пастбища подальше. Кабы не посошок…

— Съели бы меня?

— Я? Ой, насмешила, внучка, — закряхтела старушка. — Неужто на бабу-Ягу похожа? Нет. Но потроха бы твои свеженькие в Яшу-то бы заправила. А то у него нутро поди опять прогнило.

От внезапного осознания подобной перспективы Сара плюхнулась на мягкое место, переводя взгляд с плотов на бабку, с бабки на теленка. Зрение стало стремительно возвращать себе утраченную резкость. Налетевший восточный ветер сорвал завесу морока. К сожалению, забыв унести с собой и приближающиеся к девушке фигуры старушки и ее питомца… Соколова зажмурилась, чтобы не видеть этого насилия над законами природы. Холод продирал до костей. Запах уже не казался таким приятным и сладким. Мозг наконец-то разобрался, что до сих пор Сарочка с удовольствием дышала не свежескошенной травой, а миазмами от разлагающихся штабелей скотины, когда-то пущенной в расход.

Совсем рядом замычал теленок...

— Ну! Пошла отсюда, старая! — раздался откуда-то знакомый бесплотный голос. — Марш в поликлинику, очередь на эвтаназию занимать!

Мир померк.

Мой девятый день рождения был самым лучшим. Я получил набор трансформеров с Бамблби и Мегатроном, офигенно крутой торт в виде Оптимуса Прайма, который испекла моя мама, и пару раций. Отец сказал, что он играл с этими рациями, когда был маленьким.

— Иногда, сынок, — говорил он, похлопывая меня по плечу, — старые игрушки самые лучшие. Ты не поверишь, сколько удовольствия я получил с ними, когда был ребёнком, и теперь я хочу, чтобы ты тоже.

Поначалу я не знал, что и думать о рациях, но всё разрешилось само собой. У папы всегда была с собой одна рация, у меня другая, и мы переговаривались между собой, как будто мы Автоботы на секретном задании.

— Бамблби, это Оптимус, — он говорил мне. Мой папа и так изображал офигенный голос Оптимуса Прайма, а пощёлкивание рации делало его ещё лучше. — Я думаю, что Десептиконы планируют нападение на кухню, они хотят украсть твой обед.

Я изобразил вздох страха:

— О нет! Оптимус, что мы можем сделать?

Мой отец хихикнул. Ему нравился мой голос Бамблби.

— Я думаю, что они уже начали красть рыбные палочки, но если ты прибудешь сюда быстро, то мы ещё сможем отбить шоколадное мороженое Старскрима!

— Я прилечу на скорости света, Оптимус.

А затем мы одновременно сказали: «Автоботы, выдвигаемся!»

Вот так сначала это был подарок на отцепись, а затем один из моих самых любимых. Мы часами играли с рациями дома, в парке, даже ночью — если я пугался странных звуков, которые иногда исходили от подвала, всё, что мне нужно было сделать, это взять в руки рацию и нажать кнопку. Затем я слышал Оптимуса Прайма в исполнении папы и снова чувствовал себя в безопасности.

Но две недели спустя случилось нечто очень неприятное. Мой отец заказал звукоизоляцию в нескольких комнатах дома, чтобы мама могла играть на скрипке, и пока рабочие были в доме, папина рация пропала.

Неожиданно и бесследно.

Я плакал некоторое время, несмотря на то, что я большой мальчик. Мне так понравилось играться с папой, что я очень расстроился, что мы больше не сможем делать это. Он сказал, что скоро купит новые, но это меня не успокоило.

Однажды случилось кое-что странное. Я играл с фигурками трансформеров в своей комнате, когда услышал сигнал рации из-под кровати — как будто кто-то вызывал меня.

Я забросил свою рацию под кровать, когда папина рация пропала, но тогда быстро побросал игрушки и взял её. Я нажал кнопку приёма и услышал маленькую девочку, примерно моего возраста, она звучала очень взволнованно.

— Пожалуйста… Мне нужна помощь… Приди и спаси меня… — она звучала как раненый щенок.

— Какая именно помощь тебе нужна? — я спросил, чувствуя напряжение. Я уже не чувствовал себя Бамблби.

Она тихо рыдала, как будто была сильно ранена.

— Монстр, он отрезал мою руку вчера. На прошлой неделе он отрезал мне ногу, когда я пыталась убежать.

— Как у тебя оказалась моя рация?

— Я не знаю. Здесь так темно. Я боюсь. Я хочу к папе и маме.

Теперь я и вправду испугался.

— Где ты?

— Я не знаю, монстр забрал меня из дома и привёл сюда. У него белая маска и большой нож. Я думаю, что умру, если мне не поможет врач. Пожалуйста, помо…

Затем раздался скрипящий звук, как будто открылась дверь, и рация замолчала. Она убрала палец с кнопки.

После этого я ничего больше не слышал от девочки с рацией. Это выглядело как глупая, плохая шутка, но я держал рацию рядом с собой на случай, если она позвонит вновь. Я волновался за неё.

Через неделю рация начала сигналить, я дрожащим пальцем нажал кнопку приёма.

— Бамблби, это Оптимус, — голос папы был полон счастья. — угадай, кто нашёл твою рацию?

Я взвизгнул в восторге. Мой папа прямо светился, когда зашёл в комнату. Он держал в руках рацию и несколько раз нажал кнопку, чтобы показать, что она прекрасно работает. Я подбежал и обнял его.

— Где ты её нашёл?

— Она просто лежала в подвале. Наверно, выпала из моего кармана, когда я в последний раз туда заглядывал.

Смеясь, я крепко его обнял, а он обнял меня в ответ.

Мой папа самый лучший.

Стук в дверь, раздавшийся среди тишины квартиры, перебиваемой лишь тиканьем часов, — фактор настораживающий. Особенно если в дверь — в твою, да, именно в твою дверь — кто-то навязчиво стучит в то время, когда стрелки часов уже переползли за три часа ночи.

Плавающий где-то на поверхности сна, я присел на кровати и, не открывая глаз, прислушался. Может, стучали к соседям? Или стук мне и вовсе приснился?

В квартире царила тишина. За окном прошуршала пара машин, и всё снова стихло. Обрадовавшись, что не надо вылезать из тёплой постели и идти разбираться, что к чему, я удовлетворённо улыбнулся и рухнул обратно в постель. Однако не успела моя голова коснуться подушки, как стук повторился.

Застонав, я укрылся одеялом с головой и решил, что послать ночного дятла к лешему будет не самой плохой затеей. Всё, я сплю. Или меня нет дома. Или я глухой.

Отстаньте.

Но стук, прервавшись на какое-то время, возобновился.

Чертыхаясь на все лады, я отбросил одеяло и, пошатываясь, медленно побрёл к входным дверям. К слову, у меня их две. За первой, у которой я сейчас стоял и пытался открыть замок непослушными со сна руками, располагался небольшой коридорчик с электрощитом, шуршащим счётчиками, обувными полками и ещё одной квартирой. В ней никто не жил и даже не приходил туда. Комнаты стояли пустые.

А вторая дверь, массивная, железная, с несколькими надёжными замками, два из которых можно было открыть только изнутри, отделяла коридор от лестничной площадки.

Вот в эту-то дверь и стучали. Не очень громко и требовательно, но в ночной тиши любой звук словно усиливается в несколько раз.

Но зачем стучать, если есть звонок?

Может, он сломался?

Подойдя поближе, я заглянул в глазок и тотчас раздражённо вздохнул. На лестничной клетке царила непроглядная темень. Как обычно. Наверное, тот, кто постоянно выкручивает во всём подъезде лампочки, скоро соберёт нехилое состояние, если продаст их. А что? Почти новые! Только вкрутили!

Ни стыда, ни совести у людей!

Хм…

Лампочки, конечно, лампочками, но сейчас передо мной стоял совсем другой вопрос, далёкий от освещения подъезда и электричества вообще. Стук не прекращался. Но я, как любой разумный человек, ни за что не стал бы открывать дверь невесть кому. Тем более тому, кого не видел. Тем более в такое глухое время, когда все уже видят десятый сон.

— Кто там?

Стук стих, а я навострил уши в ожидании ответа. Кого там принесло? Может, кто-то из друзей решил меня навестить в не особо подходящее время? Или какой-нибудь алкоголик ошибся дверью? Или неверный супруг явился к любовнице и, опять же, ошибся адресом, не разглядев в темноте номер квартиры? Или милиционеры, ищущие понятых? Или наоборот, воры, проверяющие, есть ли кто дома?

— Кто там, спрашиваю? — повторил я, раздражаясь ещё больше. — Кто там?!

Ответа не последовало, но стук прекратился. Ну наконец-то! Точно алкаш какой-нибудь. Спьяну забыл, где живёт.

Проверив, на всякий случай, все ли замки заперты, я вернулся в своё жилище, закрыл на все обороты вторую дверь и отправился досыпать.

Однако, не судьба.

В тишине дома вновь раздался стук. Наверное, при других обстоятельствах я бы психанул, воспользовался бы ушными затычками, плюнул на всех полуночных дятлов и отправился бы в кровать.

Стук продолжался.

Вот только теперь стучали не в запертую на пять замков внешнюю дверь, а в ту, у которой стоял я, привалившись спиной к обшивке.

Автор: Станислав Бергер

«Не буди его резко, ни в коем случае не буди, душа не успеет вернуться», — эту фразу я часто слышал от своей бабушки, когда сидел с младшим братом. Суеверная и седая старушка, с мутными, как ножки грибов, глазами, часто вспоминала историю, от которой у меня до сих пор мурашки леденят кожу.

Давным-давно в соседском доме случился пожар. Прямо посреди ночи загорелась кухня, пламя перешло на прихожую, семья, почуяв запах дыма, вскочила и спешно кинулась к спасительному выходу. Только младшая дочка спала очень крепко. В приступе паники мать влепила ей пощечину, девочка резко открыла глаза и заплакала. Хотя, когда горит дом и от пламени рушится крыша — какое кому дело до детских слёз?

Со временем семья построила новый дом, жизнь понемногу налаживалось, а вот с младшей дочерью начали твориться странные вещи. Это напоминало болезнь, когда один симптом следует за другим — сперва только шепот по ночам, на который жаловались остальные братья и сестры. Потом девочка отказалась обедать за общим столом. Её видели на пруду, опустив голову в мутную воду, она что-то вылавливала оттуда ртом. Спала она в песке, как змея, и часто рассказывала незнакомым людям о черных деревнях, где в домах не горят огни, а горят люди, и агония их вечна.

Родители не знали, что делать с дочерью, отец отселил её в сарай, чтобы не наводить ужас на остальных детей. Шептались, что девочка просто лишилась рассудка из-за пожара, но страшная тайна открылась немного позже.

Тем летом возле их крыльца остановилась передохнуть старушка. Мать вынесла ей стакан воды, завязался разговор.

— Все хорошо, живем, как можем, детей воспитываем, — говорила мать, но под внимательным взглядом пожилой женщины не выдержала и рассказала ей все о дочери.

Старушка нахмурила брови.

— Ты разве не знаешь, что нельзя будить спящего резко?

Мать развела руками, она хотела что-то сказать, но последняя фраза пожилой женщины надолго лишила её дара речи.

— Так вот, не удивляйся теперь. Ведь разбудила-то ты не свою дочь...

Он восторгался ее энергичностью, деловитостью. Умная женщина, доцент на кафедре психологии. По пьяни выдал мне, что она вытворяет. Тигрица. Утром она на нем верхом, как на коне, днем требует в дом хоть на часик. А вечером в постели чего только не придумывает.

И еще разоткровенничался: фигура стройная, кожа атласная, зад — ты такого не видел. И еще у нее забавная родинка на бедре, похожая на восьмерку. Как будто две круглые родинки вплотную друг к другу. Ей какая-то бабка говорила, что это необычная метка, но объяснять отказалась наотрез.

Он женился на Свете, как только она согласилась.

Раньше он с нами регулярно в сауну ходил, теперь ни о каких девках даже речи нет. На Филин день рождения пришел. Пока стол готовился, пошел в парную. Давно веником не хлестался. Туда же сразу Катька нырнула, которая гордится своей попкой. И тут же вылетела с выражением на лице. И в слезы. Он сказал ей, чтобы взяла веник и подтаскивала поближе свою вялую задницу. Еле успокоили деваху.

Прошло несколько месяцев его семейной жизни. И вдруг случилась невероятная история. Он решил, что сошел с ума. Я его осмотрел, сделал анализы и прочее. Абсолютно здоров. И голова ясная.

А история такая. Обычный вечер, он с работы возвращается. Жена встречает его в обновках: все новое. Халатик кружевной, белье шелковистое и прозрачное. Даже домашние туфельки замысловатые; мягкие, яркие, расшитые узором. И это вместо обычных рваных шорт и босиком.

Обнял ее. Тело жены, лицо жены, но все другое.

— Затейница, — подумал он, — хочу ее немедленно.

Схватил ее за руки бросить на диван. А она чуть не заплакала:

— Милый, мне больно, ты оставишь синяки. Будь поласковее.

Он обалдел. Утром она требовала, чтобы он раздавил ее, кусал ее, а теперь такая метаморфоза. И захотелось ее еще сильнее. Но делал все нежно, ей понравилось.

Он сказал, что это была другая женщина, та же, но другая. И родинка ее удивительная и все пленительные изгибы, и высокая попка. А когда он шепнул ее имя Света, она попросила называть ее Лана. А сама шептала: «папочка, папочка». Это было необычно, она же всегда называла его конем.

Утром шум на кухне, готовится завтрак. Теперь она была в своей обычной форме — рваные шорты, майка и босиком. Обнял ее сзади, прошептал:

— Лана, попочка.

— Что за нежности, — спросила она, — ты мою задницу никогда так ласково не называл. И с чего ты меня назвал второй частью моего имени. Света — свет, энергия; Лана — полумрак, нега. Ну-ка садись на стул, я голодная, как волк.

Шорты полетели на пол. Она оседлала его, и заявила:

— Давай, конь, поработай.

Отдышавшись, он спросил:

— С чего вдруг такой аппетит?

— Так я вчера пропустила наши упражнения, — он сделал удивленные глаза, — как пришла с лекций, свалилась от усталости. И до утра. Даже не слышала, как ты залез в койку.

Он промолчал. С ней творилось что-то неладное. Может это лунатизм. Сам он в таких вещах не разбирался. Решил, что надо как-то потихоньку ей рассказать о предыдущей ночи. И только собрался, как она со смехом спросила.

— Друг, у тебя что, фетишизм? Мог бы просто разбудить меня, а не доставать мои дурацкие тапочки. И белье, смотрю, переворошил. Я как-то премию получила, свихнулась, или моча ударила, вот и накупила всякого барахла.

— Нормальное белье.

— Что ты, конь, понимаешь. Это ты в машинах разбираешься. А такое белье носят эстетки, которые по театрам и по выставкам мотаются. Кстати о машине. Чего-то она свистит, когда руль сильно выкручиваешь.

— Не страшно, — ответил он, — я подтяну ремни, там...

— Давай, — перебила его Света, — ремни подтяни, меня натяни, только не перепутай. Одно дело ты уже совершил. Теперь возьмись за эти ремни. Все, пей кофе, я побежала. Заседание кафедры.

Он попытался выбросить все эти несуразности из головы, но, оказалось, что история только начинается.

Через пару дней утром в постели была Лана. Она сонным голосом попросила ее не будить, найти что-нибудь себе на завтрак.

— И пожалуйста, милый, исправь что-то, а то свистит, когда руль выворачиваешь, — не открывая глаз, попросила жена.

— Но ты же не заехала ко мне в мастерскую.

Она уже крепко спала, и ничего не ответила. Рядом с постелью стояли ее затейливые тапочки. Дома в обед была Лана. А вечером квартира оказалась пустой, но вскоре с шумом явилась Света, и заявила, что по ее мнению конь застоялся. И это опасно для здоровья коня.

Началась чехарда. День жена была бодрой, шумной, ругалась, что он опять вытащил из шкафа эти тапки. День она была томной, нежной, рассказывала ему о новых спектаклях.

Наконец, он собрался и пришел ко мне с этой историей. Он был абсолютно уверен, что как-то замысловато сошел с ума. А я пытался доказать ему, что он абсолютно здоров. На этом и расстались.

Окончилось все странно и неожиданно. Лана сказала, что достала билеты на модный балет. В среду. Но должна слетать на пару дней в Питер. Вернется как раз в среду. Если он ее встретит в Домодедово, то они успеют на представление.

Утром на кухне хозяйничала Света. На вопрос о полете в Питер, сказала, чтобы он не нес всякую чушь, а принимался за дело. И скинула шорты и майку со своего стройного тела. На следующий день он понял, что ему делать. Позвонил в институт, вызвал Свету, посадил в свою машину и рванул в аэропорт. По дороге морочил ей голову, что должен встретить одного нужного человека, и без нее эта встреча потеряет всякий смысл.

— Ну, конь, не ожидала от тебя такой гипертрофированной скрытности, — сказала жена, не добившись от него нормального объяснения.

И всю дорогу весело рассказывала, как обделалась ее коллега на семинаре, и как ее отодрали всей кафедрой, и как она сейчас лежит где-то в уголке с валидолом. И поделом ей.

Рейс из Питера опаздывал. Вначале на полчаса, потом еще на час. Они выпили в буфете кофе, съели бутерброды с семгой по стоимости не очень крупных бриллиантов. Потом аэропорт совсем перестал давать объявления о Питерском рейсе. Света заявила, что больше ждать не может. Ну, приедет твой человек, позвонит. И потребовала ехать в город.

Уже на подъезде к окружной дороге по радио передали, что произошла ужасная катастрофа с рейсом из Питера. Работают спасатели, но в живых никого не осталось. Света сказала:

— Встретили нужного человека! Твою мать!

Потом еще раз выругалась, и молчала до самого дома. В квартире была она необычно печальна. Переоделась в свою любимую домашнюю форму, и ходила без цели из комнаты в комнату. Увидела расшитые туфельки и швырнула их в мусорное ведро. Долго копалась в шкафу, так что ему пришлось звать жену в постель. Пришла, по обыкновению скинула с себя все, посмотрела на мужа, и только спросила встревожено:

— Что?

Она увидела его глаза. Это был страшный сумасшедший взгляд. Света опустила глаза и посмотрела туда, куда пристально глядел муж. На бедре было только одно круглое родимое пятно.

Автор: TaKitta girl

Странный был тогда день (это я сейчас понимаю), странным было все — от звонка Маришки, моей бывшей коллеги, в шесть утра в субботу до нелепой, страшной, неоднозначной развязки спустя несколько часов. Но разве придаешь значение странностям, если рабочая неделя позади, впереди два дня с великолепной перспективой полнейшего безделья, а за окном голубое безоблачное небо? Все вышеперечисленные факторы повлияли на мой положительный ответ Маришке, у которой «мама приболела... а поездка куплена заранее... и это всего лишь сутки, дорогая, посиди с Васькой, пожалуйста!»

Вот так и случилось, что пятилетний карапуз сидел на моей кухне пару часов спустя, жуя наспех сделанный бутерброд с колбасой и болтая ножками, а я судорожно перебирала все занятия, которые могли бы быть интересны пятилетнему Ваське в ближайшие 12-13 часов, потому что в 21:00, повинуясь строгим инструкциям его мамочки, я уже должна была уложить его спать. Решение было принято быстро, его мне продиктовало солнце, бьющее в окно, и звонкие голоса играющих под окнами детей — мы отправились на прогулку.

Первые странности (которые еще не бросились мне в глаза, но уже начали неприятно царапать где-то там, внутри) начались как раз-таки у подъезда, где Васька, что-то бубня под нос, налетел на большого грязного бродячего пса.

— Стоой, Васенька», — я постаралась не кричать, чтобы не испугать ребенка, но, видимо плохо, получилось, потому что Васька опешил и тут же заорал:

— Мамаааа! Мне страшно!!! К мамеее!!! — и спрятался за меня.

Собака не делала попыток напасть, она лишь пристально следила за нами взглядом, скалилась и поскуливала, как будто у нее что-то болело. «Бешеная?!» — стучало у меня в висках. Приговаривая: «Тихо, Васенька, тихо», — я отползала куда-то вбок, таща за собой хнычущего и упирающегося ребенка.

Дальше — больше. Мимо нас прошли две моих соседки по этажу — милые общительные бабушки (обычно, но не в тот день), странно, кричаще-пестро разодетые, — на мое приветствие они отреагировали нелепым квохтаньем и хихиканьем, неприятно искривляя губы, накрашенные одинаковой ярко-малиновой помадой. Пожав плечами, я продолжила свой путь, отвечая на бесконечные васькины «что?», «где?» и «почему?». Возле детской площадки, где я и планировала провести большую часть прогулки, я увидела единственную свободную скамеечку, и, отправив Ваську на разноцветные горки и качельки, с чувством выполненного долга я плюхнулась на лавку и огляделась вокруг.

Странность номер два. На эту странность я уже не смогла бы не обратить внимания, даже если бы захотела. Плюшевый мишка. Милый такой, серо-голубого цвета, с глазками-пуговками и клетчатым шарфиком, лежал себе и лежал возле лавки — и что бы в этом странного? Если бы не волна ужаса и какого-то неясного отвращения каждый раз, когда мой взгляд останавливался на нем. Внутри все сжалось, тошнота подступила к горлу, и резкая судорога скрутила мой живот— все дело было в игрушке, я точно знала, каким-то внутренним, звериным чутьем. Подбежав к Ваське, я схватила его за ручку и быстрым шагом, не оглядываясь, пошла в сторону дома.

Уже подходя к своему дому, я обратила внимание на странное (еще одно!) обстоятельство — такая прекрасная погода, разгар дня, и такая пугающая нелепая пустота вокруг: уже не играли дети в песочнице, не прогуливались мамочки с колясками, лавки были пусты, в окнах не видно было силуэтов, и даже звуки, обычные для улицы, были несколько приглушенными, словно эхо.

Дома мы позвонили Маришке (хотя связь была ужасной), и я, посадив Ваську перед телевизором, побежала готовить обед. Вернувшись в комнату с двумя тарелками макарон с сыром, я увидела, что по телевизору шел какой-то старый черно-белый фильм ужасов, где убийца в маске смешливого поросенка гонялся за своими жертвами.

— Вась, ну ты хоть меня бы позвал, что же ты эту ерунду смотришь? — проворчала я укоризненно, протягивая ему тарелку с едой. Пощелкав по каналам, я убедилась, что альтернативы не было: триллеры и новости — малоподходящее зрелище для ребенка.

