Автор: Михаил Елизаров

Малышев знает, что он третий муж у своей жены; первый просто развелся, а вот второй муж хотел зарезать, бегал за ней по поселку с ножом, пока его не повязали. Жена, когда вспоминает об этом, плачет. Она не хочет брать фамилию Малышева и остается при девичьей фамилии — Липатова. Зовут жену Марина.

Малышев уже полгода живет у Липатовых в Пресненском, а на работу ездит на мотоцикле в город и там пересаживается за руль грузовика. Малышев — водитель по профессии.

По вечерам в гараже механики за бутылкой ведут долгие разговоры обо всем. Малышев как-то проговорился, что переехал в Пресненское, а ему сразу доложили: самая там страшная семья — это Липатовы. Малышев теперь стесняется сказать товарищам, что дочь Липатовых, Марина — его жена.

— А что они такого сделали? — вроде из праздного любопытства спрашивает о Липатовых Малышев.

— Поговаривают, что Липатовы ведьмачат, — отзывается шофер Судаков. — Одна девушка из Пресненского должна была замуж выйти за старшего сына Липатовых. А потом расхотела и за другого пошла. И почти сразу после свадьбы начались у нее болезни. Сначала на шее появились нарывы, голова очень сильно болела. Как же она, бедная, мучилась. Затем под мышками вспухли лимфоузлы, и она умерла. Вещи ее перебирали, нашли свадебную фату, и на ней был крест вырезан и вышита буковка «Л» — сокращенно то ли «Липатов», то ли «Лукавый». Все в Пресненском догадывались, чьих это рук дело. А когда поминали по умершей девять дней, то к ним пришла старая Липатова и говорит: «Я так рада, так рада, так рада, что ее запечатали в церкви». Колдуны всегда рады чьей-то смерти и должны трижды говорить правду, вот Липатова и сказала: «Рада», — а словами про церковь свою правду завуалировала.

— У Липатовых, — говорит водитель Лунев, — два сына и дочь. В Пресненском все родители запрещали детям дружить с Липатовыми.

С ними боялись водиться. Чуть что не по-ихнему: «Горя хотите? Будет вам горе от нашего папы!». Так и получалось. Кто с Липатовыми поссорится — месяц пройдет, ребенок худой делается, бледный, круги под глазами. Бабы, что с Липатовой свяжутся, болеют по-женски — грудь отрежут или яичники. Мужики пьют, вешаются. Вначале найдут под калиткой узелок с землей, голову куриную, а потом — начинается.

— Если хочешь, тоже расскажу тебе кое-что про Липатовых, — встревает механик Гришин, радуясь возможности поговорить. Его история о втором липатовском зяте, который теперь проживает в городе на попечении родителей. Бывший тоже работал в этом гараже диспетчером — звали его Агеев Максим, и пока он не сошел с ума, был приятелем Гришина. Раньше, до женитьбы, Агеев был общительный, а то вдруг начал говорить, что его отравили холодцом, и кругом колдовство, и жена не родная, а ведьма. А потом чуть не зарезал жену. Вначале дошли слухи, что Агеев ослеп, но не по-настоящему, а от безумия. В какой-то день Агеев на час прозрел. Снял с ноги сапог и наперво расколотил им зеркало в прихожей. Затем попросил жену дать ему не белую, а красную рубашку. Жена, от досады за разбитое зеркало, вспылила: «А тебе, слепому, не все равно в какой рубашке?» — но все же пошла за красной; пока искала, он стоял как вкопанный, старался не смотреть на жену. Марина Липатова спрашивает его: «Что ты молчишь?», а он отвечает: «Как с тобой говорить, если ты собака!» — и выхватывает нож. Жена бежит на улицу, Агеев за ней, а навстречу собачий выводок. И жена для безумного Агеева вроде потерялась в этой своре. Он стал бить всех собак ножом, чтобы найти свою жену-ведьму. Пока расправлялся с собаками, мужики набежали, водой ледяной окатили, он вроде чуть опомнился, и его повязали. По существу, Агеев никого, кроме нескольких собак, не зарезал. Поэтому строгих мер против безумного не предприняли. Жена с Агеевым просто разошлась, и его отдали на попечение родителям. Это было больше года назад.

Механики и прочие грузовые водители хорошо знали Агеева. В стаканы льется водка — за здоровье выбывшего диспетчера. Бутылка выпита, Малышев украдкой подходит к Гришину и спрашивает про второго мужа: где найти?

— А зачем тебе? — удивляется Гришин и вспоминает лишь примерный адрес. Но Малышеву этого достаточно. Он решает разыскать второго мужа и выпытать у него про Липатовых. Дело в том, что Малышеву очень странно в семье у Липатовых. Не то, чтобы плохо, но странно.

А иногда накатывает тревога, ломит в груди и на глаза набегают слезы, словно от горя.

Закончив рабочий день, Малышев едет на окраину города. Там, в пятиэтажном панельном доме по улице Тракторостроителей, живет бывший второй муж — загадочный Агеев. Малышев решает спросить на улице, где проживает сумасшедший, и ему сразу говорят: «Агеев Максим, что ли? Который жену чуть не зарезал? Он из шестого дома».

Малышев садится во дворе и ждет, не выведут ли родители больного сына на прогулку. Вскоре пожилая женщина сводит по ступеням подъезда слепого Агеева, провожает его до столика, где присел Малышев. Хоть Агеев по возрасту и ровесник Малышева, он похож на раннего старика: костист и сед, у него дрожат руки, а на лице застыла вечная судорога безумия. Мать говорит Агееву:

— Побудь здесь, сынок, я в булочную, всего на десять минут, — а Малышеву шепчет:

— Вы не переживайте, он смирный.

Малышев идет за матерью Агеева:

— Слепой он?

— Нет, — отвечает мать. — Он все время что-то видит, но не то, что перед глазами. Он только иногда прозревает, раз в несколько дней на час или больше, а потом снова слепнет. А вы кто?

— Я из гаража, где раньше ваш сын работал. Пока вы в булочной, я посижу с ним, приветы от ребят передам, — так говорит матери Малышев и возвращается к Агееву.

— Извините за беспокойство, — обращается он. — Меня зовут Андреем. Я после вас третьим женился на Марине Липатовой...

Безумный поворачивает на голос слепую голову:

— Знаешь, что новый Сатана свирепей прежнего?

Малышев вздыхает и молчит, уважая психическую болезнь собеседника.

— Думаешь, я с ума сошел? — резко спрашивает Агеев. — Я нормальный. Просто меня сглазили. Понимаешь, что такое — сглазить?

— Ну, порчу навести, испортить, — поддерживает разговор Малышев.

— Сглазили, означает — глаза отняли! — рявкает Агеев. — А порча — это не сглаз! Ты холодец у Липатовых ел?

— Ел, — удивленно признается Малышев.

— Тогда поздно, — вздыхает слепой. — Отравили тебя... — он невидяще смотрит на Малышева. — Как же тебя угораздило к Липатовым? Неужели ты запахов нечисти не почувствовал?

— А чем пахнет нечисть? — интересуется Малышев.

— Не знаешь? — удивляется бывший муж. — Мочой, калом, женскими половыми запахами. А испражняется нечисть холодцом. Которым мужей кормят. — Он качает головой: — Ладно я зимой женился, у меня насморк был, вот и не вынюхал... А что-нибудь странное в доме обнаруживал? Кости сухие, перья, пучком связанные, веревки с узелками, отрубленные лапы куриные?

— Сразу и не вспомню. В буфете видел банку с опарышами, марлечкой прикрытую. Я подумал, тестю для рыбалки.

— Для рыбалки? — зло усмехается Агеев. — Это опарыши с трупа. На них Липатовы раковые опухоли готовят... Еще вспоминай!

— Однажды на чердаке нашел тетрадь всю исписанную, читал и ничего не понял. Вроде словами написано, а смысла нет. Еще ночью на двор вышел и тещу увидал. Она на корточках сидела и рыла под собой руками. Заметила меня, материться начала шепотом. Я думал, она разозлилась, что я подсмотрел, как она мочится. А еще, когда огород Липатовым вскапывал, нашел два кошачьих хребта...