Долго и бестолково тянулся остаток дня; за что бы мы с Васькой не брались — рисовать, что-то строить или просто читать — все нам казалось скучным, неинтересным, блеклым. Белобрысый пухленький Васька меня немного раздражал (и зачем я в это все ввязалась?), он, видимо, чувствуя мое внутреннее состояние, постоянно канючил и хныкал, прося то попить, то поесть, то просто требовал отвести его к маме. Словно мы оба предчувствовали нечто грозное, страшное, неотвратимое... Эта нервозность выражалась в наших мелких обидах и васькиных слезках, капризах и атмосфере недовольства.

Девять часов вечера пробили мои старые, доставшиеся от бабушки часы (почему я вспомнила Эдгара По, при чем здесь вообще он?) — и я, отогнав назойливую мысль, всучила Ваське стакан молока и печенье и, быстро постелив Ваське на своей кровати, начала его укладывать. Целый час уговоров, колыбельных и сказок — и вот, наконец, Васька провалился в сон, смешно надув пухлые детские губки. Я тоже недолго бодрствовала — сказалась накопленная за день усталость, и хотя раскладушка была старенькая и шаткая, я скорее отрубилась, нежели уснула.

Что-то разбудило меня, причем разбудило не резко и неожиданно, а как-то исподтишка, ужом вползая в мой сон. Я привстала на раскладушке и попыталась понять, что это было.

Комната была тускло освещена прыгающим пламенем свечи — хотя когда я ложилась, ночник горел в коридоре (по просьбе Васьки), и никаких свечей не было и в помине. Я бросила взгляд на кровать — Васька спал, сбросив одеялко и широко разбросав ноги и руки по кровати. Странный звук шел со стороны шкафа — и я повернула голову туда. Из зеркальной двери шкафа на меня смотрел Васька. Он был одет в подобие ночной рубашки, белой и просторной; и это его маленький кулачок сжимал свечку, от которой исходил неровный свет.

Он стоял и смотрел на меня — и только звук, звук скрежетания маленьких зубок, единственный оставшийся звук во всей вселенной поглотил мое сознание, заворожил меня, приковал меня к месту. Шелохнуться или двинуться я просто не могла, и единственное, что я могла делать — это наблюдать за происходящим в зеркале. Нечто, похожее на Ваську, долго стояло, не двигаясь, глядя мне прямо в глаза и бессильно скрежеща зубами. Потом маленькая ручка поднялась вверх и странным дерганным движением опустилась вниз. Вверх — вниз, вверх — вниз, вверх — вниз, как будто отмеряя секунды моей жизни. Умирая от ужаса, я наблюдала, как этими же рваными марионеточными движениями зеркальный Васька долго-долго шел в угол отражения моей комнаты, где целую вечность он опускался на коленки — маленькие розовые расцарапанные коленки — и его начало рвать кровью... скрежет прекратился, и сознание смилостивилось надо мной — я провалилась в благодатную тьму, без снов и видений...

Разбудил меня свет солнца, бьющий в окно, и телефонный звонок. Я подскочила в своей кровати, потянулась к телефону и машинально глянула на часы: 6:02 показывали они. Медленно, медленно я открыла телефон и посмотрела на определившийся номер — звонила Маришка.

— Алло, — бесцветным голосом ответила я.

— Дорогая, извини, что так рано беспокою, но тут ситуация... заболела мама... Не с кем оставить Ваську... не могла бы ты..., — пробивался к моему сознанию звонкий маришкин голосок.

Я оглянулась назад: комната была пуста, солнечный свет заливал окно, теплая кровать была гостеприимно распахнута.

— Нет, — ответила я и повесила трубку.

Автор: Алексей Провоторов

«Говорят, на Бартоломеевой Жиже, под болотом, лежит кость. Лежит и гудит. Старая кость, живая. Кто её в теле носил, умер давно, а она всё никак. Большая, сказывают, через всё болото наискось.

Кто её услышит, спокойно спать не сможет до конца дней, а прислушаться надумает — с ума сойдёт. Блаженный Бартоломей в тех краях поселился, чтобы смирением и кротостью на позор выставить страхи перед костью, и год там отшельничал.

Когда же на следующую весну, как снег потаял, пошли люди навестить его, так он убил их и сожрал, и когда солдаты пришли и зарубили его, то нашли за жилищем его алтарь, а на алтаре кадавра, что он из костей складывал. Кости были человечьи, но складывал он из них подобие звериное. Кадавр был больно страшен, солдаты порушили его и сожгли, вместе с телом блаженного, а сами бежали оттуда».

«Поверия Подесмы»

* * *

Поздняя осень рухнула на лес, придавила. За ночь последние листья облетели, как хлопья ржавчины. Палая листва подёрнулась инеем, бурьян на полянах тоже. Лес стоял мёртвый и окостеневший, бесцветный, как пеплом присыпанный. Тревожно и мерно свистели птицы, утонувшее в пасмурном небе солнце едва светило сквозь ветви. Оно казалось размытым, бесформенным, словно медленно растворялось в густых холодных тучах, подтекая водянистой розоватой кровью.

Он как раз думал о том, мертва ли эта, в красном, или ещё нет, и подбирал в памяти подходящий заговор, когда услышал далёкий, мычащий стон впереди.

— Ынннаааааа…

Звук разлёгся в холодном воздухе, потерялся меж стволов. Как будто дурной гигант шлялся лесом. По спине пошли мурашки. Неблизко, прикинул Лют, но глазом бы увидел, если б не дым, шиповник и густой тёрн. В этих зарослях Лют исцарапал уже всю куртку — к Бартоломеевой Жиже не вела ни одна дорога.

Хоть бы не сам Костяной. Вдруг чего.

Он остановился, не снимая руки с рукояти пистолета, и тут же дёрнулся от чьего-то прикосновения.

Это конь, которого он вёл в поводу, механически сделал ещё шаг, толкнул мордой в плечо и только тогда встал. Не ткнулся мягко, как обычно кони, а упёрся, как в стену. Лют подозревал, что с конём что-то не так. Он или почти слеп, или очень туп.

— Хххххыыыыыннн…

Пока далеко. И вроде бы не движется. Может, просто зверь какой, подумал Лют. Болеет или что. Он отпустил деревянную рукоять, обернулся.

Конь, гнедой, старый, с седой мордой, смотрел куда-то сквозь лес. Поперёк седла лежала девушка, накрытая серым Лютовым плащом. Из-под линялой ткани торчал край алого платья. Лют подошёл и, оглядываясь, поправил плащ так, чтоб красного не было видно, но девушки не коснулся. Голова её свешивалась с седла, рядом с сумой и мечом, притороченным к луке. Белые волосы обгорели, бледные щёки были перемазаны сажей. Она походила на мёртвую. Или и правда умерла, пока они добирались. Он уже не мог отличить.

Лют много чего повидал за свои тридцать лет, но в такие места его занесло первый раз.

Близился вечер, собирался снег. Дым, повисший в ледяном воздухе, вливался в нутро с каждым неглубоким вдохом, душил, ел глаза. От него начала тупо и тошнотворно болеть голова.

Запах был мерзкий, страшноватый: как будто горела где-то там не листва, не дрова, а тряпки, волосы, кости. Отвратительный дух, как на площади после казни. Он много раз видел такое — костёр, сдирающий плоть до костей, бескровная казнь, когда кипящая, варёная в жилах кровь за кровь не считалась.

Лют побаивался идти дальше. Не столько из-за стона, сколько из опасения выйти к пепелищу. Вдруг там не дом Буги, а обугленные брусья. От этих мыслей в руках поселилось какое-то невыносимое, безысходное ощущение, похожее на приступ сырой лихорадки. Больше он не знал, куда идти.

Лют выдохнул и двинул вперёд, опасаясь, что конь откажется следовать за ним, но тот шагнул вслед, хоть и запоздало. Это был не Лютов конь, он принадлежал той, что лежала сейчас на его спине. Спешился Лют полчаса назад, когда лес пошёл слишком густой.

Дальние деревья, белые тополя, казались призраками самих себя. Ягоды тёрна синели ярко в этом бесцветном лесу.

Начался уклон, видно, к болоту. Позади, вдобавок к дыму, стал собираться туман, и вскоре мир сузился, утонул во всём этом мареве, оставив лишь Люта, девушку и коня.

— Мыыыыыыхххх… — Тяжело, обморочно, страдальчески.

— В железном лесе, на каменном плесе, — завёл Лют, выставив вперёд мизинец и указательный палец, — на чёрном песке в белом сундуке сидит дева Маева, кто ей доброе слово скажет, того не тронь. — Голос его дрогнул, Лют сглотнул и продолжил:

— Ни меня, ни коня, ни верного друга, я Маеву не лаял, не ругал, и меня чтоб никто не пугал, чур меня, чур меня. — Лют поискал глазами солнце, но легче не стало. Оно, казалось, и вправду кровоточило, в лес медленно сочилась грязно-розовая мгла. Голова кружилась, из раздражённых глаз текли слёзы.

— В железном лесе…

Лют понял, что слышит тихое, хрипящее дыхание где-то впереди. Он хотел вынуть пистолет и понял, что страшится убрать сложенные из пальцев рога. Он привык полагаться на лезвие или пулю, но только если это Костяной, зверина, то что ему до Лютова оружия.

— На каменном плесе…

— На чёрном песке, в проклятущем сундуке. — Это был не его голос, а чей-то ещё, низкий и надтреснутый, и он поперхнулся от ужаса. Короткие волосы встали дыбом.

Тут что-то всхрапнуло прямо в полусотне шагов, порыв ветра отнёс дым, и Лют обнаружил себя на открытом месте. Впереди, в низине, он увидел огороженный частоколом двор и каменный дом с заросшей крышей, но мельком: он смотрел не туда.

Под аркой деревьев, правее, шагах в десяти стояла дебелая старуха, и в закатных сумерках Лют сначала различил лишь силуэт, очертания, подумав с ужасом и облегчением одновременно: дошёл.

— Каждый фетюх с заговором пнётся. Небось и рога вперёд выставил, падло. — Старуха добавила ещё ругательство, и Лют понял, что старое поверье, будто колдуний можно отогнать бранью, врёт.

— Я…

— Хлеб-то принёс? — прогудела она надбитым колоколом.

— Принёс, — ответил Лют. Он знал, с чего надо начинать разговор, когда ищешь такой помощи. Только опыта у него не было.

Она шагнула к нему, и он отступил на такой же шаг.

Лют слышал, как выглядит Буга, которую почитали ведьмой, знал все эти истории. Будто она убила свою мать, выпустила ей кровь при родах. Будто родилась она с длинными чёрными волосами, которые так и не выпали.

Слышал, что при старом царе её топили в реке, а она не тонула, и тогда ей на шею повязали жернов, и руки взяли в колодки. Что рыбы отъели ей лицо, но самую большую она будто поймала зубами за хвост, и та таскала ведьму по реке, пока верёвка на жернове не стёрлась о дно, а колодки не осклизли настолько, что Буга смогла вытащить свои шестипалые руки.

Тогда она выбралась из реки и убила эту рыбу, а её зубы забрала себе и хранила, а когда от старости её собственные высыпались, вставила себе рыбьи.

Может, это была только страшная сказка, но у старухи не оказалось глаз. На изрытом, словно после тяжёлой оспы, лице темнели два провала: веки были открыты, но глазные впадины пустовали. Жёсткие седые ресницы обрамляли их, ниже собрались синюшные морщинистые мешки, в углах век загустела жёлто-розовая сукровица, застекленевшие дорожки её блестели вдоль крыльев носа. Вся левая скула её была голой до кости, нижняя губа, считай, отсутствовала, комковатая сизая полоска, оставшаяся от неё, не прикрывала полупрозрачных, острых рыбьих зубов и бледных дёсен ущербной, скошенной назад челюсти. Кончик длинного носа, серый и мёртвый, шелушился, в обгрызенных ноздрях виднелись глянцевые красные сосуды. Седые, как дым, с моховой зеленцой волосы она откинула за спину. От старухи пахло псиной, дубовыми листьями и сушёным мясом.

— Что заткнулся? Знал, к кому шёл?

— Держи хлеб. — Лют как мог взял себя в руки, расстегнул суму и отдал холщовый мешок с утренним, мягким ещё караваем ведьме.

Его смущало, что он до сих пор не видел, кто там мычал в дыму. Стон пока прекратился, но во дворе, по ту сторону частокола, кто-то тихо болезненно дышал, Лют мог поклясться.

Пока старуха мяла и нюхала хлеб, как-то набок изгибая шею и тыкаясь в мешок слепым лицом, Лют огляделся.

До двора оставалось рукой подать, даже странно, что он не увидел его раньше. Морок, не иначе, подумал Лют и поёжился.

В глубине круглого, огороженного кривым частоколом пространства, стоял высокий каменный дом под замшелой круглой крышей. Над крыльцом на неё намело землю, там выросло рябиновое деревце, тянулось сломанной рукой к грязному небу. Через пальцы веток прядями тёк дым — серый, густой, он не поднимался вверх, а струился из почерневшей каменной трубы вниз по горбу крыши. Лют никак не мог отвлечься от запаха жжёной кости, к которому примешивался теперь и противный сладкий дух гнили: на частоколе висели черепа, бараньи, кабаньи, конские, но это не были белые чистые кости. Одни замшели, другие покрывала чёрно-зелёная слизь, бурая кровь, запёкшаяся или засохшая.

Наверное, зачем-то так было надо.

— Чем топишь, хозяйка? — спросил Лют, морщась. Его уже мутило от запаха дыма, а осклизающие на колах головы грозили совсем задушить.

Розовато-серое морщинистое нутро давно заживших глазных впадин чуть сжалось, словно Буга сощурилась.

— Всё в ход идёт, — сказала ведьма, смерив его невидящим взглядом пустых пазух. Он видел осевшую на голой скуле изморось.

Лют выдохнул и задержал дыхание. Он боялся, что, если сейчас вдох с запахом дыма потревожит гортань, его стошнит прямо на хозяйкины башмаки.

Он опустил взгляд, чтобы не видеть дыр в её лице, и с удивлением обнаружил, что Буга обута в железные латные сапоги.

— Не жарко?

— Я свои семь пар не сносила, — ровно, но с какой-то тоской ответила ведьма. Лют не стал ничего спрашивать. — Пошли. — Буга махнула иссушённой рукой в перстнях, на которой Лют и вправду увидел шесть пальцев, и посеменила ко двору.

— Хлеб-то принимаешь?

— Ещё что есть?

— Обижаешь. В сумах.

— Тогда принимаю. Во дворе поговорим.

Лют пошёл следом, конь опять замешкался. Солнце садилось, короткий закат отгорал торопливо. Проявилась луна. С дыханием выходил пар. Зима стояла совсем близко, казалось, подними голову — увидишь исполинский силуэт, белые косы. Взглянет — замёрзнешь, дунет — заметёт.

Буга отворила массивную, визгливую калитку, и Лют вошёл в ведьмин двор.

— Мыыыыррррр…

Из-под забора, с груды какого-то замшелого тряпья, звякнув цепью, поднялось чёрное существо. В первую секунду Лют принял это за человека, но когда оно шагнуло в его сторону на четвереньках, он понял, что это крупный, ногастый чёрный пёс. Тот помотал головой, просыпаясь, задышал хрипло.

Так это пёс храпел, подумал Лют. Упаси боги.

— Сиди, скотина! — рявкнула ведьма.

Пёс виновато опустил тупую короткую морду, повесил свалявшийся хвост и сел в тряпьё, перевернув пустую, заросшую грязью миску. Лют не стал на него смотреть — он на секунду поймал взгляд, и что-то в этом взгляде ему сильно не понравилось.

Конь даже ухом на пса не повёл.

Буга развернулась к нему.

— За чем пожаловал, людолов?

— Деваха одна дымом надышалась. Вытащить бы. — Лют хотел промолчать, но всё же спросил:

— Как угадала?

— Вас за версту слышно. Одёжа кожаная, дублёная хорошо, чтоб не скрипела, кожа чернёная, по запаху чую. Порох ещё. И страх. Вроде оборужен, а боишься. Знаю я такой запах, и за мной приходили.

— За тобой? — удивился Лют. — На ваших же наши давно не охотятся, закон вышел. Последний ловчий по ведьмам был Барвин, да и тот пропал не упомнишь когда.

— И Барвин, пёс, заходил. Знала я его. А ты кем промышляешь?

— Ворьё ловлю. Татей. Извергов людских.

— Что-то плохо ловишь, Маэв, Изуверка, ещё не всех детей за три года у вас переела? Не слыхала, чтоб её нашли да на кол посадили.

Лют закаменел лицом. Хотел что-то сказать, дёрнул углом рта и смолчал.

— Давай деваху, людолов. Погляжу. ­— Слепая ведьма усмехнулась.

Лют ослабил верёвки, скинул плащ коню на шею и стащил девушку с красном с седла. Он мог бы поклясться, что она не дышала. И одежда, и кожа её были холодны.

Ведьма подошла, принюхалась.

— Ты знаешь плату.

— Знаю. Плачу не я, платит она.

— А она согласна?

— Она сейчас почитай вещь, а значит, я за неё говорю. — Лют знал, как надо отвечать. Он понимал читать и писать и за жизнь многому научился, работа обязывала. Но с ведьмой говорил впервые, и колдовства раньше никогда не видел, только россказни слыхал. Пробирал страх.

— Её не спросишь. Коли ты ответчик, с тебя помощь.

Лют замялся.

— Не бойся, — сказала ведьма, и ему стало как-то совсем не по себе.

— Всё я сделаю сама. Ты только силой поможешь, и на посылках побудешь. Принести, подержать, разделать мясо.

— Мммясо? — Лют сделал шаг назад. Девушка на руках была неприятно тяжёлой.

— Да не её ж, дурак. Жертва нужна. Ты знаешь, чем платить, нет? — Буга начала злиться. — Не будешь помогать — проваливай!

— Помогу, если надо. Куда я денусь. — Люту не нравилось это обещание, но по-другому выполнить свою работу он не мог. — Я отдаю коня, так? И то, что ты попросишь от неё самой. Кровь, зубы, да?

Буга кивнула, продолжая нюхать воздух.

— Только сразу скажу — не язык, — попросил Лют. — Мне нужно спросить её, и мне нужно, чтоб она ответила, когда я спрошу. Это правда, что… Если её.. вытянуть… То она не сможет врать какое-то время?

— А чего не язык. Пусть напишет, чего тебе надо, — остро осклабилась ведьма.

— Я не знаю, умеет она или как.

— Не бойся, не соврёт. Если Костяной её в лес не уволочит, если она глаза откроет, ещё время будет не вся. Как блажная. Потому и врать не сможет, никто ещё не мог. Потом, конечно, оклемается, но это кто через минуту, а кто через месяц.

Лют кивнул. Он начинал замерзать без движения. Темнело, пошёл редкий снег, ему хотелось торопиться, действовать, только бы убраться отсюда поскорее, хоть среди ночи, хоть когда, хоть с девкой, свободной или в кандалах, хоть без.

— Мне язык и не нужен. Я забрала бы волосы, да чую палёными пахнет. Коротки небось? Я возьму глаз.

— Зачем тебе глаз? — спросил Лют. Хотел сказать ещё, что тут везде палёными волосами несёт, раз она ими, видно, топит, да прикусил язык.

— Вставлю себе и буду видеть хоть полдня. А пока буду видеть — позову себе коз диких, стадо-то моё волки повытаскали в этом году, сарай пустой стоит. Ну да нет уже и тех волков, кончились. — Буга облизнула ошмётки губы, словно вспоминая вкус. — А без глаза не помню я слова, как живого зверя приманивать.

— А если я прочитаю? — простодушно предложил Лют.

— Я те, падло, прочитаю! — прикрикнула ведьма.

— Глаз один?

— Один. Работа как раз на эту плату. Лишнего я не беру.

Буга обошла вокруг него, принюхалась. Руки уже затекли держать холодное тяжёлое тело.

— Дым чую, — сказала ведьма. Лют возвёл очи горе. — Смерть чую, навряд помогу. Конь плохой. Не деваха, давно женщина. И марена. Она в красном, да?

— Да, — ответил Лют. — Так всё плохо?

— Тут, у частокола, не разберу, всё смертью пахнет, да и дымом, — сказала Буга.

Ну да, подумал Лют, наконец-то дошло.

— Пошли в дом. Коня тогда… Управишь. Конь плохой.

— Вроде шёл нормально.

— Шёл, шёл, дошёл. Дальше ему не идти. А ты ступай за мной. Да не вздумай оружие в дом тащить! Чужого железа нельзя. Меч на седле оставь, никому он тут не нужен. А пистоль давай. Гляди-ко, вот в поленницу засуну.

Лют молча согласился. Даже перетерпел ведьмину лапу, пока она вслепую вынимала пистолет. Тот был заряжен, капсюль вставлен, для выстрела оставалось только взвести курок. И спустить его.

— Осторожно, — сказал Лют.

— Обучена, — огрызнулась Буга, засовывая оружие в дрова. Лют вздохнул.

Они вошли в тесные сени, а после — в просторную, но захламлённую комнату. Тепло, с изумлением подумал Лют, тут тепло!

Было темно, только в очаге пылал огонь.

— Клади, — Буга указала на широкий, низкий стол из горбылей срезом вверх. Он был весь в жиру, аж лоснился, янтарно-жёлтый в пламени, по краям грязный. Лют с облегчением положил тело и осмотрелся.

Под высоким потолком проходили круглые брусья балок, маленькие оконца смотрели на две стороны света, каменный очаг занимал четверть комнаты, рядом стоял ещё стол, поменьше и повыше, с неприглядным железным инструментом и стопкой тряпок. На стенах были там и тут набиты полки с глиняными и редко стеклянными бутылями и пузырями; а где было ничем больше не занято — сушилась трава. Над окном висела здоровенная, с человечью, сухая рыбья голова без зубов.

Ведьма разрезала красное платье, не церемонясь. Отрезала полосу от подола длинным, как раз свиней колоть, обоюдоострым ножом. Остальное бросила в огонь. Она ворочала голое тело легко, без усилий, как соломенную куклу. Делала всё споро, как зрячая.

Запахло жжёной тряпкой.

Без одежды девушка казалась старше. По бледной коже ползали блики открытого пламени, во впадинах и под боками плескались чернильные тени. На плече Лют увидел татуировку, перо. Такое ставили, если кто хорошо умел на ножах. У Люта пера не было.

Ведьма сунула Люту охапку свечей.

— Зажги. Расставь где придётся.

Она сняла со стены верёвку, обвязала лентой, отрезанной от платья, концы вправила в жгут, обвила хитрой петлёй девахе вокруг шеи, конец верёвки засунула ей между зубами, сжав пальцами щёки, чтоб открыть рот. Нёбо, успел заметить Лют, было бледным и опухшим, засохшая слюна хрустнула коростой.

Ко второму концу верёвки ведьма привязала ржавый замызганный крюк, перекинула верёвку через балку, словно для казни.

— Вот сейчас проверим, будет толк или нет. Держи её за плечи.

Буга взяла со стола что-то похожее на остро отточенную железную ложку, свободной рукой подняла девушке одно, другое веко, поднесла нос к каждому глазу, понюхала.

Приставила ложку к внешнему краю правого глаза, нажала. Потекла кровь.

— Течёт, — сказала Буга довольно, проведя носом над виском девушки.

Лют взмок.

— Ну, она и не дёрнулась, — сказала ведьма, вынимая ложку из раны. Капли упали на стол, оставили дорожку.

— Держи-держи, — велела Буга, увидев, что Лют собирается убрать руки с голых липких плеч. — Сейчас я слова почитаю, а ты пока коня зарежешь. Потом глаз. А сейчас не отпускай, мне палец надо.

Лют закусил губу. Он проливал кровь, приводил людей на казнь, но никогда ещё не видел такого деловитого расчленения живого тела.

Буга же взяла тот самый длинный нож, отвела левый мизинец девушки в сторону и, натянув рукав на ладонь, нажала на лезвие. Влажно хрустнуло, и тело под руками Люта слабо дёрнулось. Потекла, расширяясь лужицей, кровь. Ведьма сунула девичью руку в какую-то тряпку, прямо срезом пальца, даже не замотала. Палец полетел в огонь.

— Чтоб Костяной запах знал, — сказала Буга окаменевшему Люту. — Видишь, дрогнула, тать. Может и вытянем. А на дворе прямо смертью пахло. Надо же.

Лют промолчал.

— Теперь ступай коня резать. У двери висит тряпка, постели ему под брюхо. Отведи его в лес за избу, прямо за вон то окно. — Ведьма указала длинным корявым пальцем. — Там камень. Поставишь его на камень, кинешь тряпку. Горло перережешь. Как упадёт, выпустишь кишки на тряпку. Мяса нарежешь с коня хорошего, кости только не трожь, мясо тоже к требухе бросишь, тряпку узлом завяжешь. Сумеешь?

— На козу охотился.

— Стукнешь в окно, я тебе веревку выкину, мешок этот с требухой на крюк нацепишь, а коня так и брось. Возвращайся тогда да будешь эту держать, пока я глаз достану. А тогда как раз и Костяной придёт. Можно его из костей собрать, да зачем, когда целый конь есть, со шкурой даже. Его тело пусть и берёт.

Лют выдохнул, с каким-то щелчком вдохнул. Вон оно как.

Подошёл к двери, взял тряпку.

— Эту? — спросил в спину Буге, которая высунула голову в окно, в тёмный лес. Солнце село, чащу затопили синие сумерки.

Ведьма обернулась через плечо, тусклый свет залёг в морщинах, и её лицо стало похоже на древний камень, лик неизвестного каменного светила, чужой луны.

Лют сглотнул и, скинув ледяной крюк, вывалился на крыльцо.

Дым стелился низом, заливал двор, густой, комковатый, как какая-то белая жижа, драконова блевотина с запахом сгоревших костей и сырых испарений.

Было холодно, и после жирной избяной духоты Лют всё-таки почувствовал облегчение.

Он отправился к коню, выбравшись из-под стекавшего с крыши дымного водопада. Тот, оказалось, стоял, где оставили, не шевелясь. От этого стало как-то жутко.

Поднялся ветер, в лесу стоял шорох и стук, драное покрывало облаков сползало с луны, какой-то выпуклой, объёмной сквозь дым. Она походила на стеклянный фонарь, и казалась нереально маленькой и близкой. У Люта кружилась голова, и ему казалось, что луна падает. Он опасливо косился на неё.

А может, это земля подрагивала, от гула древних, глубинных костей.

Люту вдруг представилось, что у земли тоже может быть скелет, титанические кости и бездонная красная плоть, океаны крови в подземных руслах под ногами, и его и впрямь чуть не стошнило.

Страшный пёс забился в свою косую конуру, лапы его торчали из густой чёрной тени на лунный свет и мелко дрожали. Он тяжело, хрипло дышал в темноте, в положении лап всё время угадывались линии скрещенных руки и ног, и так просто было представить себе в этой синей тьме черты искажённого человеческого лица.

Луна и дым шутили дурные шутки. Запах разложения ощутимо усилился, когда Лют подошёл к коню.

Меч висел у седла, как и прежде. Но Лют, протянув к нему руку, оторопел.

В свете луны конь казался страшным. Губы его обвисли, зрачки не расширились, как полагалось ночью, и оставались неподвижными. На шкуре появились пятна. На застывшей морде отпечатался костенелый столбнячный оскал.

Конь был мёртв. Это не мешало ему стоять, но он был мёртв, и, как вдруг понял Лют, мёртв уже давно, с самого утра.

Он наклонился, и, дрожа, заглянул под брюхо.

Проникающая рана там, где печёнка. Такое он умел отличать.

Шёпотом скуля заговор, Лют бросился в дом обратно.

Буга обернулась к нему, тень её двинулась на стене, и Люту показалось, что чёрный силуэт отстал на секунду.

Блики прошлись по кости скулы, железным швам под челюстью. Нос, казалось, ещё удлинился.

Мокро чавкнули дёсны, блеснули в темноте игольчатые зубы давно мёртвой рыбы.

Всё здесь мертво, а жива ли сама Буга, подумал затравленно Лют. Ночь душила его, это место душило. Казалось, стопами он чувствовал слабую, неразличимую дрожь под полом.

— Конь… конь… он…

— Убежал?

— Он мёртвый. Он стоит на ногах, но, по-моему, он мёртвый уже давно. Он мёртвый сюда шёл, — чувствуя слабость под языком и дикую тошноту, выдохнул наконец Лют. Колени его подгибались, руки сделались ватными.

Ведьма заворчала. Потом взяла верёвку, перевернула тело девушки на живот и связала ей руки за спиной. Потом так же — ноги. Лют стоял, его била дрожь. С ним случалось разное, и сам он всякое творил, но то были понятные, человеческие вещи, будь то охота, погоня, драка или казнь. А сейчас другое, нелюдское, страшное давило его, навалившись на плечи, на голову.

— Погоди, людолов… — Буга подошла ближе, накрыв его тенью. Люту показалось, что тень ледяная.

— Она одета в красное, а в красном казнят убийц или отравителей. Она задохнулась в дыму. Не на пожаре. Ты с казни её увёз, прежде, чем она сгорела, так?

— Так, — беззвучно шепнул Лют.

— А коня, чтоб служил и после смерти, я знаю только у одной хозяйки. Это изуверка Маэв. Ты чего мне сразу не сказал?..

Низкий голос ведьмы перерос в угрожающий рык, Лют вдруг заметил, что в шестипалой лапе ведьма держит тот самый свинокол.

— Если б я знал про коня, — Ответил Лют сбивчиво. — Я откуда знал. Я искал Маэв, раз знаешь её, знаешь за что. Детей убивать и есть, и девок, и парней молодых, это даже не всякая ведьма будет, ты-то не станешь?..

Буга мёртво промолчала. Лют потерял последнюю уверенность в своих словах, но продолжал:

— А я не был уверен, что она это. Думал, Костяной вытянет, и спрошу. Я её выследил, почти наверняка. В Доре её поймали, под именем Слоан, на воровстве. И всё бы ничего, но убила она стражника, когда её вязали. Сама знаешь, она мало того что изверг, так дурная и дюжая. Говорят, отец её не человек.

— И без тебя слыхала, с кем её мать путалась. Ну?

— Её почти сожгли, когда я её нашёл. Коня загнал, так спешил, когда услышал, что похожую деваху в Доре жечь собрались. Ну, я царский ловчий, кто мне откажет в такой глуши, Дор считай деревня. Забрал её, конь её сам привязался, он за углом просто стоял. — Лют проглотил липкую слюну и продолжал:

— Теперь думаю, подробностей-то я не знаю, может она на коне пыталась бежать, его стража и свалила. А он за хозяйкой пришёл. Не знаю, как всё было, только он точно мёртвый. А ты откуда знаешь, что у Маэв конь так заговорен?

— Я заговаривала.

— А… — Лют растерялся. — Я думал, ты как-то с ней не ладишь?

— Мне до ваших людских распрей ничего. Только вот за Маэв и отец её может заявиться, если её обидим. Тут, на болотах, мёртвые кости спокойно не лежат.

— Мне также всё равно до ваших нелюдских. Ты обещала, ты делай.

— А на кой тебе её вытягивать-то, людолов, коли её казнить хотели? Разница-то, под каким именем? Я тебе точно говорю, конь её, она это. Белобрысая ж?

Лют вздохнул.

— Да. Я б оставил её гореть, но... Два года назад в Мохаер она зашла на крайнюю улочку, попросилась в дом, попить воды. Дома была только нянька и две девочки, четырёх лет и семи. Няньку потом нашли, без ступней и ладоней, кровью изошла. Косточки дитячьи нашли прямо там, в очаге. Но только от одной косточки, понимаешь?

Голос Люта дрожал, но слёз не было. Он никогда ещё не плакал с тех пор, как кончилось детство.

— Вторую не нашли никогда. Говорят, в тот день их видели вдвоём на тракте, а потом видели бродяг, шедших из Тирки в Белолес. У них была похожая девочка.

Это были дочки моего друга. И я хочу знать, где вторая. Может, она продала её бродягам. Может, малая сбежала. Тела никогда не нашли. Я хочу спросить её. Ты же не можешь задать вопрос мёртвой?

— Никак.

— Тогда вытяни её.

— Ладно. Придётся мне уплаты с неё не брать, палец посчитаю и хорош. И то раз обещала да начала, да кусок взяла. Провались ты, падло людолов.

Лют промолчал.

— А дальше ты с ней как?

— По закону надо будет казнить на площади. Но там посмотрим. Что скажет.

— Лады. Ступай делай как я сказала, мёртвый он, живой, кости в нём, шкура сверху. Если Костяной мёртвой кониной побрезгует, тогда глядеть будем. Чтоб ты неладен был, впутал меня.

Лют снова вышел на двор. Совсем стемнело, злая луна смотрела в упор.

Он подошёл к коню, протянул дрожащую руку и взял меч. Потом расседлал его, отставил сумки с едой для ведьмы в сторону. Перепоясался, подобрал тряпку, взял недвижного, как статуя, коня за повод и повёл вокруг дома. В темноте он старался не оборачиваться. Конь шагал за ним.

Из окна почти не падал свет, луна закатилась за драные тучи, но плоский белый камень Лют нашёл без труда.

Шорох и стук в лесу сделался громче. Лют, непрестанно оборачиваясь, поставил коня на камень, расстелил липкую смрадную тряпку, и понял, что, если просто перережет коню горло, то ничего, наверное, не случится.

Тот стоял, безучастный. Люту внезапно стало дико жаль его. Он со всхлипом втянул воздух, вынул меч и размашистой дугой опустил лезвие коню на шею. Чавкнуло мясо, конь без звука рухнул на колени, и Лют, закричав, в несколько лихорадочных ударов отрубил ему голову.

Крови не было. Она, видно, давно свернулась.

Туша завалилась на бок, и, зажимая рот рукой, Лют разрезал дважды мёртвому коню брюхо. Хорошо, было темно, он видел только мокрые блики. Невыносимо смердящее нутро вывалилось, где на тряпку, где мимо, и Лют понял, что сначала надо было нарезать мяса, потом уже вынимать кишки.

Он закатал рукава и взялся за нож, стараясь не думать, в чём таком холодном и липком лазят его руки, за что тянут, что, неподатливое, тягучее, сальное, режут.

Потом он откатился в сторону, и его всё-таки вырвало. Он утёрся рукавом, не выпуская ножа, вернулся к туше. Ему показалось, что безголовый конь легко двинул ногой. Задыхаясь от ужаса, то горячего, то ледяного, Лют, моля, чтобы этот кошмар никогда, никогда, никогда не повторился, отрезал куски мяса с бедра и бросал к кишкам. Они влажно шлёпались, Лют сплёвывал кислую слюну после каждого такого звука — не мог глотать.

Потом он вытянул края тряпки из-под тяжёлого коня, затянул завязки. Несло невыносимо, Лют не знал, какое создание согласится это жрать. Нож кое-как вытер, а меч с омерзением выбросил в лес. Не стоило, но этим оружием он уже ничего не смог бы сделать.

Стукнул в окно. Высунулась Буга, повела носом.

— Ну и дух. Всё заблевал, ещё железом насорил, падло. Ну цепляй крюк да иди сюда, я читать буду, давай оттудова, пока Костяной в коня не вошёл.

Лют не помнил, как вернулся. Долго полоскал руки в лохани с ледяной водой, на которую ведьма кивнула, но отмыться так и не смог — от задубевших пальцев в белом жирном налёте несло смертью. Почему в жаркой избе вода была ледяной, он даже не думал.

Ведьма глухо бубнила. Лют слышал, что она говорит, но понимал мало.

— …Нетрог сидит на звезде Торб, Сторог сидит на звезде Анамнель, Красный да Чёрный вьются вокруг звезды Полора, но она гаснет или погасла уже. Железная Голова сидел на звезде Земле, пока не пал…

Лют сел на пол и просто ждал. Он впал в пустой дремотный ступор. Голова раскалывалась, Буга гудела, пол вибрировал, кто-то влажно ходил в лесу за окном, порыкивал, шуршал листьями. Лют вдыхал и выдыхал, закрыв глаза.

— Людолов!

Лют дёрнулся, как от пощёчины, мутным невидящим взглядом посмотрел в пустые глазницы ведьмы. Ну что ещё от него надо, он ведь всё уже сделал.

— Не берёт Костяной мясо, злится. Сам мертвечина, а мертвечину не жрёт.

— Так что? — тупо спросил Лют. Он уже отчаялся дождаться не то что утра, хоть какого-то результата.

— Кажись, придётся пса. Жаль, я долго его… Растила. — Буга замолчала и смерила Люта дырявым взглядом. — Найду себе нового. Позлее. А этот скорей дурной.

Люту всё меньше хотелось знать историю пса. Дикий соблазн сбежать вполз в душу.

— Подзови его и заруби. Я тебе сухарь дам вот. Ну, ему.

Лют замотал головой. Замычал. Убийство огромного, грязного, но какого-то жалкого пса совсем не казалось похожим на охоту. А при мысли о том, что ему снова предстоит копаться в кишках, его едва не вывернуло ещё раз, хотя он ощущал себя пустым и выжатым.

— Ты сказался помощником, лудина, ты ступай! У тебя ручищи и так в крови!

Отчаяние охватило Люта и сдавило, как беспомощного червя.

А если он откажется помогать ведьме, она будет вправе сделать с ним что угодно, и никакие рога, никакой заговор не спасёт.

— Слушай. Буга. Можно я возьму свой пистолет.

Лют даже не добавил вопросительных интонаций. Не мог.

Линялые брови ведьмы пошли вверх, глазницы округлились, что-то там с влажным коротким шорохом разлиплось. Люта аж передёрнуло.

— Грязная смерть… Ну бери. Свинец?

— Свинец.

— Сойдёт. — Ведьма сунула Люту замусоленный дубовый сухарь.

— Как его зовут? Как подманить-то?

— Барвин. Если он ещё помнит.

Лют не стал переспрашивать, правда ли это, просто вывалился во двор.

Погода стонала, дым всё так же жался к земле, только теперь сквозняками меж кольев забора его растянуло нитями, прядями, словно Зима чесала свой локон о частокол. Редкий снег летал беспорядочно. В щелях забора ветер выл, как безмозглая зверина. А может, и не ветер. Втягивая голову в кожаный ворот куртки, Лют спустился с крыльца и вытянул из поленницы пистолет, снова косясь на луну. Её разгневанное, мутное око мигало в разрывах облаков.

— …Барвин… — позвал Лют дрожащим голосом. — Барвин, Барвин!..

Сухарь крошился, крошки липли к рукам, кололи между пальцами, льняная рубаха под курткой пристала к телу, глотку саднило, воспалённые глаза ворочались со скрипом, а язык распух. Лют начинал терять ощущение себя. Когда-то в отрочестве, лет пятнадцать назад, он переболел лихорадкой, и в самую тяжёлую ночь ему от заката до рассвета казалось, что он должен закрыть дверь в избу, а он никак не мог, то двери не оказывалось, то её кто-то открывал всё время с той стороны, потом он сам стал дверью и до утра промучился, потрясённый невозможностью приложить усилие к самому себе. Утром проснулся мокрый, как мышь, но пошёл на поправку. Глаза его с тех пор поменяли цвет с карего на травянисто-жёлтый, а ощущение невыносимого, ломотного, едва ли не потустороннего бреда он запомнил на всю жизнь.

Вот теперь оно возвращалось.

— Барвин!.. — Горло пересохло, голос сипел. Лют никак не мог сглотнуть, слюна кончилась.

Существо вылезло из дырявой косой хибары, и, виляя опущенным хвостом, поползло к Люту. Лют, повинуясь порыву, присел.

Огромный жуткий пёс подползал всё ближе, едва ли не на брюхе. Лют заметил, что, если смотреть в сторону, то легко принять пса за худого, измождённого мужика: краем глаза движения казались людскими.

Барвин подполз к Люту и положил уроливую, короткомордую голову тому на колени.

Лют посмотрел ему в глаза и не увидел там ничего, кроме загнанной, забитой тоски. Тут он понял, что не так было с псом.

Глаза у него на морде был человеческие.

— Ты же знаешь, что это? — онемелыми губами, невнятно, как в кошмаре, промычал Лют, поднимая пистолет.

Барвин поднял голову и согласно качнул ею.

Лют прижал дуло к виску пса, прикрыл веки, успев, однако, прочесть в зрачках воспалённых глаз облегчение.

И нажал на спуск.

Осечки не было.

Только потом он взял нож. Стараясь просто отключиться от всего. Оно не стоило никаких денег, никакой платы ловчего, но уговор с ведьмой не оставлял ему выбора, да и долг дружбы тоже.

Больше я не буду, думал Лют. Я ничего больше не буду. Я куплю мельницу на берегу озера, на лугу, подальше от леса. Заведу селезней. Просто чтобы глядеть, как они плавают. Встречу девушку. И мне ничего больше не будет нужно. Никогда. Я сломаю пистолет, расплавлю меч, сожгу дорожную одежду и никогда не буду больше ходить в лес. Не буду пытаться никому помочь и никого спасти. И никакого колдовства. Даже гадания на картах. Никогда. Ничего. Только бы выбраться отсюда. Увидеть утро без дыма, без ветвей над головой, без крови на руках.

Лют выскреб ножом нутро и принялся разрубать рёбра.

Он свежевал Барвина, грея руки в крови, и бросал мясо в свою кожаную одёжу — прихватить что-нибудь в доме он забыл, а сил возвращаться не было.

Потом он как-то встал, бросив нож у изрезанного тела, глянул на отражение луны в крови, связал куртку узлом и вернулся в дом.

Молча отдал свёрток старухе, и та занялась им и крюком. Лют стоял столбом, он даже на пол был не в силах сесть. С рук капало.

Наконец что-то произошло, зачавкало за окном. Лют мотнул головой. Может, хоть что-то кончится в этой ночи. Или ему ещё кого-то надо будет убивать?..

Я ещё не дошёл до края, подумал Лют. Много ли осталось?

Верёвка натянулась, поползла, зашуршала по скверно ошкуренной балке. Стало холодно, в окно потянул сквозняк с запахом гнили, горечи, мускуса. На распахнутых стёклах проявились узоры, все как один похожие на закрученные рога. Сжались в испуге свечи, огонь в печи угас, только жар бегал по углям, туманясь белым пеплом.

— Держи огонь! — рявкнула Буга. — Хоть бы одну свечу!

Свечи в ответ начали гаснуть, исходя дымками.

Лют схватил огниво ледяными липкими пальцами, ударил. Раз, другой, третий, четвёртый. Свеча занялась неохотно, задымила, но огонь удержала. Лют поджёг от неё ещё одну, и ещё, первая тем временем погасла.

В окно полетел снег. Донёсся низкий дрожащий рык и шорох шагов. Тяжёлых, широких.

Тело девушки со связанными за спиной руками начало подниматься, петля сжалась вокруг шеи, натянулась уходящая в окно верёвка.

— Теперь, если он её через балку перетянет да в лес унесёт, значит, погибла она. А если не осилит, значит, только погибель её на себя заберёт, а тело нам оставит, а тело без гибели живое.

Лют молчал.

Голые ступни оторвались от липкого стола с коротким мерзким звуком. Нагая девушка в петле под потолком выглядела едва ли не жутче всего, что Лют за сегодня видел. Голова её свесилась на бок, язык вывалился из открытого рта, но конец верёвки ещё держался между зубами. Лют увидел, как по языку потёк дым, поднимаясь к потолку. Снег перестал влетать в избу, затхлым дохнуло в спину: течение воздуха поменялось. Свечи мигнули. Облако дыма, колеблемое сквозняком, вытянулось в окно. Лют заметил влажные блики, двинувшиеся в лесной темноте, и поспешно отвёл глаза.

Тут погасли свечи, верёвка оборвалась, девушка упала на стол с глухим шлепком, а из очага выметнуло пламя, осветив всё ярким жёлто-оранжевым светом, и опало. В секунды вспышки Лют заметил в окне силуэт и похолодел до мозга костей. Он всё ж увидел того, кто тянул верёвку.

Воцарилась темнота. Хрупнуло за окном. Ещё. Ближе. Лют лихорадочно чиркнул огнивом.

— Зажги свечу. — Сухо и хрипло сказала Буга, и на последнем слоге голос её едва не взвился. — Свечу!

Что-то задело ставень, звякнуло стёклышко, влажно и медленно шурхнуло по подоконнику.

Искры освещали, казалось, только сами себя. В избе резко похолодало, будто и не было натоплено.

Наконец искра упала на фитиль, и свеча занялась бессильным, прозрачным огоньком.

Буга резко захлопнула ставни и заперла на железный крюк. Запахнула окно грязной шторкой. Узор на окне уже таял, что там за ним — видно не было. И хорошо, подумал Лют.

— Не ест он, — сказала ведьма. — Конину не берёт, да и псину выплюнул. Потянуть потянул, а жрать не стал.

Лют едва ли не отмахнулся. Он зажёг ещё несколько свечей; в печи тем временем оживал притихший было жар, с новой силой потрескивая дровами.

Теперь, при свете, Лют мог рассмотреть девушку.

Та лежала, как упала. На спине, с руками за спиной. Но рот её был открыт, и она дышала. Рёбра ходили под грязной кожей.

— Дышит, дышит, хорош пялиться, — сказала Буга, орудуя кочергой в очаге.