— В одной постели с Мариной спишь?

— Жизнью интимной раз в неделю живем, а ночуем всегда порознь. Она говорит, что со мной не высыпается. У меня отдельная кровать.

— Крошки в простыне находил? Темные такие и пахнут плесенью...

— Бывали, — задумывается Малышев.

— Это земля с кладбища. Плохо твое дело, погубят и тебя колдуны Липатовы, глаза отнимут.

— Как отнимут? — с испугом спрашиваете Малышев.

— Как у меня, — вздыхает второй муж Areев. — Я был здоровый человек, а меня эти Липатовы искалечили и высушили, хотели сделать обезьяной в жизни. За это и убить хотел жену свою, Марину Липатову. Убить хотел умышленно, никаких драк и ссор между нами не было. Липатовы глаза мои украли. Я до сих пор помню, как это было. Вначале, как и ты, холодец ел. А каким-то вечером смотрел телевизор, и что-то непонятное стало вливаться в мое тело. И так каждый день понемногу заполняло с пальцев ног, потом ноги, живот, грудь, руки. Я чувствовал, как оно медленно вытесняет то, что находилось в моем теле, и наполняет чем-то другим. Я даже ощущал духовную перепонку между собой и новой субстанцией. Ничего не мог поделать с этим. Через некоторое время у Липатовых в прихожей на стене вместо иконы появилось большое зеркало. Когда я поглядел в зеркало, у меня возникло такое ощущение, что вроде на меня из моих глаз смотрит кто-то чужой, и зрачки сделались красные, как на фотографии со вспышкой. Я, допустим, разговариваю в гараже или с женой, а сам чувствую, глаза сами в сторону уходят или по кругу начинают бегать. А липатовский холодец, он все рос и меня настоящего вытеснял. Я в туалет по-большому схожу и понимаю, что собой, своим естеством сходил, себя выдавил, чтоб холодцу место освободить. И так жутко осознавать, что мое — это кожа снаружи, а остальное — вражеское. Однажды ночью я проснулся оттого, что невозможно стало. И такая боль: хоть застрелиться или голову об стенку расколотить. Я кричу, зову жену Марину, тесть прибежал и теща, схватили меня и держат. А глаза точно кто-то изнутри пальцами выдавливает...

Слепой Агеев замолчал и опустил голову, вспоминая страшную ночь:

— А когда холодец глаза мои выдавил, я перестал видеть. Лишь слышал, как кто-то неизвестный к Липатовым пришел и взял мои глаза. Он их себе вставил, и я тоже вдруг начал видеть из его головы. Я понял: так он себе душу заменил, чтобы среди людей жить. А я с того момента пустой сделался и слепой. И вроде как души у меня нет. Липатовы за мной для виду ухаживали, а на самом деле из меня дойную корову устроили для колдунов и бесов: те ко мне по ночам приходили энергию сосать. А меня уже не было, только эхо прежней личности. Так бы и сдох от истощения, но Липатовы не учли одного. Тот, кто мои глаза присвоил, сам того не желая, мне выход подсказал. Он бывал во многих страшных местах, и в аду бывал, разное видел, а я вместе с ним. Так я узнал, как на время зрение вернуть. Надо двух кошек убить, вынуть у них глаза, сжечь и этой сажей из кошачьих глаз свои веки намазать. И все увидишь. Но это временные кошачьи глаза...

Агеев вздрагивает, промаргивается и зряче смотрит на Малышева:

— Вот ты какой...

— Ты видишь меня? — удивляется Малышев.