Что-то потёрлось о стену дома. Снова звякнуло стекло.

— Зверь не уходит, — сказала Буга. — Плохо. Мясо ему не понравилось. Конь сдохший, а пёс паршивый. Спрашивай да отдадим её ему, провались она пропадом. Диковинно это — Зверя кормить тем, кого вытягивал, ну да и ладно. Пусть отец её с Костяного спрашивает, коли спросить может.

На губах девушки осел пепел, молодое лицо казалось безмятежным, рана возле глаза кровоточила широкой полосой. В густеющей крови плавали блики вновь ожившего пламени.

— А раз мы её на поживу, то глаз я всё ж заберу, — сказала старуха.

— Маэв, — позвал Лют.

Девушка открыла глаза. Ярко-оранжевые.

— Ты — Маэв? — спросил Лют дрогнувшим голосом.

— Где мои щипцы? — невпопад спросила вдруг Буга. — Здесь были щипцы.

— Вот они — ответила вдруг Маэв сипло, садясь одним плавным движением. Руки её оказались развязаны, и с размаху она всадила разогнутые длинные щипцы Буге в глазницы, проткнув мозги. Железо вошло с чавкающим хрустом и глухо ткнулось в кость.

Старая ведьма успела поднять руку, и всё. Маэв оттолкнула её связанными ногами в бедро, и убитая Буга упала, растянувшись в рост. Волосы её угодили в очаг и занялись мгновенно, за ними — засаленная одежда.

Лют рванулся вперёд, но Маэв уже взяла со стола нож, полоснула по верёвке на лодыжках и соскочила на пол.

Лют вытащил пистолет, надеясь, что изуверка не поймёт, что он не заряжен.

— Капсюля нет, — просипела та, нагнув обгорелую голову. Кровь из пореза разлинеила ей щёку и шею, скопилась над ключицей. В тёмно-красном плавали огненные блики.

Лют перехватил пистолет за ствол, Маэв сделала выпад ножом, И Лют отступил к двери.

Что-то тяжело прижалось снаружи к стене, зашуршало. Задрожали от низкого рычания свечи. Комната быстро заполнялась удушливым дымом. Лют сделал ещё шаг назад, парировал рукоятью прыткий удар ножа, выбросил левую руку, метя под дыхало. Маэв махнула лезвием, раскроив запястье. Лют ударился спиной о дверь, и в тот же момент массивное тело долбануло в доски с той стороны. Леденящий рык раздался в двух дюймах за спиной.

Лют на секунду потерялся в дыму и неверном свете, и не успел увидеть кулак Маэв, вынырнувший снизу. Она ударила его как мужчина, костяшками в подбородок, голова стукнулась о доски. Боль обожгла вооруженную руку, пистолет вырвало из пальцев, и его же рукоять опустилась на ключицу, ломая кость. Хрупнуло, Лют закричал и осел, тщетно пытаясь отмахнуться ногами.

Из дыма выплыло искажённое радостным оскалом лицо Маэв. Оранжевые глаза пылали. Лезвие прижалось к шее, выпуская кровь.

— Ты сумасшедшая, — сказал Лют, задыхаясь. — Но скажи мне. Просто скажи, в Мохаер, две девочки с нянькой, это же была ты?

— Ты думаешь, я помню? — сипло спросила она, продолжая улыбаться.

Вот так. Лют о таком даже не думал. Он мог предположить, что она будет отпираться или наоборот, рассказывать подробности, насмехаясь, но так…

Лют заплакал.

Она взяла его за подбородок свободной рукой, не отводя ножа от шеи, и ударила затылком о дверь. Раз, другой. Он не смог поднять левую руку, а правая оказалась совсем уж слаба. Безразличным взглядом, каким-то краем разума чувствуя, что угорает в дыму, Лют посмотрел вниз и увидел, что сидит в луже крови. Большой луже. Наверное, нож задел вены.

Дверь отворилась, и Лют, потеряв опору, упал на спину, на крыльцо. Его сволокли по ступеням.

— Ого, какой, — донёсся до него заинтересованный возглас Маэв. — Я так понимаю, пока ты не пожрёшь, меня не пропустишь?

Лют лежал на спине, снег падал на лицо, такой приятный, холодный. Наконец-то не пахло дымом, всё утонуло в железном запахе крови и ещё чего-то.

В поле зрения вплыла морда, и Лют поразился, насколько зверь велик. Он занял тело коня целиком, раздул его, шкура лопнула, натянувшись на выросших костях. Голые рёбра покрывала стеклянная розовая слизь, разросшиеся позвонки складывали могучую, перевитую чёрными лентами шею, лошадиная голова расщепилась на тонкие лучины костей, образовав словно венец клыков. Нижняя челюсть разошлась надвое, как жвала. В окровавленных зубах застряла шерсть.

Уродливое тяжёлое копыто наступило Люту на живот, и он закричал, слабо, бессильно.

— Ну ешь, ешь, — сказала Маэв где-то за краем видимого мира. — Потом поедем кататься.

Автор: Станислав Бергер
---------------

Мать выпутывается из одеяла, из тряпок собственных снов, как из паутины, ножом распахнутых глаз прорывая реальность. Сегодня все опять повторилось. Эти страшные кошмары целую ночь давили шершавой пятой на грудь, заставляли рвать рот в неистовом вопле, и плеваться, и дергать волосы из твердого темени, и плакать. Плакать мать ненавидела сильней всего, обесчувствленная, она проклинала себя за это.

Он знает цвет её слез, нежно-бензиновый, солёный, и подходит, чтобы увидеть её слабость и стыд.

Она встает, засовывая ноги в равные тапочки, наспех кутается в халат, держа под ним распухшие, синие соски, и талию, с которой уже три месяца не слазит лишай. Наскоро собирает волосы и идет на кухню, в запахе герани и валокордина, она каждый день пишет книгу выживания на холсте ржавых труб, или белых, как реанимация, как снег, который пока ещё не испачкали.

Лучше б лежал снег, лучше б был февраль. В холоде рвота не так воняет, она вспоминает это, склонившись над унитазом.

— Мама... — доносится слабое из коридора.

Она выпрямляет спину.

— Чего тебе?

— Я хочу есть. Найди мне поесть.

Сегодня. Это нужно сделать сегодня. Она не переживет ещё одного сна. Сна, в котором кончается время, и земля трещит от сгоревших костей. Это по его вине приходят сны, он заставляет их слетаться, будто цикад на костер.

— Я принесу.

— Когда?

— Скоро.

Он заставит её делать гадости. Натолкать в задницу ржавых гвоздей и ходить с ними, приседая, как курочка, кудахтать, исторгая их наружу в теплой венозной крови из мелких сосудов, он любит это, как обычные дети любят сладкую вату или мороженное.

— Нужно купаться, — говорит мать, стирая с губ остатки вчерашнего ужина. — Я наберу тебе ванную.

— Я не хочу купаться, я хочу есть!

— Ванная теплая, с душистой пеной. Это особая пена, чудесная, и такая приятная к телу. Словно лежишь в облаках.

Пока из крана бежит струйка воды, мать раздевает его, стараясь не смотреть в глаза. Лучше на пол, где снова сдохли мокрицы, или на окошко, несущее слабенький свет из кухни, на груду нестиранных полотенец, или даже на сарафан, замоченный в тазу ещё с прошлого года. Вода почти испарилась, вещь дурно пахнет, покрытая мыльной пленкой. Теперь некуда его надевать, она решает, что если сегодня все получится, если бог или что-то ещё направит её руку, то сарафан обязательно будет постиран и надет. Вода подходит к краю ванной, мать грезит вечерними бульварами и огнями кафе, где громко говорят и пьют вкусные, пьянящие напитки. Она будет ходить туда, каждый день, выпивая столько, сколько поместиться в желудок. Она превратит свою жизнь в полыхающую гирлянду, сладко посасывая губу, она пробует температуру воды и добавляет туда пены. Перламутровые хлопья расползаются в стороны, ей хочется дышать ими, теплыми, облегающими тело, она и сама примет такую же ванную, как только проклятье закончится.

— Мне это не нравится, — говорит он, погружая маленькое тело в воду.

— Ничего, ты просто помойся, а я пока поищу еды.

Она делает вид, что уходит на кухню. Это так просто — подделать шаги, а самой стать за дверью, и смотреть, как он играется с пеной, намазывая её на лицо и кладя на голову шапочкой. Она снимает халат, полностью голая, стоит и не может привыкнуть к той ясности, к той прекрасной чистоте внутри головы. Эти сны прекратятся, о да, больше никаких кошмаров, никаких страшных имен, никаких ржавых гвоздей.

Табуретка сгодится. Она заворачивает её в халат, и снова крадется к ванной. Как приятно видеть улыбку в отражении разбитого зеркала, это ведь он заставил его разбить, и сосать осколки, пока они нежно резали десны до самой кости. Теперь ты за все ответишь, свинья, и душа твоя сгорит, провалившись через сто адов, и никогда больше не пойдешь в школу, в эту проклятую школу, где легион таких, как ты. Мерзких, уродливых гнид. Да, да, вот он видит мать на пороге, не понимая, зачем она притащила халат. Его глаза и по-детски круглые щеки немного дергаются, он подозревает, но слишком поздно.

Мать бьет его, первым же ударом проломив голову насквозь, пестрая ткань халата уходит в алый, пена становится красной, а мать бьет, неистово занося руки на головой, усиливая этим удар, снова и снова долбит табуреткой, и его мозг закипает в кровавом котле, и вылетает наружу через острые края сломанного черепа, мозг маньяка, мозг маленького сатаны, он ведь знал, что нельзя кормить черных собак, потому что в них Сатана, нельзя приводить их домой и заставлять лизать у неё. За все, урод, ты получаешь сполна, за собак, за гвозди, за битое стекло в молоке.

Закончив убийство, она переворачивает табуретку, садиться, и опускает руки в теплую воду. Как хорошо, наконец-то согреется. И уснет, прямо сейчас, ляжет в постель и забудет кошмары. Это все обстоятельства, так бы он жил, или был бы нормальным ребенком. Но нормальных детей не бывает. Мать думает об этом, ложась в постель, голая, с мокрыми до локтя руками, никаких детей, и никакая она больше не мать.

Сны, наконец-то сны, душистые сны проспектов.

И больше никаких кошмаров.

Автор: Петр Перминов

На скотомогильнике смердело так, что, того и гляди, наизнанку вывернет. Я предусмотрительно захватил из дома старый шарфик, да одеколоном его пропитал, тем и спасался. Жарко, конечно, душно, но по мне так лучше потом истекать, чем обонять падальную вонь. А вот Максимычу хоть бы что: прыгает по оврагу, что твой кузнечик, и опарышей в жестянку собирает. А уж опарыши тут знатные! Жирные такие, будто специально кем откормленные. Мы, собственно, ради них сюда и пришли. Летом лучшей наживки не сыскать.

Максимыч пинцетом ловко орудовал. Раз-два — и уже полбанки личинок! Ну, он в этом деле дока, даром, что ли, в нашей школе биологию преподает.

У меня так же шустро не получалось. Я каждого червячка брал медленно, чуть ли не с благоговением, словно бриллиант с земли поднимаю. И так, бродя неторопливо по оврагу, оказался рядом с бренными останками лошади нашего бывшего зоотехника. Лошадь пала ранней весной. Теперь от нее остался лишь скелет, местами обтянутый лоскутами иссохшей кожи. Тут даже личинкам мух есть было нечего, но я, однако, углядел в глубине пустой глазницы какое-то движение. Нагнулся, присмотрелся, и тут меня аж передернуло. Внутри конского черепа шевелилось нечто белесое, размером с сосиску.

— Ни хрена себе! — сплюнув, сказал я. — Максимыч, глянь-ка сюда! Всем опарышам опарыш!

Максимыч неспешно подошел и скользнул взглядом вдоль моей вытянутой руки. Смотрел долго.

— Не, Витя, — сказал он. — Опарыши до таких размеров не вырастают. Это какая-то другая личинка. Может, какого-нибудь крупного жука. Я таких, признаться, еще не встречал. Дай-ка, я ее достану!

С этими словами он сунул пинцет в лошадиную глазницу, подцепил неведомую тварь и извлек на свет божий. Я мельком увидел отвратно корчащееся полупрозрачное тельце, увенчанное темной конусовидной головкой. А в следующую же секунду личинка резко изогнулась, и конус на переднем конце ее тела раскрылся как зонт, превратившись в множество острых жвал, которые тотчас вонзились Максимычу в основание большого пальца. Ойкнув, коллега выронил пинцет и банку с «уловом», и принялся остервенело трясти рукой, пытаясь сбросить мерзкую тварь.

Я растерялся и остолбенел. В других обстоятельствах совершающий безумные прыжки и сыплющий недостойными педагога выражениями Максимыч выглядел бы уморительно. Но в тот момент я испугался за него по-настоящему.

Наконец, червь оторвался и шлепнулся в траву. Максимыч недоуменно рассматривал многочисленные точечные ранки, расположившиеся окружностью на его руке. Ранки, похоже, были достаточно глубокими, но кровь, что удивительно, свернулась очень быстро. Я всерьез забеспокоился. Быть укушенным неизвестным науке червем — это само по себе неприятно, а если червь этот питается мертвечиной, и уже успел занести в кровь трупный яд — неприятно вдвойне.

— Максимыч! — сказал я. — Пойдем-ка быстрее к Анне! Не хватало тебе еще заражение крови заработать!

Анна — наш школьный фельдшер. Уж первую-то помощь окажет, а то и сыворотку какую-нибудь вколет на всякий случай.

— Да-да, конечно, — рассеяно пробормотал Максимыч. — Сейчас пойдем! Я, Вить, только знаешь, что думаю? Надо эту личинку найти и собой взять.

— Да на кой хрен?! — удивился я. — Мало тебе досталось?!

— Понимаешь, Витя, таких личинок в природе нет, — сказал Максимыч. — Поверь мне как натуралисту и просто как старшему товарищу! Я подумал — а вдруг это какой-то реликт? Или вообще совершенно новый вид?

Я пожал плечами. Лично я просто раздавил бы эту дрянь.

— Куда же она упала? — Максимыч, согнувшись, аккуратно раздвигал траву палкой, выискивая свой «реликт». — А! Вот она! Извиваешься, стерва?! Витя, дай-ка мне мою банку!

Я вытряхнул опарышей на землю (не до них теперь!) и передал Максимычу пустую жестянку. Тот, наученный горьким опытом, умело, как змеелов гюрзу, загнал червя в банку, горловину которой завязал носовым платком. Банку он сунул в карман ветровки, и мы поспешили прочь из леса.

Идти решили короткой дорогой: преодолели заваленный буреломом склон, прошли через просеку и оказались у кладбища. Тут Максимыч запросил передышку.

— Все. Привал, Витя! — сказал он. — Давай перекурим.

Я забеспокоился, не почувствовал ли он себя хуже, но Максимыч стал успокаивать меня, заверяя, что просто запыхался. «Я все-таки тебя почти вдвое старше!» — усмехнувшись, сказал он.

Минут десять он отдыхал на скамейке, установленной близ могилы умершей в позапрошлом месяце тетки Раисы. Я же нервно ходил взад-вперед по кладбищенским тропинкам и почти что каждую минуту спрашивал, не болит ли укус. Максимыч был невозмутим и лишь отрицательно мотал головой. Наконец, он почувствовал себя достаточно отдохнувшим, поднялся и пошел. Я следовал за ним. До самого села мы шли молча.

Возле самого фельдшерского пункта он остановился и достал из кармана жестянку, дабы поглядеть, как себя чувствует его «новый вид».

— Смотри-ка! — прозвучало через пару секунд. — Сбежал сученыш! Дыру прогрыз и убег!

Биолог продемонстрировал мне пустую банку. О недавнем присутствии в ней кусачего червя напоминал теперь лишь слабый запах разложения.

— Плакала твоя Нобелевка! — сказал я. Меня-то самого судьба опарыша-переростка беспокоила мало. Но за Максимыча было обидно — он ведь и впрямь уверовал, что невзначай обнаружил неизвестное науке существо. Впрочем, на лице его не промелькнуло и тени сожаления: то ли отнесся к потере философски, то ли умело скрывал свое разочарование.

— Хрен с ней, с Нобелевкой! — махнул он рукой.

— И то верно! — поддакнул я и присовокупил: — Иди-ка ты поскорее к Анне!

Максимыч поднялся на крыльцо и исчез за дверями медпункта. Сразу проговорюсь, что укус на его руке зажил необычайно быстро.

Даже никаких осложнений не возникло.

Так я тогда думал.

После того случая мы часто наведывались на скотомогильник за наживкой, и я всякий раз с тщанием, достойным Шерлока Холмса, осматривал каждый череп, каждую косточку, каждый лоскуток сгнившей кожи — в надежде найти еще одного гигантского червя. Безрезультатно. Возможно, то и в самом деле был уникальный реликт, а то и вовсе мутант, существующий на Земле в одном-единственном экземпляре. Что удивительно, Максимыч совсем не поддерживал меня в этих поисках. Он окончательно потерял к потерянной находке всякий интерес и даже вспоминал-то о ней неохотно, словно разговоры на данную тему были ему неприятны. Я отметил, что за месяц, прошедший с того памятного дня, мой приятель существенно изменился. Я не узнавал прежнего Максимыча — новый был на редкость молчалив и равнодушен ко всему происходящему. Ходить в его компании на рыбалку стало до безумия тоскливо: он просто забрасывал свою удочку и тупо глядел на поплавок, а когда я что-нибудь рассказывал ему, пытаясь завязать диалог, напарник мой либо безоговорочно соглашался, либо давал короткие комментарии. Один раз я даже упрекнул его. «Ты как зомбированный какой-то!» — сказал после очередной неудачной попытки обсудить очередную мировую проблему. Максимыч только пожал плечами, бросив короткое: «Возраст!». Что ж, вполне может быть. Осенью Максимычу должно было стукнуть шестьдесят, а любые круглые даты, особенно если размениваешь седьмой десяток, воспринимаются неоднозначно.

…Кошмар подкрался к нам в конце лета.

Как-то в один из дней последней декады августа я, совершенно ошалев от бесконечных организационных, финансовых и хозяйственных дел, навалившихся на меня в связи с приближением очередного учебного года, вышел на крыльцо школы и смотрел на опадающую тополиную листву. Тут ко мне подбежала наша тетка Шкиляиха.

— Добрый день, Ольга Сергеевна! — сказал я, ожидая, пока та отдышится. — Чего это вы как сама не своя? Никак случилось что?

— Ой, Виктор Лексеич, не говори! — замахала рукой Шкиляиха. — Случилось, еще как случилось! С кладбища я бегу!.. Ужас-то какой!..

Она вновь замолчала, переводя дух. Я молчал, выжидая.

— Сегодня ж Инга, Ольги Востриковой покойной дочка, приехала — хотела мать экс… эксгу… на городское кладбище перевезти! Так, представляешь, стали мужики могилу разрывать да вниз и провалились! Землю раскидали, ан в могиле-то и нет ничего!

— Как это, нет? — не сразу понял я.

— А так!.. Пусто! Вот те крест! Гроб на кусочки разломан и тела нема!

— Совсем?

— Совсем! — Тут Шкиляиха перешла на шепот: — Будто, Лексеич, кто-то могилу снизу подрыл, гроб сломал и покойницу утащил! Страсть-то какая, упаси бог!

Я недоверчиво хмыкнул.

— Не веришь?! — рассердилась Шкиляиха. — Думаешь, врет старуха? Поди-ка на кладбище, да с Ингой поговори! Ей аж плохо стало, когда пустую могилу увидела!

— Верю, верю! — С такими лучше не спорить. Нет никого ужаснее сплетницы, которой выказали недоверие. — Еще новости есть?

— Бабушка Егоровна пропала.

— С чего бы это?! Никуда она не пропадала! К родственнице какой-то в город уехала. Мне Максимыч сказал. Внучатая племянница у нее там, кажется…

— Нет у нее никаких племянниц! Одна она как перст! — выпучила глаза Шкиляиха. — Говорю тебе, пропала она! В лес ушла — и с концами! Поди, уж лежит ее непогребенное тело где-нибудь в болоте, прости Господи…

— А ну вас, Ольга Сергеевна! Из всех возможных объяснений вы всегда выбираете самое зловещее!

Шкиляиха обиделась и ушла искать более благодарных слушателей. Я вернулся к работе. Вечером выяснилось, что история с могилой Востриковой, умершей ранней весной от рака, — чистая правда. Гроб и впрямь оказался разрушен и совершенно пуст. Инга вернулась в город в слезах и недоумении. Версии сыпались со всех сторон, причем, самой популярной среди сельчан стала гипотеза о краже тела сектой сатанистов-некрофилов. Я с ходу отметал подобный бред. Единственное, что приходило мне в голову, так это мысль о каких-то живых организмах, типа плесени или бактерий, способных уничтожить труп подчистую, не оставив и костей. Спросил Максимыча, возможно ли такое, но тот лишь пожал плечами, пространно заметив, что, мол, все может быть.

Ночью пошел дождь. Он лил весь следующий день, а когда хляби небесные вновь закрылись, выяснилось, что из-за проседания грунта на кладбище провалились еще несколько относительно свежих могил. Ничего необычного в этом никто не увидел. Даже Шкиляиха. Родственники умерших, объединившись, накидали сверху земли, поправили вывернутые кресты, да на том и успокоились.

Рано…

Вскоре на наше село обрушилась череда несчастий.

Двадцать четвертого августа утонули Степан Вяткин и его великовозрастный сын-тунеядец Семен. Пошли утром на рыбалку, да так и не вернулись. Отправившиеся их искать обнаружили вещи на берегу, а надувную лодку — в прибрежных кустах. Оба, отец и сын, надо заметить, были страстными любителями заложить за воротник. Потому-то никто в деревне и не удивился печальному финалу их жизней. Все сошлись во мнении, что Вяткины выпили, задремали, да и кувыркнулись в воду. Ждали, когда тела всплывут. Не дождались.

Ровно через два дня сгорел дом одиноких стариков Патрикеевых. Вместе с хозяевами. Сгорел подчистую, только головешки остались. Тел не нашли и на этот раз. Видимо, и от них остался лишь пепел.

Двадцать восьмого числа пропала местная дурочка Валюша Иванова. Этому вообще никто не придал особого значения, потому как дурочке было двадцать семь лет, и она имела привычку периодически уезжать с водителями лесовозов, среди которых пользовалась определенным успехом. Возвращалась иногда уже на следующий день, но могла и через неделю.

В ночь с тридцать первого на первое, перед самым Днем Знаний, вспыхнул новый пожар. На этот раз сгорел дом парализованной Елены Голионко. Ее вечно пьяная дочь, Машка, так и не смогла внятно объяснить, куда ей приспичило отлучиться из избы в два часа ночи, но, когда она вернулась, дом уже полыхал вовсю. Потушили только к утру. Среди тлеющих углей нашли почерневший череп — все, что осталось от тела хозяйки.

День Знаний, омраченный вышеперечисленными событиями, прошел безрадостно и сумбурно. К счастью, второе и третье сентября выпали на выходные. Я надеялся за эти дни немного развеяться перед тем, как нырнуть в водоворот школьной жизни.

Субботнее утро выдалось пасмурным, но сухим и теплым, и я, прихватив ведерко, отправился в лес, надеясь насобирать грибов. Собственно, попадется ли на глаза хотя бы один гриб, было все равно. Хотелось временно отрешиться от житейской суеты и, что называется, проветрить мозги. Но бесцельно бродить по лесу я не привык, вот и убедил сам себя, что «иду по грибы». Звал с собой Максимыча, но тот отбоярился, сославшись на гипертонию.

Прошатавшись по лесу полдня и найдя за это время лишь две полузасохшие волнушки, я шел уже в направлении села, когда боковым зрением уловил какое-то движение. Среди лесных зарослей мелькала знакомая белая кепка. Максимыч! Вот старый черт, а?! Мне сказал, что у него давление, а сам в лес поперся! Да еще идет-то куда-то в сторону Пузиковского болота…

— Максимыч! — заорал я что было мочи.

Максимыч мгновенно замер, едва не подпрыгнув от неожиданности, и закрутил головой во все стороны.

— Да я это! Я! — я уже спешил к приятелю, вполголоса матеря хлещущие по лицу еловые ветви.

— Здорово, Максимыч! — сказал я. — Никак, гипертония прошла?

— А, здравствуй, Виктор! — Максимыч рассеянно пожал мне руку. — Представляешь, прошла. Как рукой сняло! Дай, думаю, по лесу прогуляюсь, авось, Витю встречу… Видишь — встретил!

Через плечо у Максимыча висел большой, но, очевидно, пустой рюкзак, а на поясе болтался большой самодельный нож.

— Ты что, на болото собрался? — спросил я. — Какого лешего, позволь полюбопытствовать?

— На болото, — кивнул Максимыч. — Дело у меня там одно есть… Если хочешь, пошли со мной.

Ну а почему бы и не пойти?

Шли молча: тропы на болото не протоптаны, дорога, хотя и короткая, но не легкая, не до разговоров. Только от комаров отмахивались, да паутинки с лиц снимали.

Минут через пятнадцать под ногами зачавкало, и мы вышли к небольшому лесному озерцу, распространявшему запах стоячей воды и гниющей тины. Ствол осины, что стояла ближе всего к воде, был обвязан двумя веревками. Концы веревок уходили в воду.

— Ты там что ли чего вымачиваешь? — спросил я.

Максимыч кивнул и сбросил рюкзак на землю. В рюкзаке звякнуло. Значит, он все-таки не был пуст.

— Ты, Виктор, постой пока тут! — велел мне приятель, а сам поплевал на ладони и принялся выбирать один из веревочных концов. Судя по шумному дыханию, вздувшимся на шее венам и покрасневшему лицу, в озерце хранилось нечто довольно тяжелое. Я уже хотел было предложить помощь, когда в воде забелел большой продолговатый предмет. Максимыч сделал еще пару рывков и…

Я всегда считал, что фраза «не верить своим глазам» — не более чем речевой оборот, но Максимыч в один момент убедил меня, что такое бывает. Сперва мне и впрямь сложно было поверить, что все это происходит на самом деле. На берегу лежало привязанное за лодыжки обнаженное женское тело. Судя по всему, оно провело в воде не один день. Распухшее, покрытое сеткой зеленоватых трупных пятен и пленкой тины, в которой копошились водяные блохи… Зрелище это было настолько чудовищно, настолько невыносимо, что я почувствовал дурноту, покачнулся, но устоял и даже нашел в себе силы выдавить не свой утренний завтрак, а слова:

— Максимыч… твою мать… что это?!..

— Это? — переспросил Максимыч, небрежно кивнув на труп. — Это еда… Понимаешь, Витя, он свежатинку-то не ест… Ему с душком подавай!

Присел, сунул руку в рюкзак, вытащил ножовку.

— Целиком-то мне не донести! — буднично пояснил он. — Староват уж для такой ноши!.. А он растет, Витя! Все время растет!..

Бежать! Сейчас же!! Немедленно!!!

И я побежал. И бежал до самого села. Только поравнявшись с первым окраинным домом, позволил себе отдышаться, а потом пошел прямо к нашему участковому, Сереге Паньжину.

Я рассказал ему все, начиная с того момента, как решил пойти в лес. Окончив рассказ, поднял голову и посмотрел Сереге в глаза, пытаясь понять, верит он мне или нет. Впоследствии, вспоминая выражение этих глаз, я представлял себе образ весов, на одной чаше которых лежит «верю», а на другой — «нет». Чаши эти ходят то вверх, то вниз и вовсе не собираются приходить в равновесие. Впрочем, я ничуть этому не удивляюсь. Ставлю себя на Серегино место и думаю: а что подумал бы сам, если б ко мне заявился директор школы (человек, в общем-то, уважаемый) с бледным лицом и бегающими глазами, и принялся рассказывать, что его старый друг и коллега, Александр Максимович (человек не менее уважаемый) прямо сейчас расчленяет в лесу полуразложившийся труп?

Как бы то ни было, в конце концов Серега встал из-за стола, сунул в кобуру табельный пистолет и сказал: «Ладно, поехали!». Мы доехали с ним до опушки леса, где оставили служебную «Ниву», и пошли к Пузиковскому болоту. Откровенно говоря, я отчаянно трусил. Во-первых, меня совсем не прельщало увидеть распиленного на кусочки мертвеца. А во-вторых — раз уж Максимыч тронулся умом, кто мог дать гарантию, что он не притаился где-нибудь за деревом, ожидая удобного момента, чтоб перерезать нам глотки? Даже присутствие рядом вооруженного стража закона нисколько не успокаивало.

Когда мы вышли к проклятому озерцу, там не было ни трупа, ни Максимыча. Серега начал осматривать окрестности, а я нервно озирался по сторонам, поминутно вздрагивая.

Все, что обнаружил участковый, это потертости на коре осины — следы от веревок — и примятый мох на берегу, свидетельствовавший, что там лежало что-то большое и тяжелое. И ничего больше. Я высказал предположение, что Максимыч столкнул тело обратно в озеро. И еще — что там должно лежать два трупа, потому как и веревок было две. Серега вслепую пошарил в воде палкой, но ничего не нащупал.

— Эх, багор бы сюда! — посетовал он.

Некоторое время мы молча стояли на берегу. Паньжин выкурил сигарету и бросил окурок в воду.

— Пошли, Виктор, обратно, — сказал он. — Я с этим делом разберусь, ты не беспокойся.

Потом он хмыкнул:

— Вот ведь, едрить твою! Маньяков-то у нас еще не заводилось!

Он довез меня до дома и перед тем, как уехать, добавил:

— Ты это… Запрись как следует на ночь! Звони, если что… А я к Максимычу сейчас наведаюсь!

Я последовал его совету, но спокойствия это не добавило. Эта ночь была самой длинной и жуткой в моей жизни. Мысли мои вертелись вокруг Максимыча. Вне всяких сомнений, он распрощался с рассудком. Виденный мной на берегу озерка труп принадлежал, скорее всего, старухе Егоровне… Проклятье, да ведь за всеми странными смертями и исчезновениями только он и стоит! Всю ночь я не гасил свет: стоило опуститься темноте, как память тотчас услужливо рисовала на полу посреди комнаты обезображенное разлагающееся тело, а за занавеской — притаившегося маньяка с ножом в руке. Но вот от чего волосы и впрямь вставали дыбом, так это от воспоминаний о безумных словах, прозвучавших у болота.

«Он свежатинку-то не ест».

«Он растет, Витя, все время растет!».

Кто — он? Воображение услужливо нарисовало образ огромного упыря, покрытого спутанной, с засохшими комьями могильной земли, шерстью, с горящими кроваво-красным огнем глазами и смрадной слюнявой пастью. Тьфу!

Я сидел на кухне, пил одну чашку кофе за другой, пытался переключить мысли на что-то другое, думать о работе, но все было тщетно. Упырь оказался сильнее. Меня бил озноб.

Хмурым воскресным утром позвонил Паньжин и сообщил, что Максимыч дома не ночевал, да и под утро не появился. Не появился он ни в понедельник, ни во вторник, ни в среду. Что любопытно, за эти дни ни пожаров, ни исчезновений в деревне не было. По поводу пропажи самого Максимыча ползали самые разные слухи, но мы с участковым хранили молчание. Постепенно воспоминания о жутком походе на Пузиковское болото отошли на второй план, вытесненные рутиной школьной жизни. Теперь меня больше волновал вопрос, где взять учителя биологии. Я отправил запрос в районное управление образования, но быстрой помощи от них не ждал, а потому обзванивал всех городских знакомых в надежде найти совместителя, согласного вести в выпускных классах и ради этого приезжать к нам хотя бы раз в неделю.

В середине сентября деревню посетила дочь Максимыча. Последние года два она жила в разладе с отцом, но, узнав, что тот пропал, все-таки соизволила приехать. С ее согласия Серега взломал дверь в дом учителя. Как он сам мне рассказывал, ничего подозрительного там не обнаружилось. Не висели по стенам крюки, ржавые пилы и мясницкие ножи. Не стояли на полках в погребе банки с залитыми спиртом человеческими органами. Не пылились в потайных комнатах измазанные кровью жертв языческие идолы… Словом, ничего, что могло бы прямо или даже косвенно подтвердить факт превращения пожилого педагога в опасного маньяка. Правда, в земляном полу сарая Паньжин заметил странную круглую яму, диаметром около метра, вырытую под углом к поверхности земли. «Вонища оттуда шла, Виктор, аж глаза ест! — поведал Серега. — Настоящая трупная вонь!» Пытаясь обнаружить источник смрада, участковый взялся за лопату, но и тут нашел лишь дохлую кошку (которая, должно быть, и распространяла миазмы). Потом стенки ямы осыпались, значительно затруднив дальнейшие поиски.

Вроде бы, на этом черную полосу в жизни нашего таежного села можно было считать законченной. Ближе к концу сентября коллектив нашей школы наконец-то пополнился новой учительницей. Звали ее Наталья Сергеевна, и она была согласна по вторникам и четвергам преодолевать тридцатикилометровое расстояние от райцентра, чтобы давать уроки биологии. К тому же была она молодой, симпатичной и интересной в общении. Это меня особенно радовало, ибо прочие мои коллеги были людьми предпенсионного возраста. Жуткие события не то чтобы забылись, но отошли куда-то на задворки памяти, вытесненные повседневностью.

Иными словами, жизнь текла так, как ей и положено. Вплоть до ночи с тридцатого на первое.

Сначала я услышал сквозь сон какой-то грохот, а секунду спустя диван подо мной вдруг вздыбился и вновь опустился, как лодка на могучей волне. Я распахнул глаза и огляделся, пытаясь понять, что к чему. Посуда в кухонном шкафу все еще звенела, люстра раскачивалась, а по одному из оконных стекол змеилась трещина.

Землетрясение?!

Я соскочил с постели, машинально бросил взгляд на часы (они показывали полтретьего ночи), подбежал к окну и распахнул створки. В лицо плеснуло ледяным дождем. Я зажмурился, а когда вновь открыл глаза, то остолбенел: три дома на противоположной стороне улицы стояли вкривь и вкось, словно с ними пошалил поддатый великан. Но заставлять себя поверить в великанов мне не пришлось: прямо под фундаментами зданий проходил почти прямой, узкий и длинный провал, который тянулся метров на пятьдесят, постепенно сходя на нет. Удивительно, но разум мой даже и не стал искать рациональных объяснений. Нет, я вдруг с кристальной ясностью осознал, как это было. Нечто поднялось из недр земли, проползло у самой поверхности и вновь исчезло в глубине. Едва эта мысль пришла мне в голову, как со стороны покосившихся домов раздались крики и надрывный женский плач. Наспех одевшись, я выскочил на улицу.

Колебания почвы, похоже, подняли на ноги всех соседей: в окнах домов по обеим сторонам улицы вспыхивал свет, доносились встревоженные голоса. Навстречу мне, пошатываясь, брел работник местной лесопилки, отец четырех детей Николай Пятелин. Его жилище пострадало больше других, накренившись и просев. Несмотря на холод и дождь, никакой верхней одежды на Николае не было, что, впрочем, в данный момент ни имело для него особого значения. За спиной Пятелина, со стороны его дома, доносился монотонный женский вой. Я понял, что произошло какое-то несчастье, и поспешил Николаю навстречу.

— Что случилось? — крикнул я. Пятелин никак не отреагировал, будто не слышал меня, но, подойдя ближе, поднял на меня глаза. Совершенно безумные. Я никогда не видел таких глаз, мне стало не по себе, и я хотел было отшатнуться, но Николай обеими руками вцепился в мою куртку.

— Оно жрало моих детей! — выдавил он, глядя куда-то сквозь меня. — Жрало моих детей!

От этих слов кровь моя заледенела почти в буквальном смысле. Я тоже схватил Николая за грудки, тряхнул и проорал ему в лицо:

— Кто жрал, Коля?! Коля, что случилось?

Пятелин не реагировал и, как заведенный, все повторял: «Оно жрало моих детей!». Так мы и стояли, вцепившись друг в друга, пока к нам не подбежал другой сосед, дядя Миша. Он хоть и разменял уже седьмой десяток, мужиком был рослым и крепким, а потому без труда оторвал от меня Николая и препоручил его своей подоспевшей супруге.

— Ты его видел? — спросил он. Я только сейчас обратил внимание, что через плечо дяди Миши перекинута его охотничья двустволка.

— Кого? — не понял я.

— Его! — дядя Миша ткнул пальцем в образовавшийся земляной вал, а потом указал на свой дом, который тоже пострадал, хоть и в меньшей степени, чем жилище Пятелиных.

Я пожал плечами. Дядя Миша хотел что-то добавить, открыл рот, но тотчас в пятелинском доме грохнуло, и кто-то вновь скорбно завыл. Мы, не сговариваясь, бросились туда. Едва войдя внутрь, я замер, ошарашенный открывшейся картиной. Стены перекошены, вместо окон — пустые кривые рамы, пол вздыблен и усыпан обвалившейся штукатуркой… А прямо посреди комнаты — огромная, ощетинившаяся обломками досок, дыра, источающая кошмарное зловоние только что разрытой могилы. И никого. Только где-то наверху, на чердаке, кто-то воет.

— Ты, Витя, это… иди к ним! — сказал дядя Миша. Я послушался и осторожно полез на чердак, опасаясь, что лестница вот-вот обрушится. Одолев половину ступенек, остановился и оглянулся. Увидел, как дядя Миша, держа ружье наперевес, осторожно подошел к краю яму, заглянул внутрь, охнул и тотчас отшатнулся. Я не стал спрашивать, что он там увидел — мне и без того было невыносимо жутко.

На чердаке, в самом дальнем углу, сидела жена Николая, Ольга, прижав к себе двух дочерей, и надсадно тянула: у-у-у! Взгляд у нее был отсутствующий, точно такой же, как у мужа. Дети еле слышно всхлипывали.

— Здрасьте! — сказал я, не придумав ничего более умного. — Не стоит тут сидеть — дом того и гляди рухнет!

— Оно ушло? — спросила старшая, четырнадцатилетняя Алинка.

— Ушло, ушло! — заверил я, не пытаясь вникнуть в смысл сказанного. — Все закончилось.

— Витя! — донеслось до меня снизу. — Не давай им смотреть в яму!

Я не стал переспрашивать, почему, но когда мы, наконец, вывели мать с детьми на улицу, дядя Миша пояснил, что на дне ямы лежат изуродованные тела третьей дочери и единственного сына Пятелиных.

— Представляешь, эта херня убила их, разжевала, выплюнула, а потом проползла по ним! — сказал дядя Миша. Он пытался закурить, но пальцы не слушались, и сигарета ходила ходуном. — Витя, они будто под комбайн угодили!

— Ни черта не понимаю! — взорвался я. — Да что тут такое творится?!

Дядя Миша посмотрел на меня как на дурачка, бросил окурок и спросил:

— А ты что, его не видел?!

— Нет, — просто сказал я.

— Оно вышибло у нас крышку погреба… — начал рассказывать дядя Миша, когда раздался полный ужаса крик:

— Земля! Земля движется!

Дядя Миша замолк. Я увидел, как почва вновь вспучивается, образуя вал, точно к поверхности лезет гигантский крот. Земная твердь под ногами заколебалась. Кто-то завизжал, кто-то заматерился, кто-то из детей громко заплакал. Земляная волна катилась неспешно, но неудержимо, как цунами. Вот она дошла до столба линии электропередачи и уперлась в него. Деревянный столб закачался и рухнул, озарив нас фейерверком искр. Свет в домах погас. Улица погрузилась во тьму.

Наступила тишина, нарушаемая лишь шумом дождя. Люди замерли. Кажется, в те бесконечные секунды я даже перестал дышать. И в этой тишине мы услышали новый звук. То было сухое клацанье, как если бы десяток больших попугаев начали одновременно щелкать клювами. К нему примешивалось омерзительное влажное хлюпанье. А потом на нас накатила волна могильного смрада.

Вновь вспыхнул свет — кто-то из соседей принес мощный фонарь. Луч его пробежал по лицам напуганных недоумевающих людей, скользнул по гряде вывороченной земли и остановился, осветив источник таинственных звуков. И тотчас все мы в едином порыве вскрикнули от ужаса, увидев вздымающееся над канавой тело исполинского червя. Он раскачивался из стороны в сторону и непрерывно щелкал многочисленными серповидными жвалами. Я сразу узнал его. Это ведь был тот самый, укусивший Максимыча, «опарыш». Только разросшийся до невероятных размеров. Теперь он был толщиной с двухсотлитровую бочку и возвышался над нами на высоте трех человеческих ростов.

— По-о-берегись, народ! — услышал я за спиной и обернулся. Позади нас стоял дядя Миша.

Люди расступились. Дядя Миша вскинул ружье, сделал несколько шагов вперед и нажал на оба спусковых крючка. От звука двойного выстрела я вздрогнул. И не я один. Луч фонаря качнулся, а когда он снова осветил червя, мы увидели, что тело чудовища покрыто множеством сочащихся черной жидкостью мелких ранок. Дробь.

Червь клацал жвалами, корчился и… быстро втягивал свое тошнотворное тело обратно под землю. Несколько секунд — и на его месте осталась лишь дыра, распространяющая смрад.

Все мы замерли в ожидании. Дядя Миша лихорадочно перезаряжал ружье. Руки его тряслись. Кто-то из мужиков принес длинную крепкую жердь, конец которой ощетинился двумя здоровенными гнутыми гвоздями. Так мы и стояли, готовые встретить новое появление монстра.

Тот, к счастью, не появился. Ни в эту ночь, ни в последующие. Село лихорадило почти неделю, но потом страсти постепенно улеглись. Погибших детей Пятелиных схоронили, Николай с супругой и дочерьми уехали жить в райцентр. Поднятый червем земляной вал сровняли бульдозером, покосившиеся дома восстановили. Да, из города к нам приезжали журналисты, долго и подробно расспрашивали очевидцев, в том числе и меня, конечно. После в главной газете района была опубликована большая статья, в которой то и дело мелькали термины «карстовый провал», «массовая галлюцинация» и «коллективный психоз».

В начале ноября землю сковал мороз и все сразу вздохнули с облегчением, потому как бурить мерзлую почву не способен никакой, даже самый огромный червь.

Наверное, на этом можно было бы поставить точку. История постепенно превратилась бы в быличку, какие рассказывают ночами у костра, и никто тогда уже не воспринимал ее всерьез. Только я вот думаю иначе. Все это было лишь прелюдией. Увертюрой, если хотите. Почему? Что ж, попробую объяснить.

Во-первых, Максимыч. Конечно, вряд ли кто в селе связал его исчезновение с появлением Червя, но уж для меня-то это было как дважды два. Теперь я знаю, кого имел в виду мой бывший приятель и коллега, говоря, что «он не ест свежатинку» и «все время растет»! Вопрос в другом: зачем он это делал? Зачем убивал людей и кормил Червя?

Есть, впрочем, одна догадка. Как-то Наталья Сергеевна рассказала, что существует в природе наглый жучок под названием ломехуза. Наглый настолько, что поселяется в муравейнике, прямо среди муравьев. А те его мало того, что не трогают, так еще и кормят своим же собственным потомством! И все потому, что ломехуза выделяет вещества, одурманивающие муравьиные мозги. Наркотик.

Я думаю, что наша подземная тварь — тоже навроде ломехузы. Она укусила Максимыча, впрыснула ему какую-то жидкость в кровь и таким образом навсегда подчинила своей воле. По-моему, логично, хотя и не слишком правдоподобно. Но если так, то… Максимыч вовсе не сгинул безвозвратно, а просто скрывается где-то и продолжает творить свое черное дело.

Второе, на что я обратил внимание — траектория движения Червя. Он полз практически по прямой! Словно у него была некая цель, к которой он упорно стремился. Так вот, если взять карту нашего района, начертить отрезок пути чудовища, проделанный по территории села, а потом продолжить прямую… она упрется не куда-нибудь, а прямехонько в северную оконечность городского кладбища. Райцентр у нас немаленький, и кладбище там — настоящий некрополис! Я явственно представляю, как в одном из весенних выпусков городской газеты прочитаю сообщение о «грунтовых водах», якобы подмывших десятки (если не сотни!) относительно свежих могил!

Кстати, если в городе уже начали без вести исчезать одинокие старики, инвалиды и бездомные, меня это тоже ничуть не удивит…

Впервые попав пятилетним ребенком в метро, я испытал одно из самых сильных потрясений. Там я умудрился отбиться от родителей и потеряться. Я долго плутал и выбрался из туннеля в какое-то депо лишь через три дня. Родители уже не чаяли увидеть меня живым, поэтому продали все мои игрушки и кроватку.

* * *
Папа говорил мне, что любит меня больше всех на свете, но, когда мама умерла, женился не на мне, а на другой женщине. Я долго плакал.

* * *
Как-то раз я признался, что мне очень хотелось бы попасть в новогоднюю сказку.
— Нет ничего проще! — сказал папа.
Он сунул мне в руки корзинку, выставил за дверь и наказал:
— Без подснежников не возвращайся!
— Ты с ума сошел! — набросилась на папу мама. — В одиночку он от страха с ума сойдет в ночном лесу!
Мама догнала меня и заставила взять с собой брелок Тамагочи.