— Сейчас да. Тот, кто носит мои глаза, заснул. Он так редко спит! Максимум час или два. Пока он спит, я вижу пространство перед собой. Сейчас тебя вижу. Эти его короткие сны, о которых Липатовы не подозревали, мне помогли. Я исхитрился, я тайно пищу прятал в карманы. А потом кошек прикармливал. Чтобы они ко мне привыкли и не боялись. Меня Липатовы на улице дышать воздухом оставляли. Кошек прикормил. Затем в один из снов спички на кухне украл. В другой раз, когда прозрел на час, закричал: «Кис, кис», — кошки набежали, я двух задушил, глаза у них выковырял и на спичках сжег, сажу завернул в бумажку и спрятал. А когда слепнул, то сажей веки мазал и все видел, только в зеленом свете, а Липатовы об этом не догадывались. Ты, наверное, хребты тех самых кошек в огороде откопал.

Агеев зло сжимает кулаки, вспоминая прежнее.

— От того, кто с моими глазами ходит, я узнал, как убить колдунов Липатовых. Выведал случайно, он прогляделся, а я увидел и запомнил. Нужен нож специальный! Нечисть вообще ножей боится. У меня в доме кругом ножи. Они повсюду, только скрытые. Ими и защищаюсь от колдунов. Под порогом нож острием вверх забит, чтобы не пришли за мной Липатовы. В каждом окне по ножу приспособил — посередине и лезвием вниз. В дымоход вставил нож, в отдушины. Ни бес, ни колдун не пролезет...

— Одолжи мне на время твой нож против колдунов, — просит Малышев.

— Нету, — печалится Агеев. — Отобрали. Да и не мог бы я тебе его сейчас отдать. Ты же к вечеру пришел. А после захода солнца нельзя давать острое.

— А сам говоришь, что дома у тебя полно ножей, — обижается на жадность Малышев.

— Так эти ножи не помогут! — с досадой восклицает Агеев. — Они же обычные, магазинные. На колдуна нужен нож с перекрестка трех дорог. Он вырастает в земле на первую ночь новолуния. Я кошачьей сажей веки мазал и тайно по ночам ходил перекресток искать. Нашел ближний, достал из земли нож. А воспользоваться толком и не сумел! — Агеев с досадой бьет рукой по столу. — Дурак я, за женой погнался, а надо было тестя с тещей первыми резать! И нарисованные сажей глаза подвели. Я на улицу побежал за женой, а мне кто-то из ведра водой плеснул. Сажу смыл, и я снова ослеп. Вот колдуны меня и повязали. Только все равно не помогло бы! Одного ножа мало. Колдуна недостаточно подрезать, его сжечь потом следует. Это я позже из своих украденных глаз подсмотрел, когда уже у родителей поселился. Слушай, — Агеев берет Малышева за руку. — Найди перекресток трех дорог, возьми нож. Он колдуна парализует. А после его бензином облей и подожги. Бензин прежде надо в церкви освятить, как воду, но так, чтобы священник не знал. Вначале колдуна ножом обездвижишь и священным бензином сожжешь!

— А где перекресток трех дорог? — спрашивает Малышев.

— Тот, что я возле Пресненского нашел, колдуны сторожат, и новый нож раньше те вынимают. Ищи другой перекресток, но торопись, пока глаза свои остались.

Малышев с грустью и жалостью смотрит на сумасшедшего Агеева.

— Ты старайся в красном ходить, — советует Агеев. — А будут Липатовы белое предлагать, не носи. И еще: перед тем, как бензин святить, надо поставить свечки в трех церквях, там где за упокой: «Упокой, Господи, врагов моих». Спаса купи, над кроватью повесь, молитвы читай — помогает. А теперь прощай, — говорит Агеев. — Больше мы не увидимся.

— Почему? — спрашивает Малышев.

— Ты мне не поверил и скоро пропадешь.

— А если я от них просто съеду или с Мариной Липатовой разведусь?

— Они тебя уже не отпустят. А даже если и сбежишь, спрячешься — все равно поздно. Сглазили тебя Липатовы!

С тяжелым сердцем Малышев едет домой в Пресненское. Всю дорогу он думает об Агееве. Уж слишком безумны его речи. Малышев решает пока не торопить события и присмотреться к Липатовым. Он вспоминает: в прихожей действительно торчит в стене пустой гвоздь, где по словам Агеева, раньше висела икона, а потом зеркало, что Агеев расколотил...