* * *
Однажды мы с другом затеяли играть в прятки на стройке. Мне не разрешали туда ходить — и поэтому мама, узнав об этом, долго ругала меня и даже плакала. Теперь я иногда пробираюсь украдкой в подвал давно построенного дома и осторожно заглядываю через край какой-то шахты в дальнем углу — там мне виден кусочек грязной рубашки. Друг лежит неподвижно — наверное, он до сих пор думает, что я его не найду.

* * *
Мой младший брат как-то ушел с незнакомым человеком, посулившим ему конфет, и вот уже два года не возвращается. Я страшно завидую, представляя ту гору доставшихся ему сластей, с которой он не может справиться до сих пор.

* * *
Детские страхи очень часто напрасны. Как-то раз перед посадкой в самолет я закатил истерику, крича: «Мы все!.. все!.. разобьемся насмерть!» — и папе стоило большого труда затащить меня в салон. Я оказался не прав: мы с папой и еще трое пассажиров, сидевших в хвосте, уцелели после катастрофы, да и стюардесса умерла не от удара, а от начавшейся уже в реанимации гангрены.

* * *
Как-то поздней осенью мы решили всей семьей провести выходные на даче. Получилось замечательно: вечером мы сидели у печки, и папа рассказывал страшные истории. А потом папе вдруг показалось, что в темноте вокруг дома бродит маньяк. Мама успокаивала, что это просто дождь, ветер и непогода, но папа настоял, чтобы я домчался до деревенской почты и вызвал полицию.
— Беги через старое кладбище, так будет короче! — посоветовал он.
Почта оказалась закрытой на ночь, и поэтому я обернулся быстро, но папа на всякий случай все же не отпирал мне дверь до утра.

* * *
Однажды меня крепко поколотили хулиганы.
— Не плачь! — утешил меня папа. — Я покажу тебе пару приемов. В следующий раз, когда повстречаешь хулиганов, сделай вот так…
Но когда переломы от папиных приемов у меня зажили, и я вышел на улицу без гипса, выяснилось, что полиция давно забрала хулиганов за другие преступления и посадила в тюрьму.

* * *
Как-то раз моя расшалившаяся сестра вывалилась из окна шестого этажа. Я очень переживал, так как мне потом пришлось мыть посуду, хотя в тот день была ее очередь.

* * *
— Наша бабушка в раю? — приставал я к маме.
— Вряд ли, — вздыхала мама. — Видишь? По этому маленькому экрану все еще ползут кривые.

* * *
— А правда, что у каждого в шкафу есть свой скелет? — спросил я.
— Конечно, — ответил папа.
— И у тебя?
— И у меня.
— А какой он?
— Когда-нибудь узнаешь, — пробурчал папа, закрыл дверцы шкафа, и я опять остался в темноте.

* * *
— Пообещай, что не будешь пить! — строго сказала мне мама и ткнула пальцем: — Вот, посмотри на папу! Ему плохо. Нравится он тебе такой?
Папа сидел на земле, поникший и несчастный.
— Не буду пить, честное слово! — вздохнул я.
Папу было жалко. Маму тоже.
Мама присела с папой рядом. И я пристроился около них. Мама обняла меня, но единственную уцелевшую фляжку спрятала под кофту так, чтобы я не смог ее вытащить, если родители уснут — ведь чем взрослее человек, тем больше ему нужно воды.
А я смотрел на горизонт и изо всех сил надеялся, что нас будут искать после крушения и все же найдут на этом голом островке.

* * *
Я не верю, что число 13 приносит несчастье. Например, когда моему брату исполнилось тринадцать, и его тянули за уши по числу лет, левое ухо оторвалось на восьмом разе, а правое — на двенадцатом: то есть, «13» тут было совершенно ни при чем.

* * *
С десяти лет я знал, что деда Мороза не существует: именно в тот год он, пролезая в трубу, чтобы оставить мне подарок, сорвался и свернул себе шею. Папа и мама вытащили его из дома и зарыли еще до рассвета.

* * *
Поздно вечером я вспомнил, что к завтрашнему уроку нужно было выполнить домашнее задание — изготовить икебану.
— Вечно ты спохватываешься в последний момент! — рассердилась мама. — Ведь неделю назад задавали! Какая тебе сейчас икебана? Магазины уже закрыты, и зима на дворе.
Я расстроился, подумав, что мне влепят кол.
— Не ной, — хлопнул меня по плечу папа. — К утру что-нибудь придумаем.
Наутро икебана ждала меня в коридоре. Она была круглая и большая. И основа у нее была из дощечек.
— Ну? — гордо спросил папа. — Что бы ты без меня делал? Я ее еле уволок. Через забор перелезал, между прочим. Ночью, в темноте.
— Красивая, — сказал я. — Но на ней не моя фамилия. Учительница будет придираться.
— А ты сними ленточки, — посоветовала выглянувшая из кухни мама. — Бабушка потом сделает из них оборки к шторам. Только пришивать нужно буквами внутрь.

* * *
Когда мы летом отдыхали в деревне, на доске объявлений целых две недели висела листовка, что в этих окрестностях потерялась девочка. Указывались ее имя и фамилия, а заодно сообщалось, что у девочки светлые волосы, и одета она была в розовое платьице. Были и еще какие-то дополнительные сведения.
Однажды папа вернулся из леса, таща за руку оборванную девчонку. Она была исцарапана, волосы в грязи, а платье ее было похоже на тряпку для пола. Девчонка плакала и тихо выла без слов.
— Отмойте-ка ее, — скомандовал папа.
Мама ахнула и потащила девчонку в баню.
Через полчаса выяснилось, что у найденыша светлые кудри. Мама завернула ее в огромное полотенце и стала разглядывать снятые лохмотья: там едва заметно просматривалось что-то розовое.
— Как тебя зовут?
Девочка ответила шепотом, едва слышно. Имя совпадало.
Папа кивнул, вышел в сени и вернулся с топором. Он схватил отмытую девчонку за шею, вонзил перед ее носом лезвие в стол и рявкнул маме:
— А теперь ставь на огонь самый большой котел!
— Б-б-б-б! — захлебнулась девчонка. — К-к-к-к!.. П-п-п-п!!!
— Все в порядке, — кивнул папа маме. — Я должен был проверить, чтобы не осталось сомнений. В объявлении говорилось об особой примете: девочка заикается, когда нервничает.

* * *
Малышом я верил в гномов, а когда повзрослел, перестал. Потом мне снова пришлось в них поверить — в шестнадцать лет мой рост достиг шестидесяти двух сантиметров, а мама подарила мне на день рождения красный колпачок.

хожу по дому наблюдая
следы отброшенных коньков
и жду когда мне стукнет сорок
деньков

меня на днях призвали к богу
стою готовлюсь то да сё
дефибриллятором как ё*нет
и всё

ни на каштанку ни на тётку
не отзывалась эта мразь
лишь удалялась на болота
светясь

а сколько шпаг у нас четыре
а бёдер семь а пальцев сто
давайте с самого начала
мы кто

как хорошо сегодня в морге
прохладен чист его уют
все портят только практиканты
блюют

и вот несут вперёд ногами
я вскрыт заштопан и отпет
и чёрт меня попутал крикнуть
привет

аркадий уходя из жизни
не запер дверь и сквозняком
пять душ невинных утянуло
из ком

а этот оберег оксана
всё время при себе носи
и не смотри что он тяжёлый
что из осины и в спине

не поворачивайся мальчик
а лучше зреньем боковым
взгляни на дедушку мороза
и постарайся не кричать

выйду к людям топлес
топну я ногой
даром что утопла
по весне нагой

перекрасил стены
кровью в алый цвет
хеллуин уходит
следователь нет

в волка нарядился
петя в хеллуин
с бабушкой в желудке
он такой один

После третьего класса она поступила в лицей и стала ездить в школу на автобусе.

Автобус идет ровно тридцать семь минут: маршрут его удачно пролегает по таким захолустным улочкам, где даже в утренний час пик практически не бывает пробок. Дома, на Веерной, ее провожает и встречает на остановке бабушка; а конечная точка маршрута удачно называется «Школа», и в самом деле расположена прямо возле школы — не перепутаешь и не заблудишься. Так что все удобно и безопасно. Главное, не пропустить свою остановку и не уехать к метро «Пионерская». Кажется сложным, но стоит проехать несколько раз — и все запоминаешь: Поликлиника, потом Рынок, потом Радиотехнический завод, потом Лес, потом долго-долго улица Рябиновая, дальше несколько минут плутания в каких-то переулках, потом Аминьевское шоссе (интересно, почему его так назвали? Заехал сюда — и аминь? :-)), Кладбище, Магазин «Кулинария», а следующая после Кулинарии — Школа. И потом, водитель всегда объявляет остановки.

В лицее ей нравится, но еще больше нравится дорога. Старенький автобус неторопливо пробирается по узким улочкам, затейливо переплетенным и изгибающимся под самыми неожиданными углами. Мимо обветшалых пятиэтажек, летом утопающих в зелени, а зимой в сугробах, мимо магазинчиков, парикмахерских, химчисток с какими-то чудными, чуть ли не от руки нарисованными вывесками, мимо молчаливых и загадочных промзон, напоминающих пейзажи из компьютерной игры... В автобусе ездят старушки с тележками — наверное, на рынок, и без тележек — эти, должно быть, в поликлинику, стараются занять очередь с утра пораньше; еще бывают люди с цветами или с каким-то хозяйственным инвентарем, гремящим в пакетах — эти всегда выходят на кладбище. Очень многие с утра выходят на Радиозаводе, дальше автобус едет полупустым. От Веерной и почти до конца ездит она одна.

В автобусе она обычно устраивается с левой стороны и не отрывается от окна. Особенно нравится ей то место на повороте, где вдруг открывается вид на огромное пустое поле и белеющие вдали многоэтажные новостройки. Они стоят посреди пустыря, словно огромные космические корабли; и ей кажется — хоть она уже не маленькая и понимает, что это просто фантазия — кажется, что там, в этих громадных домах, кипит какая-то необыкновенная жизнь, что там и люди какие-то особенные, как в старом кино — всегда заняты чем-то веселым и интересным, не ссорятся, не жалуются на жизнь, не стареют, а может быть, и не умирают. Конечно, это только фантазия — но ей нравится об этом мечтать.

Этот поворот ей больше всего нравится; а больше всего занимает ее Лес. Эта остановка так просто и называется «Лес». Большими буквами на схеме. И в скобках, маленькими буковками: «По требованию».

Но требований не бывает.

Ни разу она не видела, чтобы кто-нибудь сел в автобус в Лесу, или кто-нибудь в Лесу вышел. Автобус никогда там не останавливается — наоборот, как будто старается проскочить мимо этой остановки побыстрее. «Следующая остановка — Лес, по требованию», - объявляет водитель и прибавляет газу. Автобус врывается в Лес на полной скорости: в этот момент по салону всегда проходит сквозняк, но какой-то странный сквозняк... душный, что ли. Пассажиры притихают: кто утыкается в книгу, кто выкручивает на полную громкость плеер и сидит, заткнув уши наушниками, тупо и решительно глядя перед собой. Даже утренние старушки, любительницы громко пообсуждать друг с другом последние новости, почему-то умолкают.

В Лесу всегда темно. Даже в ясный солнечный день там стоит тяжелый, густой полумрак. Прильнув к окну, девочка видит всегда одно и то же: сверху — непроницаемый темно-зеленый шатер, сбоку — толстые-претолстые стволы, поросшие каким-то белесым мхом, словно чешуйчатые. Они растут так близко к дороге, что, кажется, автобус, несущийся мимо на бешеной скорости, вот-вот в какой-нибудь из них врежется. И очень близко друг к другу. Между ними — всегда словно какой-то туман: порой за деревьями смутно мелькают очертания каких-то приземистых серых зданий, но разглядеть их не удается.
Дорога, вначале прямая, начинает петлять, автобус подскакивает на ухабах и выбоинах в асфальте; по опасному на вид мостику с ржавыми перилами пересекает заболоченную речушку, проносится мимо остановки — неуклюжей бетонной будки каких-то допотопных времен, и выскакивает на Рябиновую. В салоне становится светлее, и пассажиры словно просыпаются: снова начинается движение и разговоры.

Этот Лес не дает девочке покоя. Ни дома, ни в школе о нем как будто никогда и не слышали. Она попробовала найти что-нибудь в интернете — но Википедия скупо сообщает лишь, что «так называемый Рябиновый Лес» имеет общую площадь 280 га и протяженность 5 км, что сквозь него протекает приток Москвы-реки — речка Рябиновка, что в советское время на территории Леса находился какой-то секретный военный институт; а в послесоветское время его несколько раз пытались благоустроить и превратить в парк отдыха, но никак не удавалось найти инвесторов, да к тому же против этих планов выступали экологи, поскольку на территории Леса водится какой-то редкий и уникальный для Москвы вид певчих птиц. Так ничего из этого и не вышло.



Идут годы. Девочка растет — и каждый день (не считая выходных и каникул) дважды проезжает через Лес. Туда-обратно, туда-обратно. Прилипнув к окну и стараясь хоть что-нибудь разглядеть.

Однажды она видит странное и страшное. В окно — прямо ей в лицо — прыгает, едва не разбивая стекло, какой-то маленький зверек, вроде белки. Повисает на гладком стекле. Она видит, как скребут когти, оставляя на стекле глубокие царапины. Морда зверька оскалена, глаза выкатились из орбит. Изо рта сочится что-то черное. И еще она понимает, что он только отдаленно похож на белку — на самом деле никакая это не белка, и не хорек, и не мышь, и не еще что-нибудь знакомое. Таких зверей она никогда не видела. Даже в книгах или по телевизору, в передачах о дикой природе.

- Не смотри! - говорит вдруг женщина, сидящая рядом.

Девочка оборачивается. Ее соседка — еще не совсем старушка, но какая-то белесая и высохшая; на коленях у нее книжечка с церковнославянскими буквами.

- Но... там же... - беспомощно бормочет девочка.

Соседка кивает, как будто отвечает: да, знаю.

- А ты не смотри, - твердо говорит она и снова утыкается в молитвенник.

Девочка украдкой косится на окно. Странного зверя уже нет; нет и следов на стекле.

И тут она думает: «Сын».

Мысль ясная и громкая — как будто кто-то говорит у нее в голове. У этой женщины был сын. Работал на Радиозаводе. И с ним что-то случилось.

Она не просто об этом думает — видит его, как наяву: взрослый красивый парень, белобрысый и с яркими голубыми глазами, в дутой куртке с капюшоном, держится за поручень. Салон автобуса не такой, как сейчас — значит, это было давно. С ним еще двое, они стоят спиной, и один весело говорит, что у брательника старшего сын родился, такое дело надо отметить, в пятницу Валерка всех приглашает... А белобрысый парень вдруг перестает слушать, широко раскрывает глаза, медленно-медленно, как во сне, поворачивается к окну — к ней...

Он тоже смотрел в окно. И что-то там увидел...

Но тут автобус вырывается из Леса — и мысль-видение исчезает, оставляя девочку в недоумении и испуге. А соседка не отрывается от молитвенника, и губы ее старательно шевелятся, а в глазах дрожат слезы.



Однажды унылой зимой, когда в четыре часа уже темнеет, и в замерзшие окна ничего не разглядишь, девочка возвращается из школы. Автобус почти пуст.

- Кунцевское кладбище, следующая: Аминьевское шоссе, - объявляет водитель.

В автобус заходят трое. Мужчина поддерживает под руку женщину в меховой шапке и шубе. Следом за ними — какая-то невнятная фигура, похожая на бомжа: высокая, в мешковатом пальто, замотанная в какой-то башлык, не понять даже, мужчина или женщина. Пара садится впереди, непонятная фигура проходит назад и устраивается напротив девочки.

Женщина в шубе громко шмыгает распухшим носом и непрерывно качает головой, словно не желая с чем-то соглашаться. Мужчина неловко гладит ее по плечу и бормочет что-то полу-недовольное, полу-утешительное.

Девочка с любопытством на них смотрит — и вдруг понимает: это брат и сестра.

Что ж, ничего удивительного: они и вправду похожи.

А муж ее не поехал, потому что не любит покойников и кладбищ, и вообще считает, что нечего так убиваться, хватит уже, все там будем, отмучилась — и слава богу.

А ездили они к матери, у которой сегодня сороковой день.

Если она еще чуточку подумает, то поймет, отчего умерла мать. И не просто поймет — услышит, как она кричала последние несколько дней перед смертью, увидит, как...

Нет! Определенно лучше подумать о чем-нибудь другом.

Девочка поворачивается к непонятной бомжеватой фигуре. Та неторопливо расстегивает пальто. Встает, плавным движением сбросив его на сиденье. Теперь несомненно, что это женщина: на ней длинная юбка или платье. Очень длинная, до пола.

И лицо замотано. Может, она эта... шахидка? Сейчас возьмет и взорвет всех...

Они уже подъезжают к Лесу. Девочка ясно слышит все мысли скорбящей пары, чувствует легкую тревогу, которую всякий раз ощущает в этом месте водитель (хотя вроде много лет ездит, пора бы и привыкнуть) — но с пассажиркой напротив эта неожиданная волшебная проницательность ей отказывает. Пассажирка напротив темна. Или пуста.

С пальто, брошенным на сиденье, происходит что-то странное: оно сворачивается в комок, буреет, рыжеет, тает, как будто испаряется на глазах... Девочка отчаянно моргает и щиплет себя за руку. Нет, проснуться не выходит. Это все по-настоящему.

- Следующая остановка — Лес, по требованию.

- На следующей остановите, пожалуйста, - чистым, звучным голосом говорит вдруг странная пассажирка.

Автобус подбрасывает на ухабе. Секунду спустя в салоне заметно темнеет, и проносится знакомый сквозняк — они въехали в Лес.

Незнакомка неторопливо разматывает платок. Бросает его на сиденье — он разлетается черными обрывками горелой бумаги.

Девочка, как зачарованная, смотрит ей в лицо.

Незнакомка очень красива. И еще... она очень старая. Но не так, как бабушка, или старушки с баулами, или умирающая мать той женщины — по-другому старая. Она выглядит, как девушка со старинной черно-белой фотографии. Локоны, тонкие брови, капризно вздернутый носик, губы сердечком. Легкая загадочная улыбка — та, что современным красавицам всегда придает ужасно дурацкий вид, но лет семьдесят назад, похоже, почему-то совсем не выглядела глупой. Белое-белое лицо. Темные-темные глаза.

Они смотрят друг на друга — и под взглядом девочки лицо незнакомки начинает как-то подергиваться, по нему словно проходит рябь, а потом...

Господи! Сколько у нее глаз?!..

Автобус набирает скорость — водитель явно не горит желанием останавливаться. Незнакомка разворачивается, едва не задев девочку краем юбки, и идет к дверям. Нетерпеливо жмет на кнопку звонка.

- Я же сказала, на остановке остановите!

Автобус тормозит. В последний миг незнакомка оборачивается, смотрит на девочку — быстро улыбается ей. И растворяется в клубящемся тумане.

Двери захлопываются, автобус срывается с места, как бешеный. Девочка физически ощущает страх водителя — холодный и липкий. Чужой страх. Сама она больше не боится.

В этот последний миг она сумела увидеть незнакомку. И услышать то, что та сказала ей без слов.

Автобус выезжает из леса.

Когда-нибудь, думает она. Конечно, не завтра. И не послезавтра. Может быть, даже не через месяц.

Но однажды я попрошу остановить на остановке по требованию. И сойду.

Андрей - одинокий стареющий неудачник. Ему за сорок, он в разводе, толстеет, лысеет, начались разные болезни; девушки все реже смотрят (а откровенно говоря, вообще уже не смотрят) в его сторону; нелюбимая работа, постоянная нехватка денег... словом, он понимает, что жизнь свою пролюбил, и теперь уже вряд ли сможет что-то исправить. Ибо старость не за горами, здоровье и самочувствие не айс, и душевных сил нет уже ни на что.

Однажды он встречает старого знакомого, которого не видел несколько лет. Этот человек его поражает - прежде всего, внешним видом. Он как будто сбросил лет пятнадцать. Бодрый, энергичный, с блеском в глазах, лицо прямо светится. Видно, что человек очень доволен жизнью и собой. Рассказывает, что затеял какой-то бизнес-проект, что дела идут успешно, у него большие планы на будущее... Однако Андрей замечает странности в его поведении. Во-первых, этот старый приятель не сразу его узнал (ну, допустим, Андрей за эти годы изменился к худшему - но не настолько же). Вообще, при всей своей бодрости, он выглядит рассеянным, иногда отвечает невпопад, как будто он "немного не здесь". Дальше они начинают вспоминать старые времена - и вдруг Андрей замечает, что его собеседник очень многого не помнит, а о других лицах и событиях воспоминания у него явно искаженные. Сначала он пугается, подозревает Альцгеймера или что-то подобное - но нет, в маразме-то человек перестает ориентироваться в настоящем, а прошлое как раз помнит...

Наконец, не выдержав, он говорит: ты очень изменился, прекрасно выглядишь, как будто помолодел - что с тобой произошло? Принимаешь что-то?

- Не совсем, - загадочно отвечает тот.

Андрей пристает к нему с расспросами. Немного для виду посопротивлявшись, его собеседник бормочет что-то вроде: "Что ж, вреда от этого не будет, даже наоборот..." - и говорит:

- Если я тебе расскажу, ты не поверишь. Ты решишь, что это шутка, глупый розыгрыш. Однако это правда. Я узнал способ вернуть молодость - без лекарств, не тратя денег, даже не заглядывая в спортзал.

Андрей уже ждет рекламы какого-нибудь гербалайфа, или что его начнут затаскивать в секту... хотя, с другой стороны, результат-то налицо! Но то, что говорит его собеседник дальше, превосходит его ожидания.

- Сделать надо вот что, - говорит он. - В выходной день, часов в пять вечера, приезжаешь на метро "Академическая", идешь на автобусную остановку "Улица Карьер" и ждешь. Пропускаешь пять автобусов, садишься в шестой.

- А номер?

- Неважно. Номера у него каждый раз разные. В общем, тебе нужен шестой по счету автобус. Скорее всего, он будет очень старым на вид - этакая дребезжащая советская барбухайка. Садишься в него. Не пугаешься и не удивляешься ничему, что там видишь. Просишь водителя остановить в Рабочем Поселке, у Пионера.

Район "Рабочий Поселок" на западе Москвы Андрею знаком, но ни о каком Пионере там он знать не знает. И не представляет, на каком автобусе можно доехать туда от "Академической".

- Выходишь там - и...

- И что?