Малышев видит пруд и решает искупаться и охладить разгоряченную голову. Сворачивает мотоцикл с дороги, подъезжает к берегу, поросшему сухим камышом. На деревянных мостках, свесив ноги, сидит девочка. На светлой, в горошину, ткани платьица две черных косички.

— Теплая вода? — спрашивает издалека Малышев, чтобы не испугать девочку. Та, не поворачиваясь, хрипло говорит:

— Скажешь Липатову, пусть икону сегодня вешает.

Во рту Малышева сохнет слюна:

— Какую икону?

— Не твое дело. Липатов сам знает. Так передашь или других просить?

— Это в кого же ты деловая такая? — строгим голосом говорит Малышев.

— В отца своего, — пожимает плечами девочка.

— А кто он?

— Молитву «Отче наш» знаешь? — спрашивает девочка.

— Знаю, — говорит Малышев.

— Тогда прочти.

— Отче наш, иже еси на небесех... — послушно читает Малышев, доходит до последней строчки: — И не введи нас во искушение, но, избави нас от... — язык Малышева заплетается.

Он пытается повторить:

— Но избави нас от... — и смотрит в худенькую спину девочки.

— Мой отец тот, — две косички на миг превращаются в змеек, — про кого ты произнести не можешь. Теперь поезжай к Липатовым! — приказывает девочка.

Малышев, пятясь, убегает к мотоциклу, заводит мотор. Малышева колотит озноб. Только встречный ветер и ухабы, сотрясающие мотоцикл, окончательно прогоняют наваждение.

А в прихожей у Липатовых, на пустом гвозде, где раньше висело разбитое Агеевым зеркало, уже появилась икона с непонятным святым. Это даже не икона, а портрет старика, написанный в стиле иконы. Имя святого выведено внизу золотой полустертой вязью, которую не разобрать. Малышев смотрит на святого, и ему почему-то делается страшно.

С того вечера тревога поселяется в душе Малышева. Он старается лучше приглядываться к чужой семье. Он также нюхает запахи, чтобы разобраться, где нечисть. В доме часто пахнет калом или мочой, а Марина Липатова источает половые запахи.

Малышеву чуть ли не каждый день дают есть холодец. Малышев теперь от холодца отказывается, хоть теща и бубнит над ухом, дескать, зять распоясался и домашнего не ест. Также Малышев ходит в красной футболке. Марина Липатова говорит, что футболка пропотела. Однажды спросонья он слышит, как теща советует его жене Марине: «Пусть в белом ходит, не давай ему красное носить». С утра Малышев не находит своей красной футболки. Он требует: «Верни!» — но Марина отмахивается: «Не помню, куда ее сунула, возьми белую футболку».

Малышев начинает ругаться, но тут входит тесть и стыдит его, что по таким пустякам не ссорятся.

Много чего странного замечает теперь Малышев. К примеру, теща на столе месит тесто, а по телевизору показывают шахту в Донбассе. Тесть при этом сообщает: «Вот, мы пироги сделаем, а там беда получится...»

Малышев догадывается, о чем идет речь: вроде как из-за пирогов погибнут шахтеры. И верно, вскоре передают об аварии на шахте.

Малышеву как-то снится, будто тесть с тещей насильно накормили его холодцом. Он просыпается, и что-то липкое стекает с губ по подбородку. Малышев утирается и думает, что это просто слюна, а не холодец. Скрутило кишечник, Малышев идет на двор в туалет оправиться. Потом глядит в выгребную яму. На душе почему-то возникает ощущение расставания и сиротства. Малышев понимает, что сходил в туалет частью себя. Он возвращается в дом. В прихожей вдруг высвечивается икона с неизвестным святым, словно за окном полыхнула фарами случайная машина. У святого злые, пустые, без зрачков, глаза. Малышева одолевает страх. Изображение гаснет. Малышев замечает в прихожей черный силуэт, горящие глаза и лохматое лицо, и ожившая тень проходит сквозь Малышева.

До утра Малышеву снятся кошмары. Их реальность ужасает. Будто бы ночью он просыпается от стука в окно, там тесть Липатов, и морда у него длинная, как у лошади. Он стучится оторванной человеческой рукой. Затем Малышев просыпается на заре и слышит, как шепчутся Липатовы: «Пора отнимать», — говорит тесть и выносит из сарая охотничье ружье. Тесть с тещей выходят за ограду дома и идут к лесу. Малышев потихоньку крадется за ними. В лесу к Липатовым присоединяется какой-то парень, не знакомый Малышеву. Плача, парень говорит Липатову: «Не забирайте у меня глаза, я лучше сам застрелюсь!»

Тесть протягивает парню свое охотничье ружье. Тот скидывает сапог, приставляет стволы к голове и ступней в черном носке нажимает на спусковой крючок. Гремит выстрел. Кровь, как из разбитой банки с краской, плещет на дерево. Верхняя половина черепа с глазами цела.

Тесть достает глаза и прячет в карман. Малышев хрустит веткой, тесть с тещей оборачиваются и видят Малышева. Он дико вскрикивает и снова просыпается.

Наутро Малышев не находит в прихожей иконы. Вместо нее уже висит зеркало. Малышев изучает свое лицо и видит, как из отражения глаза вылетает черная мошка. Он трогает зеркало пальцами и оставляет грязный след. Чтобы теща не ругалась, он хочет вытереть отпечаток, дышит на зеркало, и его дыхание оседает на поверхности странным рисунком: холмик и крест, которые за несколько секунд истаивают. Малышев вдруг чувствует тяжесть в себе, словно кто-то пытается присосаться к его глазам изнутри.

Малышев вспоминает о советах Агеева. Ему нужен нож против колдунов. До новолуния еще две недели. Пока что необходимо найти тройной перекресток. По пути в гараж и с работы Малышев лишний час колесит в поисках по проселочным дорогам. Проходят дни, а перекресток так и не найден.

Однажды тесть устраивает семейное застолье. Малышев вынужден сидеть и выпивать. Он давно хочет подняться и уйти, но тесть обижается.

— Ты стал от нас отдаляться, — с горечью говорит он Малышеву. — Не ешь с нами. Со мной рюмку выпить не хочешь. Вот, опять отвернулся. А глаза — зеркало души.

Малышев с тошнотой догадывается, зачем нужны Липатовым глаза. Это или сама душа или же ее заменитель для того, кто однажды заберет себе глаза Малышева.

— Давай выпьем, — предлагает тесть. Он наливает Малышеву водки и произносит странный тост: — За главнокомандующего Земли!

Малышев чокается с тестем и выливает рюмку за плечо. Тесть это видит и кривится. Из левого уха у него выползает юркая сороконожка и прячется под воротник. Малышев даже не успевает испугаться.

В первый день новолуния Малышева посылают отвезти груз в район. Он заблудился среди одинаковых кукурузных полей. Малышев тормозит, чтобы спросить кого-нибудь, как доехать в поселок Знаменка. Навстречу ему попадается шаткий от хмеля мужик. Малышев спрашивает, мужик неопределенно машет рукой, указывая путь.

— Не понял, — переспрашивает Малышев. — Тут же две дороги. По которой ехать?

И тут Малышев замечает, что есть еще одна дорога, не асфальтовая, а грунтовая, с давним тележным следом, и идет из перелеска в поля. Но это определенно дорога. И она третья! Малышев вздрагивает от радости, он нашел перекресток трех дорог. В качестве приметы он выбирает два худых тополя на обочине поля. Малышев примеряется по времени. До этого места, что от города, что от Липатовых, ехать чуть больше часа.

Возвратившись в гараж, Малышев занимает у приятеля денег и едет в Пресненское к Липатовым. Вечером он говорит, что ночью калымит: подрядился привезти за хорошие деньги грузовик кирпича.

Липатовы беспокойны. Марина не хочет отпускать мужа в ночь.

— Он небось к любовнице едет! — с плачем кричит жена. Это притом, что она никогда не отличалась ревностью.

— Совсем с ума сошла, — отбивается Малышев. — Я денег нам хочу заработать!

Малышев решителен. Он готов уехать хоть со скандалом. Малышев понимает, что может не дотянуть до другого новолуния.