- Да ничего. Осматриваешься. Гуляешь. Делай что хочешь. Только помни: ты должен сесть на обратный автобус и уехать оттуда до полуночи.

- Ну и?..

- И это подействует. Я езжу туда примерно раз в три месяца - результат ты видишь.

- Ничего не понимаю. Я сто раз бывал в "Рабочем Поселке" - на что там смотреть и почему это должно как-то на меня действовать?

- Видишь ли, - говорит его собеседник, - ты попадешь не совсем в "Рабочий Поселок". Это будет... ну, параллельный мир, что ли. Не знаю, как это назвать. Странное такое место. И это место забирает у тебя.

- Что забирает?

- Прожитые годы. Болезни. Накопившуюся усталость. Дурные воспоминания. Если находиться там долго - может забрать и что-то посерьезнее. Так что следи за временем и обязательно сядь в автобус до полуночи.

- Как Золушка, что ли? :)

- Ну да. Только Золушка потеряла всего лишь туфельку, а там можно потерять... Хотя в принципе там не опасно. Странное место, местами жутковатое, но реальных опасностей там мало. Ты можешь показывать, что ты нездешний, можешь заговаривать с людьми, расспрашивать их - они нормально это воспримут. Просто не удивляйся ответам. Ах да: обязательно раздобудь где-нибудь и захвати с собой старый советский автобусный билетик. Иначе придется платить за проезд, и тут... кто знает, какая может потребоваться плата. В общем, обязательно разживись билетиком. Не пугайся и не удивляйся ничему, что увидишь. И будь осторожен, когда появится лестница, не пытайся подняться по ней.

- Какая лестница?

- Ты ее сразу узнаешь. Такая лестница там одна. Просто не ходи туда и не поднимайся по ней. Особо там не задерживайся. И следи за временем. Обязательно вернись до полуночи.

Естественно, все это кажется Андрею каким-то бредом. Но странные рассказы и наставления приятеля застревают в его памяти и не дают покоя. Особенно смущает его, что приятель ничего толком не рассказал и о реалиях этого параллельного мира говорил вскользь, как о чем-то обыденном и давно знакомом. Снова и снова он возвращается мыслями к автобусу, ведущему в параллельный мир, пытается представить, что же его там ждет... и однажды, раздобыв у знакомого коллекционера-"автобусного фаната" старый билетик, добирается до остановки "Улица Карьер" и начинает считать автобусы и ждать.



Поздняя осень. Сыро, промозгло, уже темнеет. Место довольно унылое и малолюдное - какие-то кусты, людей почти нет. Автобусы ходят редко. Он продрог, устал и чувствует себя полным идиотом - но из какого-то упрямства решает все-таки дождаться.

Наконец появляется шестой по счету автобус. Он именно такой, как описывал приятель - дряхлая дребезжащая колымага, кажется, сейчас развалится от старости. Переднее стекло то ли затемненное, то ли просто такое грязное, что водителя не разглядишь. Спереди вставлена в окно картонка, и на ней написан от руки номер: 418. Такой номер здесь не ходит.

Автобус останавливается, с лязгом распахиваются двери-гармошки. Андрей, поколебавшись, сжимает в кулаке автобусный билетик и заходит внутрь. Двери с тем же металлическим лязгом закрываются за ним.

В автобусе почти пусто: только сзади устроилась компания то ли хиппи, то ли ролевиков - сидят на сиденьях и прямо на полу, наигрывают на гитаре, переговариваются. Голоса их доносятся словно издалека. И воздух в салоне странный - спертый, как в погребе.

Кондукторша, пожилая тетка с блеклым, словно изжеванным лицом и очень светлыми глазами, говорит ему:

- Ваш фаршайн!

Где-то когда-то он начинал учить немецкий, и сейчас в памяти у него всплывает, что "фаршайн" - это "билет". Он протягивает ей билетик.

Кондукторша вдруг молниеносным движением пригибается, вытягивает шею и прокусывает его билетик зубами: он успевает заметить, что зубы у нее очень острые.

- Проходите, садитесь, - говорит она и отходит к своему месту. Тут он замечает, что она прикована цепью к кондукторскому сиденью.

- Битте... то есть данке шон, - отвечает он машинально, а сам думает: "Ну ни фига себе! Это называется "никаких опасностей"! Блин, она чуть палец мне не отхватила!.. О господи!!" - это до него дошло, что кондукторша - не человек. И что все это происходит на самом деле. Приятель не обманул. Он уже в каком-то параллельном мире, или черт его знает где.

Он осторожно осматривается. Замечает, что автобус перестал трястись и дребезжать: он едет очень гладко и плавно, как будто не едет, а летит. Пытается посмотреть в окно - но стекла сильно запотели, не изнутри, а снаружи, и ничего не видно. С удивлением видит, что место водителя заколочено фанерой, причем целиком, без двери - водитель не может выйти. Прорублено только маленькое окошечко сбоку, со стороны входных дверей. Он наклоняется к этому окошечку, видит лежащую на руле руку в черной перчатке. "Ладно, - думает он, - раз уж я здесь оказался, не буду метаться и паниковать, а буду следовать инструкциям. Авось все обойдется". И громко говорит в окошечко: "Остановите, пожалуйста, в Рабочем Поселке, у Пионера".

Автобус едет, кажется, очень долго, без остановок. Андрей пытается что-то разглядеть в окнах - безуспешно. Пробует подойти к ребятам с гитарой - и обнаруживает, что приблизиться к ним не может. Все идет и идет по передней половине салона, и никак не может попасть в заднюю. Кондукторша, дремлющая на своем сиденье, вздергивает голову и начинает на него коситься; он вспоминает ее острые зубы и от дальнейших экспериментов решает воздержаться.

Наконец автобус тормозит. "Рабочий Поселок, Пионер!" - объявляет кондукторша, и железные двери распахиваются.

Автобус уносится прочь, а наш герой оказывается один в очень странном месте.


Вообще это действительно остановка "Рабочий Поселок". И в то же время - совсем не она. Точнее, вокруг нее что-то совсем другое.

С той стороны, где должна быть улица, и сразу за ней железнодорожное полотно - раскинулась широкая дорога, слегка приподнятая над поверхностью земли, гладкая и влажно блестящая, словно металлическая. Здесь уже стоят густые сумерки, к тому же какой-то туман в воздухе - и другой край ее теряется в этом тумане. Что за ней - совсем не видно. Дорога совершенно пуста: кроме ушедшего автобуса, по ней никто не ходит и не ездит. Чуть поодаль виден надземный переход - громоздкая конструкция из металла и стекла, когда-то, видимо, имевшая вид футуристический, но теперь ветхая и ржавая; другой конец ее также теряется в тумане.

С другой стороны, где должны быть дома - действительно дома, но очень странные. Точнее, странно их сочетание и взаимное расположение. Девятиэтажки, хрущевские пятиэтажки, еще более старые двух-трехэтажные домики стоят вперемешку с гладкими черными башнями без окон, и все это как-то беспорядочно натыкано. Автомобильных проездов нет - впрочем, и самих автомобилей совсем не видно. Только пешеходные тропинки и проходы. Кое-где прямо в проходах стоят какие-то валуны или обелиски. Есть фонари, но их мало, и горят они тускло.

Сам воздух здесь другой. Андрей скоро понимает, что "туман" вокруг - на самом деле не туман, а свойство воздуха: он не совсем прозрачный. И более плотный: сквозь него приходится двигаться с усилием, как в воде, и простой вдох-выдох создает ощущение сытости. Как будто вдыхаешь что-то вполне материальное, что остается в тебе и заполняет тебя. Ощущение это странное, но приятное. Здесь холоднее, чем дома - пожалуй, температура минусовая, кое-где даже снежок лежит; но нет сырости и промозглости, поэтому холод не ощущается, находиться на улице вполне комфортно.

А прямо возле остановки стоит Пионер.

Это статуя мальчика в пионерской пилотке и с горном, из блестящего черного камня, примерно вдвое выше человеческого роста. Она стоит на двухуровневом постаменте: снизу - обычный постамент с надписью, выше, под ногами у Пионера - что-то бочкообразное и дырчатое, похожее на соты. Подойдя ближе, Андрей обнаруживает, что надпись сделана незнакомым алфавитом. Крючки и углы - похоже на армянский.

В статуе есть что-то притягательное: хочется задержаться возле нее, осмотреть со всех сторон, потрогать. Он прикасается к ноге Пионера - камень оказывается теплым и гладким, приятным на ощупь. Скользит рукой ниже, к "сотам"... и вдруг замечает, что соты живые. Они дышат. Чуть-чуть вздымаются и опадают, как грудь при дыхании.

"Не удивляйся и не пугайся", - вспоминает он - и тут же с удивлением понимает, что это его совсем и не пугает. Просто очень любопытно.

С другой стороны к статуе подходит мужчина средних лет, с темно-красным или черным цветком в руке, с сосредоточенным, даже вдохновенным лицом. Андрей отступает на шаг и смотрит. Мужчина прижимает цветок к "сотам" - и тот словно прилипает к ним. Мужчина вздергивает рукав, достает перочинный ножик и, полоснув себя по запястью, поливает цветок своей кровью. Все это - очень сосредоточенно и торжественно, ни на что вокруг не обращая внимания.

"Это, наверное, религиозный обряд, - думает Андрей. - Пойду отсюда, не буду ему мешать". И сам чувствует в своей реакции что-то неестественное... но, в конце концов, это же другой мир, здесь и нельзя вести себя так же, как дома.

И, полный любопытства, он отправляется бродить по параллельному "Рабочему Поселку".

Он видит много удивительного и загадочного. Страннее всего, пожалуй, это сочетание знакомых и привычных вещей с чем-то совершенно чуждым. Он раньше жил недалеко от "Рабочего Поселка", этот район ему известен: и местами он видит знакомые дома, даже узнает элементы планировки - но все в очень странных сочетаниях. Как будто какая-то сила перенесла сюда целиком захолустный московский район - причем не современный, а, по крайней мере, 30-40-летней давности - и свалила наземь, не особенно заботясь о том, что, где и как встанет. Особенно занимают его черные башни без окон; они только кажутся гладкими, если приглядеться, обнаруживается, что они сложной формы, напоминающей витые раковины, в них, кажется, есть незаметные глазу двери (по крайней мере, он видит, как люди в них исчезают и из них появляются), но, долго их разглядывая, начинаешь ощущать головокружение и резь в глазах. Может быть, на самом деле эти башни не совсем такие, какими я их вижу, думает он.

Сначала он пробует найти свой старый дом. Потом оставляет эту затею - и просто бесцельно бродит по окрестностям, жадно оглядываясь вокруг, стараясь только не терять направление и не забывать, откуда пришел. Он помнит, что здесь нельзя долго задерживаться, иногда достает мобильник и смотрит время (мобильной связи здесь, естественно, нет, но электроника работает) - но времени еще полно. Сумерки сгущаются; но, похоже, густой непрозрачный воздух обладает каким-то собственным свечением - несмотря на малосильность фонарей, вокруг не так уж темно, все хорошо видно. Окна в домах загораются молочно-белым светом, и слабое свечение начинает исходить от башен.

Что касается людей, то их здесь довольно много, и выглядят они совершенно обычно. Кто-то идет быстрым деловым шагом, должно быть, возвращаясь с работы, кто-то заходит в магазины с непонятными крючковато-угловатыми вывесками, кто-то просто гуляет. Единственное - через некоторое время он обращает внимание, что здесь совсем не видно детей и животных.

Прислушиваясь к разговорам прохожих, слышит, что говорят они на смеси русского и... по-видимому, немецкого, вставляя в речь много незнакомых слов - поэтому их трудно понять. Но то, что он понимает, касается самых простых и обыденных вещей. Мало того: постепенно он, кажется, начинает понимать больше, и даже, глядя на вывески, начинает угадывать, что на них написано.

Осмелев, он пытается заговорить с прохожей. Приятель ведь говорил, что здесь можно заговаривать с людьми, расспрашивать их, это нормально. Подходит к девушке посимпатичнее, открывает рот... и тут только соображает, что понятия не имеет, о чем спрашивать и с чего вообще начать.

- Скажите, пожалуйста, - говорит, - это Рабочий Поселок?

- Ну да, - отвечает она с легким удивлением.

- А... э-э... это тот Рабочий Поселок, который на западе Москвы? Это вообще Москва?

- Конечно, Москва, - отвечает она, предсказуемо глядя на него, как на сумасшедшего.

- Гм... видите ли... понимаете, я тоже из Москвы, я жил здесь, но здесь же все должно быть совсем по-другому! Не знаете ли вы, что произошло, почему все здесь такое... странное?

- А, вот вы о чем, - улыбается она. - Ну это естественно: мы же иннерхальб дес денкмальс.

Этих слов он не знает, но каким-то образом догадывается об их значении.

- То есть как "внутри памятника"?! Какого памятника? Что это значит?

Вместо ответа она широко раскрывает рот и издает пронзительный крик чайки.

Он отшатывается в испуге. Но в следующую секунду понимает: на самом деле она ему ответила, и ответила что-то вполне осмысленное. Просто ее ответ настолько далек от всего, что ему известно, настолько чужд и недоступен пониманию, что даже не воспринимается как человеческая речь.

И эти немецкие слова - на самом деле не совсем немецкие. Не случайно же он все лучше и лучше их понимает. И незнакомый алфавит... На самом деле он и видит, и слышит не совсем то, что есть.

Но при всем этом - главное то, что ему хорошо здесь. Очень хорошо. С каждым вздохом, поглощая этот странный густой воздух, он чувствует себя все более живым и сильным. Расправляются плечи, четким становится шаг, кажется, даже зрение делается острее. Тяжелые мысли о своей никчемности и о никчемности прожитой жизни, которые звучали в голове постоянным фоном - уходят. Теперь он даже не понимает, что его так расстраивало. Какое, к черту, "все кончено"? Впереди еще полжизни и масса возможностей, он может горы свернуть! Все эти прежние проблемы и страхи кажутся такими мелкими, неважными... В конце концов, почему бы просто не остаться здесь? Начать, так сказать, новую жизнь с чистого листа. Вон сколько людей здесь живет и, кажется, прекрасно себя чувствует... Время от времени он как бы просыпается, осознает, что эта эйфория не вполне естественна, и вспоминает, что должен вернуться до полуночи. В одно из таких просветлений достает мобильник и ставит будильник на 23.30. Но до полуночи времени еще полно!

Погуляв по району, заглянув в пару магазинов (особенно заинтересовал его магазин техники, он уже совсем было собрался купить кассетный плеер, но опомнился, увидев, чем там придется платить), он пускается в обратный путь. Вот он снова у остановки. С неба падает мягкий снежок, вокруг пустынно. Время - только девять вечера. Никакого автобуса нет. Чем бы заняться? Он думает о том, чем займется, вернувшись домой, начинает строить какие-то планы на будущее... и вдруг ему приходит в голову: времени еще полно, почему бы не перейти по наземному переходу и не посмотреть, что находится по ту сторону дороги, за туманом?

Правда, приятель предупреждал не подниматься по лестнице. Но еще он говорил, что лестница, по которой нельзя подниматься, такая одна, и ее сразу узнаешь. А в наземный переход ведут две металлические лестницы с двух сторон, и в обеих нет ровно ничего особенного, кроме того, что они очень старые и ржавые. "Не буду заходить далеко, только взгляну, что на той стороне, и сразу назад", - думает наш герой - и начинает подниматься...


Он долго идет по переходу - стеклянной трубе с ржавыми металлическими ребрами. Далеко внизу, под ногами, тускло блестит металлическое покрытие дороги. За прозрачными стенами крупными хлопьями падает снег. Ему вспоминается, что в детстве у него была такая игрушка, вроде калейдоскопа - труба со стеклышком. Встряхнешь, посмотришь в стеклышко - и увидишь лес, сказочный домик и падающий снег. Помнится, маленьким он мечтал попасть в это волшебное место внутри трубы... и, как ни смешно, сорок лет спустя эта мечта исполнилась.

Примерно на середине пути поднимается порывистый ветер. Труба дрожит, снаружи что-то опасно скрежещет. Но он идет дальше, ни о чем не думая и ни на что не обращая внимания.

Вдруг сверху слышатся пронзительные крики и хлопанье крыльев, на трубу падают какие-то тени. Подняв глаза, он видит в темном небе над собой чудовищные силуэты - перепончатые крылья и длинные зубастые клювы. Птеродактили? Кажется, они сражаются между собой; потом один пикирует вниз, на трубу, врезается в нее с маху - так, что весь переход содрогается...

"Это как с тем криком чайки, - думает Андрей. - Я вижу и слышу не то, что есть. На самом деле здесь нет никаких птеродактилей - а есть что-то настолько непостижимое, что я не то что понять, но даже правильно увидеть его не могу. А раз так, то и бог с ним". И идет дальше.

Он идет долго, как-то очень долго... и вдруг переход обрывается. Он стоит на краю пропасти, у которой не видно дна. А на той стороне пропасти вырастает из мрака Лестница.

Она огромна. В сущности, это склон горы - или, может быть, пирамиды. У нее не видно ни начала, ни конца: только огромные ступени, уходящие вверх, полупрозрачные, светящиеся изнутри неярким молочно-белым светом.

И по этим ступеням поднимаются люди. Их довольно много: мужчины и женщины, в зимней и в летней одежде, кажется, из разных стран и времен - сосредоточенно и целеустремленно взбираются со ступени на ступень, не сводя глаз с теряющейся во мраке вершины. Он видит их ясно, во всех подробностях, как будто смотрит в бинокль.

Это зрелище завораживает. Увидев Лестницу, нельзя больше думать ни о чем другом. Кажется, кто-то давным-давно предупреждал его остерегаться этой Лестницы, не ступать на нее... что за ерунда?! Ему нужно туда! Это единственное, что стоит сделать, единственное, что имеет смысл. Ради этого он попал сюда, ради этого жил, может быть, ради этого жили все его предки - чтобы он оказался здесь, шагнул на Лестницу и начал подъем к вершине!

Но как же перебраться через пропасть?

И тут же ему приходит ответ:

"Никакой пропасти нет. Это иллюзия, такая же, как крик чайки. Через нее можно перешагнуть. Просто шагни вперед".

Он замер на краю пропасти, жадно вглядываясь вперед: не потому, что сомневается или боится - а лишь из желания продлить удовольствие. Его переполняет ощущение собственной силы, всемогущества, абсолютной осмысленности всего происходящего; он как будто, не перестав сознавать себя, стал частью какого-то могучего потока - и хочет растянуть это блаженное мгновение перехода на целую вечность...

И в этот миг из кармана его куртки доносится пронзительный звон.


Он достает звенящий предмет и несколько секунд тупо глядит на него, не понимая, что это. Плоский черный аппарат со светящимся экранчиком, на экране какие-то загогулины. И противный пронзительный звон. Что это такое, к чему это вообще? Он разжимает руку - и странный предмет летит вниз, в бездну.

Однако это происшествие отвлекло его и рассеяло чары Лестницы. Он словно просыпается. С каким-то недоумением осматривается вокруг себя, не вполне понимая, как здесь оказался. Эту черную штуку (ах да, "мобильник" - забавное название) - он принес с собой оттуда. Из другого мира, где жил, пока не попал сюда... Стоп! Разве он жил где-то еще? А точно ли он вообще жил? Кто он такой? Как здесь оказался, что было с ним раньше? Все как-то смутно... Его охватывает страх; отвернувшись от Лестницы, которая все зовет его, обхватив голову руками, он лихорадочно старается вспомнить что-то о себе.

Кое-что припоминается - но это клочки, отрывки, по большей части из детства и юности, которые поначалу даже не удается связать между собой. Он вспоминает какие-то места, предметы - но с трудом соображает, как они называются. Как его зовут, помнит - но не может вспомнить ни своей фамилии, ни собственного лица. Помнит, как маленьким праздновал день рождения; кажется, это было зимой... но в каком году? Сколько ему лет? Не знает даже приблизительно. Он где-то работал, работа ему не нравилась; но где? Чем занимался? Что вообще умеет делать? Где жил? "В Москве" - хорошо, а дальше? У него были мать и бабушка: что с ними сейчас, живы ли, где они? Про отца вообще ничего не помнит - даже был отец или не было. Был женат. Давно, очень давно. Жену любил. Да, жену хорошо помнит. Но почему они разошлись? Где она сейчас, что с ней? Может быть, у него есть дети, но он и о них забыл?

Клочки и отрывки; а между ними - почти физически ощущаемые дыры в сознании, как будто выжженные или изъеденные. И даже те воспоминания, что остались - серые, мертвые. Живо и ярко он помнит лишь, как сидел с приятелем в кафе, и тот рассказывал ему про параллельный "Рабочий Поселок". И как стоял на остановке и считал автобусы. И еще помнит: "Обязательно сядь в автобус до полуночи". Сообразить бы еще, что такое "полночь"...

"Это место забирает у тебя", - сказал приятель. Нет, не "у тебя" - оно тебя самого забирает! Пожирает тебя изнутри - как сейчас!..

Та штука со звонком, "мобильник". Она показывала время. Загогулины на экране - в том мире, куда ему надо вернуться, так обозначаются числа. Он не помнит, что значат эти числа, но угадывает общий смысл: время еще есть, но его очень-очень мало.

В животном ужасе он бросается бежать обратно по переходу. Мчится так, как, наверное, никогда в жизни не бегал. Порывы ветра раскачивают трубу, в щели заметает снег, посередине пути трубу снова атакуют птеродактили - на этот раз он уже не думает, что птеродактилей на самом деле нет, он ничего такого не думает, он знает, что все это реальность, немыслимая, кошмарная, но абсолютно реальная реальность, ловушка, из которой он должен выбраться. Главное - выбраться. Он все вспомнит, как только попадет домой. Даже раньше. Увидев автобус, он снова станет самим собой. Только бы успеть...

Наконец он вылетает из перехода со стороны остановки. Здесь уже вовсю метет метель, очень холодно. Пусто. Пионера на странном двойном постаменте заметает снегом. А у остановки стоит знакомый автобус - и, когда Андрей его видит, у него ноги подкашиваются от облегчения.

- Подождите меня! - кричит он, срывая голос, ибо видит, что автобус уже готов закрыть двери и тронуться. - Пожалуйста! Пожалуйста, не уезжайте без меня!

Слетает с покосившейся обледенелой лестницы, только чудом с нее не сверзившись и не сломав себе шею. Задыхаясь - к таким физическим нагрузкам он не привык - бежит к автобусу. Почти вползает внутрь: автобус старой модели, ступеньки в нем неудобные, высокие и узкие, к тому же, кажется, тоже обледенели. Держась за поручень, втаскивает себя на вторую ступеньку...

В этот миг глаза его оказываются на одном уровне с окошечком водителя. Он снова видит руку, лежащую на руле. Только на этот раз без перчатки.

И это не рука.

Это мосластая и когтистая птичья лапа, темно-зеленого цвета, с деформированными суставами, покрытая волдырями, из которых сочится грязно-желтый гной.

Видимо, это стало "последней каплей". Андрея скрючивает от тошноты, он разжимает пальцы... В этот миг водитель включает зажигание, и автобус резко дергается. Андрей оскальзывается и летит вниз. В последнюю секунду успевает снова ухватиться за поручень, балансирует на скользкой последней ступеньке, на одной ноге, с трудом удерживаясь, чтобы не вывалиться наружу.

И в этот миг захлопываются железные двери.

На этот раз, кроме лязга, слышится хруст. Боли Андрей сначала не ощущает - только сильный удар по щиколотке с двух сторон, и сразу вслед за тем - резкую слабость и тошноту. Сзади оказывается кондукторша, подхватывает его подмышками, без усилия, как куль с мукой, бросает на сиденье у окна и равнодушно садится на свое место.

За окном метет метель - и прочь от автобуса к Пионеру катится по снегу странный предмет. Ботинок - а из него торчит что-то белое, острое, неровно обломанное, с какими-то темными ошметками вокруг. Он катится, словно невесомый, подгоняемый ветром, оставляя за собой россыпь темных капель на снегу - и вдруг, противореча всем законам физики, вместе с поземкой взмывает в воздух, врезается в дышащие "соты" и прилипает к ним.

А в следующий миг автобус трогается и набирает скорость.

Сзади, похоже, все та же компания; но теперь они разговаривают громко, хохочут, парень с гитарой начинает играть что-то громкое и энергичное. Каждый звук больно отдается у Андрея в голове. Боли по-прежнему нет: он только стремительно слабеет и понимает, что вот-вот потеряет сознание.

Он тупо смотрит себе под ноги - на один ботинок и на то место, где вместо другого ботинка растекается по полу кровавая лужа.

Это место забирает у тебя.

"Золушка... - думает он. - Золушка потеряла туфельку..."

И начинает смеяться.

Автор: Дяченко Сергей

— Пойдем в подвал? — спрашивал Карлсон.

Никакого пропеллера, как в мультике, у Карлсона не было. Если живешь в подвале, пропеллер ни к чему. Там летать негде. И штанов на помочах, в смешную клеточку, у Карлсона тоже не было. Он всегда ходил в длинной рубашке до пят, с кружавчиками у ворота. А ворот собирался в гармошку специальным шнурочком, отчего лицо Карлсона сразу делалось из обычно синюшного — темно-лиловым. С пятнами угольного румянца на щечках. Приди Малыш на уроки в такой рубашке и без штанов, его бы, пожалуй, из школы выгнали. Одноклассники засмеяли. А мама неделю бы ругалась. Впрочем, мама ругалась бы год, наверное, а папа взялся за ремень, узнай они, что Малыш ходит играть в подвал с Карлсоном.

Хорошо, что Карлсона никто не видел.

В первый раз Малыш испугался. И ничего стыдного или смешного тут нет: любой испугается, если к нему прямо во дворе подойдет синий толстячок в девчачьей рубашке, заискивающе улыбнется и спросит:

— Пойдем в подвал?

— Не-а, — замотал головой Малыш, когда это случилось впервые. Он тогда еще не знал, что хоть всю голову в клубок смотай, Карлсон все равно не отстанет. Такой приставучий уродился. — Мне нельзя в подвал. Мне мама не разрешает.

— Можно, — ласково погрозил пальцем Карлсон. — Тебе можно.

Он стянул шнурок у ворота, густо налился ежевичным соком и добавил, моргая:

— Тебе очень нужно в подвал. Мы там будем играть. Пошли…

Подвал оказался совсем рядом. Даже идти никуда не надо. Моргнешь раз, другой — и ты в подвале. Нет, сперва ты на лестнице: узкой, каменной, зажатой между облупившейся стеной, сплошь в ржавых потеках, и высоким бортиком из бетона. Ступеньки разного размера. Малыш всегда спотыкался на седьмой — щербатой, сколотой, какой-то недоношенной — и чуть не падал вниз, на грязный заплеванный пятачок земли перед дверью. Хорошо, что Карлсон успевал схватить приятеля за плечо. Здесь нельзя было спотыкаться и падать. Просто спотыкаться — еще ладно, наверное, здесь каждый спотыкался, а вот падать — ни за что. Упадешь — и сразу случится что-нибудь плохое. Будешь валяться, как дохлая кошка. Ну, эта, серая в полоску, которая тут вечно валяется.

Спасибо доброму Карлсону: поддерживал.

Правда, на плече оставался синяк, похожий на лапчатый кленовый лист.

Огромный замок на двери хрипел и колыхался, когда в нем ковырялись ключом. У замка было дурное настроение и простуженное горло. «Скажи: «А-а-а!» — шутил Карлсон, подражая ухо-горло-носу, толстому дяденьке доктору из поликлиники, с круглым зеркалом на лбу, лечившему однажды Малыша от ангины. Позже, когда Малыш пообвыкся, Карлсон стал доверять ему самому вставлять ключ-ложечку в глотку замку. «А-а-а! — веселился Малыш, подражая другу, и выходило громко, оглушающе громко, сотрясая все запертое нутро подвала: — А-а-а!..»

Замок сглатывал и открывался.

Дужки выходили из него розово-слизистыми, топырясь двумя рожками.

В подвале отовсюду росли корни дома. Они сосали из стен пахнущую железом кровь — и ветвились, разбухали, выпячивались узлами сгонов, влажно блестели заклепками. По узлам сгонов можно было подсчитать, сколько дому лет. Иногда корень лопался, из черного нутра шибало свистящим паром или струей жидкости. Карлсон часами мог принимать баню, отплясывая возле лопнувшего корня. А Малышу эта игра быстро надоедала, и он шел бегать по потолку с Гнилушкой.

Но это все произошло потом, когда Малыш привык.

В первый же раз они открыли дверь подвала, вошли в сплетение корней, вдохнули сырой, по-особому щекотный воздух, и на этом подвал закончился.

— Малыш! — крикнула из окна мама. — Не сиди на земле! Простудишься!..

Малыш чихнул и выяснил, что действительно сидит на земле возле скамейки. Напротив оглушительно лаяла болонка Чапа, пятясь от него. Морда у собаки была испуганная. Кстати, с этого дня Чапа всегда заходилась лаем, встречая Малыша, и хозяйка Чапы, добрая старушка Вава, очень расстраивалась.

А соседский ротвейлер Дик, бешеная скотина, при виде Малыша начинал скулить.

В следующий раз Карлсон пришел на уроке литературы. Малыш только что дочитал у доски «Лукоморье» и собирался продолжить, но Марь Лексевна, классная руководительница, его остановила.

— Достаточно, — сказала она, намереваясь ставить в журнал пятерку.

— Что вы, Марь Лексевна! — расстроился Малыш. — Там дальше самое интересное. Там Руслан этого гада за бороду… и вообще. Вы, наверное, просто не читали дальше, вот и не знаете. Хотите, я расскажу?

Марь Лексевна поставила в журнал четверку, за «избыточную декламацию». «Садись!» — велела классная руководительница. Пригорюнившись, Малыш сел. Он размышлял, что руководительница вовсе не классная, а так себе, баба-яга в жакете, и смотрел, как по проходу между партами к нему идет Карлсон. Толстенький, в рубашке до пят, синий и улыбчивый, Карлсон не привлекал внимания одноклассников. Марь Лексевну он тоже не занимал. Малыш подумал, что случилось бы, увидь руководительница толстяка без штанов, и заулыбался.

— Пойдем в подвал?

— Ага…

Если пройти по подвалу дальше, через пульсирующий коридорчик, где всегда кто-то охал и вздыхал, можно было встретиться с Гнилушкой. Суставчатая, похожая на мокрицу с лицом испорченной девчонки, Гнилушка обожала шутки. Она гордилась своим чувством юмора. Особенно она любила свешиваться с потолка в самый неподходящий момент.

— Бу-у-у! — отрыгивала Гнилушка и хохотала басом.

Если правильно отскочить, быстро-быстро взмахнуть руками и хрипло заорать в ответ — что угодно, лишь бы хрипло, — Гнилушка утаскивала тебя на потолок. Там вы принимались бегать взапуски: ты на четвереньках, потому что иначе падал вниз, а Гнилушка — как угодно. Она не падала, а если хотела спуститься, лезла по стене, шурша ножками, или выпускала из брюшка скользкий шнурочек, вроде того, что стягивал шею Карлсону.

Жаль, что бегать по потолку больше минуты не получалось.

Малыш постепенно научился ловить приближение конца игры. Он теперь не валился с потолка, больно ударяясь о бетон пола, а ловко спрыгивал. Когда хотелось еще побегать вверху, между узловатых корней, пугая трусливых крыс, снующих по корневищам, надо было попросить Гнилушку еще разок подкрасться. «Бу-у-у!» — ты отскакиваешь, быстро-быстро машешь, хрипишь, и так далее. Только Карлсон предупредил, что увлекаться гонками не стоит. Иначе сам сделаешься суставчатым, со шнурком в брюшке, а лицо у тебя станет испорченное. Не обязательно как у девчонки, но испорченное, это точно.

Пока Малыш играл с Гнилушкой, Карлсон ловил падающих крыс и связывал им хвосты бантиком.

— Ермаков, ты заснул? — спросила Марь Лексевна.

— Нет, — ответил Малыш.

— Где ты вечно витаешь?

— В подвале, — тихо шепнул Малыш, стараясь, чтобы его не услышали.

В отдельном углу, под щитком с пробками, кнопками и рычажками, жили Теткодядьки. Они были голые и вечно боролись. Поначалу Малыш их боялся. Любой забоится, если голые и борются не до победы, а просто так. В углу стонало, хлюпало и охало. Там вздымалась манная каша, грозя сбежать из кастрюльки. Карлсон научил Малыша смотреть в этот угол искоса, мельком, делая вид, что Теткодядьки тебя вовсе не интересуют. Если пялиться на них в упор, сказал Карлсон, они решат, что ты свой, что хочешь к ним, но стесняешься, — и утащат тебя в угол. Будешь тоже голый. Будешь бороться. А если не станешь притворяться, что тебе с ними хорошо, Теткодядьки обидятся.

Чем опасна обида Теткодядек, он не рассказал, но Малыш и так поверил.

Смотреть искоса бывало интересно.

В третьем классе на Малыша взъелся конопатый Бутых. Здоровенный верзила со смешными рябушками на носу, Бутых спрятался в раздевалке и выскочил к Малышу исподтишка. Он ко всем так выскакивал, а к Малышу забыл. Вот вспомнил.

— Бу-у! — рявкнул Бутых, состроив жуткую гримасу.

Малыш подумал, что в подвале это смотрелось бы лучше. А в школе, на переменке… Бутых, к сожалению, считал иначе. Так случается, когда люди расходятся во мнениях: один полагает, что сделанное им очень страшно и очень здорово, а второй не боится и не радуется. Удрученный тупостью Малыша, конопатый Бутых принялся вколачивать в него понимание доступными методами.

— Ты чего? — удивился Малыш, потирая горящее ухо. Было больно, но не очень. Разве что сидеть на полу оказалось холодно: из окна тянуло сквозняком. А еще Малышу стало жалко дылду Бутыха, который, оказывается, совсем не умеет играть. Тут Бутых, видимо, решил помочь Малышу встать. Ухватив жертву за лацканы школьного пиджачка, он скорчил очень страшную, на его взгляд, рожу и рванул Малыша на себя. Чтобы снова не упасть, Малыш ухватился за Бутыха. Заглянул снизу вверх в конопатое лицо.

— Пойдем в подвал? Поиграем?

Как-то само вырвалось.

А потом Малыш два раза правильно моргнул, и они вместе ушли на лестницу с разными ступеньками. Малыш впервые попал сюда без Карлсона. «Как же я дверь открою?» — подумал он. Но ключ с радостным воплем выскочил из трещины в бетоне, кувыркнувшись в руку Малыша. Бутых от неожиданности выпустил добычу, и Малыш мигом оказался возле двери, удачно перепрыгнув через нехорошую седьмую ступеньку. Замок на этот раз не стал кочевряжиться: сказал «А-а!..», словно узнав гостя, и открылся.

Опомнившийся Бутых, видя, что добыча ускользает, сиганул следом. Через все ступеньки сразу. Дылда едва успел выставить руки, чтобы не расквасить нос о стену.

— Догонялки! — обрадовался Малыш и юркнул в гостеприимное нутро подвала. Позади громко топотал Бутых. А за Бутыхом с удовлетворенным чмоканьем захлопнулась дверь. Пульсирующий коридорчик они пролетели быстро. Бутых даже не обратил внимания, где решил побегать. Главное сейчас — догнать нахального мальца. Догнать и отмутузить.

Чтоб знал.

Ныряя под сплетение чугунных, свистящих паром корней, Малыш заметил на потолке притаившуюся Гнилушку. Сейчас она!.. — в восторге подпрыгнуло сердце.

И Гнилушка оправдала ожидания.

— Бу-у-у! — басом прогудела Гнилушка прямо в лицо Бутыху, свесившись с потолка.

Это у суставчатой мокрицы получилось куда лучше, чем у конопатого верзилы в раздевалке. Малыш впервые смотрел со стороны на проделки Гнилушки. Было очень весело. Давно он так не смеялся! И Бутых повел себя наилучшим образом. Упал на четвереньки, скорчил чудесную рожу и, пятясь, заорал:

— Ы-ы-ы-ы!!!

Только не хрипло, а тоненько-тоненько. И руками не махал. Жаль. Иначе Гнилушка утащила бы его на потолок и Бутых смог бы минуту там побегать. А так — не получится. Но это ничего, можно будет еще попробовать.

Малыш буквально по полу катался от смеха, наблюдая, как Бутых пятится прямиком в объятия Ухвата, притаившегося в старом шкафу. Ухват там жил-поживал. Подкрадешься к шкафу, а он дверцы распахнет и схватить норовит. Глазищами крапчатыми сверкает, лапы тянет… Если увернешься — Ухват смешно подпрыгивает и скрежещет. А потом обратно прячется. Но если поймает, начинает щекотаться усами. Усищи у него, как у таракана, только больше в сто раз. И пока трижды ему лапу не пожмешь — не отпустит. А лапы колючие, шипастые…

Бутых пятился задом, и Ухват его, конечно же, схватил. От щекотки глаза Бутыха стали круглые-круглые, как в мультике. Его всего перекосило: наверное, очень щекотки боялся. Надо ему про лапу сказать…

Но сказать Малыш не успел.

— Это что за безобразие?! Прекратите немедленно!

Оказывается, Бутых по-прежнему держал Малыша за лацканы пиджачка и при этом тоненько выл. Из уголка рта у конопатого тянулась ниточка слюны. А над ними обоими грозно возвышалась завуч Анна Васильна, в раздражении стуча по подоконнику указкой.

Бутых отпустил Малыша, упал на четвереньки, как в подвале, и резво ускакал прочь, продолжая выть на ходу.

* * *

За драку Малышу влетело. Хоть он был и не виноват. А Бутых еще долго бегал по коридору на карачках, подвывая и больно стукаясь головой в стены. Грозных требований Анны Васильны «Прекратить немедленно!» и «Бутыхов, перестань паясничать!» он вроде как не слышал. Потом из медпункта вызвали докторшу в белом халате, она с трудом подняла Бутыха на ноги и куда-то увела. Бутых не ходил в школу целый месяц. А когда наконец пришел, то стал меньше ростом и дергался невпопад. Теперь дылда все больше молчал и никого не задирал. С Малышом здоровался за руку, но тоже молча, глядя мимо плеча.

Со следующего года Бутыха перевели в другую школу.

Карлсон очень смеялся, когда Малыш рассказал ему эту историю. Прямо квохтал, как курица. И сделался лиловым, хотя шнурка вокруг шеи не затягивал. Очень жалел, что Бутых попался Ухвату, а не Щелкунам или Мокрошлепихе. Или Бледному Кружулику. Те бы его совсем разыграли.

— А это кто такие? — живо заинтересовался Малыш.

— Пошли в подвал? Знакомиться!

— Пошли!

Оказалось, в самой глубине подвала была еще одна дверь. С внешней стороны каменная, а с внутренней — кожаная, лоснящаяся и живая. Когда дверь открывалась, она чавкала. Малыш сказал ей, что чавкать при посторонних неприлично, но дверь зачавкала вдвое громче. Она так смеялась. Врезной замок здесь напоминал рот с острыми зубами. Зубами замок вцеплялся в косяк, когда дверь закрывали. А чтобы дверь открыть, надо было дернуть за торчавшее из стены ухо. Только не сильно, иначе дверь обижалась и могла укусить.

Это Карлсон так сказал, и Малыш ему сразу поверил.

— Замечательная дверь! — добавил Карлсон.

— Ага! — согласился Малыш.

Вообще подвал оказался куда больше, чем думалось поначалу. За следующие три года Малыш открыл для себя великое множество всяких комнат, коридоров, лестниц, тоннелей — прямо настоящий лабиринт. И друзей новых приобрел кучу. Кстати, оказалось, что подвал уходил еще на два-три этажа вниз. Но на самое дно они с Карлсоном спускались редко: там было темно и скучно. Местами воды по колено. Жили там мрачные Топляки-луподыры и скукоженные Дренажеры, похожие на сушеных летучих мышей. Играть они ленились. Если Карлсону удавалось их уговорить, то игры получались какие-то однообразные, большей частью в «съем-не-съешь!», и быстро надоедали.

Зато на верхнем ярусе подвала было куда веселее. Тут имелись комнаты с кроватями-скакунцами (они сами прыгали, как железные лягушки, скрипя пружинами!); попадались углы с захлопом, где так здорово играть в «хлоп-шлеп». Щелкун, похожий на огромного черного кузнечика с дюжиной перепончатых лап, ловко щелкал Малышу орехи кусачками. Кусачки росли у него из ноздрей. Орехи непонятно где добывали Кружулики. Может, воровали. Чтобы они поделились орехами, надо было разрешить им себя закружулить. Малышу нравилось. Он часто кружулился за орехи.

А еще Карлсон показал ему свою домовинку. Там он отдыхал, уморившись от игр.

Однажды Малыш спросил у Карлсона, можно ли привести сюда друзей.

Карлсон задумался. Лицо его от мыслей пошло пятнами.

— А если им не понравится? — спросил он. И вдруг просиял. — Води! Будешь как я. Ну, почти как я. Потому что у тебя нет шнурка и домовинки. Только води по одному. Тут не всем нравится.

Как кому-то может не понравиться в подвале, Малыш не понимал.

Но скоро понял.

С друзьями не заладилось. Сашка Маленин отказался после первого раза, Захар Кононенко вообще не пошел. Только Янка Мааса, смуглая девчонка, которую перевели к ним в девятом классе, трижды ходила и говорила, что нравится. А потом и ей расхотелось. И дружить с Малышом расхотелось. Но Малыш не особенно расстроился. Он уже знал, что большинство людей — странные. Им в подвалах не очень-то хорошо.

Когда по телевизору начали показывать фильмы ужасов, Малыш сразу понял: это комедии про подвал.

Смешные.

* * *

Со временем Малыш вырос. Закончил школу, поступил в Университет. Получил диплом, пошел на работу. Женился. Хотя и не сразу. Его первой невесте не понравилось в подвале. И второй тоже. Зато с третьей все прошло превосходно! Когда их сыну исполнилось семь лет, мама и папа подготовили ему Большой Именинный Сюрприз: в этот день они впервые взяли его с собой в подвал.

Сын был в восторге.

Иногда Малыш водил в подвал сослуживцев и еще кое-кого, например, глупого пьяницу с ножом, который хотел поиграть с ним на троллейбусной остановке. И жизнь складывалась наилучшим образом.

А потом Малыш совсем вырос и даже состарился.

Однажды к нему пришел Карлсон. Давно не ходил, забыл, наверное, а тут взял и пришел. Малыш тоже давно не ходил. Все больше в постели лежал. Поэтому очень обрадовался.

— Пойдем в подвал? — спросил Карлсон.

Он смущенно дергал шнурок и старался не смотреть на Малыша.

— Ага, — улыбнулся Малыш. Старый, он сейчас помолодел, улыбаясь.

— Ты не боишься? — тихо спросил Карлсон.

— Не-а, — расхохотался Малыш. — Это ведь наш подвал. Чего там бояться?!

Карлсон вздохнул с облегчением.

И они ушли в подвал.

Я живу в Питере и регулярно пользуюсь метро, чтобы доехать до места работы. Однажды, пока я ждал задерживающийся поезд, я заметил бомжа, стоявшего в углу станции и бормотавшего что-то под нос, когда рядом с ним проходили люди. Он держал в трясущихся руках кружку и явно клянчил мелочь.

Мимо бомжа прошла жирная женщина, и я ясно услышал, как он сказал: «Свинья». Ого, этот парень оскорбляет людей и все равно ждет, что они будут давать ему деньги?..

Затем мимо прошел высокий бизнесмен, и мужик пробормотал: «Человек». Человек? Не могу с этим поспорить — очевидно, что он был человеком.

На следующий день я приехал на станцию раньше обычного, поэтому у меня было немного свободного времени. Я решил стоять поближе к бомжу и слушать его странное бормотание. Мимо него прошел худой, как палка, мужчина и я услышал, как бомж сказал: «Корова». Корова? Этот человек был слишком худым, чтобы быть коровой. Мне он напоминал скорее индюка или курицу.

На работе я не мог перестать думать об этом бомже и его странном поведении. Я пытался найти какую-то логику или схему в том, что он бормотал. Может быть, он экстрасенс? Множество людей верят в реинкарнацию, так что, может быть, он знает, кем эти люди были в прошлой жизни. Я с тех пор много раз наблюдал за этим человеком и начал считать, что моя теория верна. Я часто слышал, как он называл людей кроликами, овцами или вовсе какими-нибудь артишоками.

Однажды моё любопытство победило, и я решил спросить бомжа, что происходит. Когда я подошел к нему, он поднял взгляд на меня и сказал: «Хлеб». Я кинул ему немного денег в кружку и спросил, нет ли у него каких-либо сверхъестественных способностей. Он безразлично ответил:

— Да, есть. Эту способность я обрел много лет назад, но она не совсем обычная. Я не могу видеть будущее, или читать мысли, или что-нибудь подобное.

— Так какая же у тебя способность? — спросил я.

— Я всего лишь знаю последнюю вещь, которую кто-то ел.

Я засмеялся. Да, он был прав — последним, что я ел сегодня на завтрак, был тост. Потеряв интерес к бомжу, я сел в прибывший поезд