— А сколько платят? — спрашивает теща.

— Двести рублей! — говорит Малышев. Жадность в Липатовых побеждает.

— А ну, я в глаза ему погляжу, — говорит тесть Липатов.

Малышев делает безучастное лицо. Тесть изучает глаза Малышева. Потом заключает:

— Он не к любовнице едет, а по делу.

Малышев мчится на мотоцикле к найденному перекрестку. Кругом темень. Только фара его мотоцикла освещает путь. В темноте Малышев долго кружит среди полей. Вот ему кажется, что он нашел верную дорогу. Он замедляет ход, чтобы не пропустить развилку.

Наконец он видит вдалеке два тополя, похожие на козьи рога. Малышев глушит мотор и слезает с мотоцикла. Три дороги, две асфальтовые и грунтовая, пересекаются в одной точке. Малышев поворачивает руль так, чтобы фара осветила пересечение. Там посверкивает полоска отраженного света. Малышев подходит к этому месту и с дрогнувшим сердцем видит воткнутый нож с белой пластмассовой ручкой — самый обычный, каким режут хлеб. Малышев протягивает руку к ножу, вытаскивает его и прячет за пазуху. Теперь он вооружен.

Малышев возвращается под утро и протягивает Липатовым вроде бы заработанные деньги, а на самом деле те, что он занял в гараже. С ножом Малышев не расстается, носит его всегда при себе.

На следующий день Малышев берет в гараже две десятилитровых пластиковых канистры с бензином и едет в церковь. Батюшка равнодушно святит канистры, не подозревая об их содержимом. В той же церкви Малышев покупает молитвенник, иконку Спаса Оплечного и ставит первую заупокойную свечку — все как учил Агеев. Посетив еще две церкви, он возвращается к Липатовым. Заветные канистры спрятаны в коляске мотоцикла.

Липатовы бледны и сварливы. Все трое ощущают недомогание, жалуются на боль в желудке и голове. Над тестем вообще кружат медленные зеленые мухи.

— Наверное, мы раками отравились, — говорит теща. Она стала вся землистого цвета и голову обвязала полотенцем.

— Где был? — сварливо спрашивает Малышева жена.

— В церковь ездил, — смело признается Малышев.

Тесть недовольно бурчит с дивана:

— Дожили! Раньше в космос летали, теперь по церквям ходим. Посносить эти церкви надо! Там учат колдовать или ставить свечи живым за упокой!

В эту ночь Малышев вешает над кроватью иконку Спаса, пришпилив ее к деревянной стене булавкой, зажигает в комнате свечки и читает из молитвенника все подряд, лишь бы читать. После каждого его «аминя» за окном каркает ворон.

От молитв Малышеву становится хуже. Живот ходит волнами, появляется какое-то ускорение в глазах, из желудка в горло поднимается ком, колет в легких, словно внутри оторвалась кость. Малышев отрыгивает длинный ноготь. Малышев пытается молиться, но из него начинает идти хриплый голос. Малышев, к примеру, читает:

— Верую во Единого Бога Отца Вседержителя, — а голос говорит:

— Не веруй, не веруй!

Малышев говорит:

— Аминь, — а голос возражает:

— Не аминь! Не аминь!

Малышев крадется к мотоциклу. Там он берет в коляске канистру и отпивает чуть свяченого бензину. Голос замолкает.

Утром Малышев видит, что иконка полиняла, а глаза Спаса налились кровью. Малышев хочет поправить иконку, вытаскивает булавку и видит, что она вся ржавая, будто год пролежала в земле, а ведь вчера еще была как новая.

Из соседней комнаты зовет Липатов. Малышев, пристроив за поясом нож, идет к тестю.

Липатов очень встревожен. Он вышагивает по комнате и рассуждает, что надо сходить в лес по дрова. В прихожей стоит теща и крестится на зеркало. Малышев понимает: Липатовы решили раньше времени забрать у него глаза, — и выхватывает нож. Тесть напряженно говорит:

— Если ты меня тронешь, наши с тобой рассчитаются...

Малышев вонзает нож тестю в живот. Тесть падает, но не умирает. Он только ругается матом. На Малышева сзади набрасывается теща. Малышев тычет за спину ножом, удар идет вскользь, по руке, теща сразу валится, но Малышев для надежности колет ее с десяток раз, теща тоже цепенеет и ругается. Заходит жена Марина. Увидев Малышева с ножом, она визжит, сразу превращается в собаку и бросается прочь. Ее лапы издают железный цокот, словно бежит не животное, а женщина на каблуках. Малышев понимает, что жена улизнула. Тесть и теща лежат и матерятся: «Малышев, е... твою мать!», и угрожают: «Все равно глаза заберем!».

Малышев окатывает говорящие трупы бензином и сваливает в подпол. Потом он берет канистру, поливает в доме, поджигает и выходит во двор. Утробно кричат мертвые тесть с тещей:

— Помогите! Пожар! — их пронзительные голоса сзывают окрестных ведьмаков на выручку.

Малышев кидается к сараю, где стоит охотничье ружье:

— Я вам покажу, как глаза воровать! — бормочет Малышев, набивая карманы патронами.

На зов мертвых Липатовых со всех сторон бежит нечисть с ведрами. У мужиков лица, как у тестя, а все бабы похожи на тещу.

Зарезанный тесть, чувствуя подмогу, призывно кричит из подпола:

— Тушите нас, тушите!

— Помогите! — вторит ему теща. — Мы в подполе! Сгораем!

Через калитку на Малышева выбегает колдун с ведром. Он плещет в лицо Малышеву, думая, что у того глаза из сажи. Малышев смеется: «У меня пока еще свои глаза, сволочь!» — и стреляет. Картечь отшвыривает колдуна. Второй ведьмак, увидев результат выстрела, бросает ведра и с воплями бежит прочь. Малышев тратит второй дробовый патрон, на спине ведьмака выступает кровь, он падает. Малышев подходит к лежащему на земле, переворачивает и видит, как у того меняется лицо с липатовского на собственное. Это сосед Липатова, татарин Габаев. Он громко просит:

— Андрюха, детей пожалей!

— Детей пожалею, — отвечает Малышев и бьет Габаева ножом, чтобы надежно обездвижить.

Уже полчаса Малышев держит оборону. Дом вовсю полыхает. Ведьмаки оробели и боятся соваться на выстрелы. Из подпола уже не слыхать Липатовых — сгорели.

Нечисть прячется за кустами. Малышев изредка палит на бегающие голоса. Он видит, как подъехала желтая с голубым машина, вылезает участковый с пистолетом в руке.

— Милиция, не подходи, ради Бога! — кричит Малышев. — Уезжай!

— Брось ружье, Малышев! — орет участковый. — Не стреляй!

Он приближается, Малышев на всякий случай переспрашивает:

— Ты кто?

— Раб Липатова! — скалится участковый.

— Тогда умри! — Малышев нажимает на спусковой крючок. Ружье грохает, милиционер падает лицом вперед, и Малышев закрепляет нечисть ножом. Подкатила «скорая помощь» и еще две милицейских машины.

Малышев палит дуплетом по «скорой», спрашивает:

— Я кого-нибудь убил?

— Нет, ранил! — отзывается мертвый милиционер. — Гад! Липатовых пожег!

У Малышева в стволах заклинивают отстрелянные гильзы. Пока Малышев выковыривает их, сзади подкрадываются милиционеры. Малышев загоняет в стволы патроны, но выстрелить не успевает. Его валят с ног, отнимают ружье и в ярости лупят сапогами по голове. Малышев слышит голоса:

— Хватит, хватит! Глаза повредите!

К лицу Малышева тянутся цепкие руки, и свет навсегда меркнет.

Автор: Евгеника

Началось всё в 2000 году. Я попала в страшную аварию — из четверых, кто находился в машине, выжила только я, отделалась легким сотрясением мозга. Вот тут и начались странности: я абсолютно не помнила, кто были те люди, которые находились со мной в машине, как я в ней оказалась и что я делала на другом конце города, где до этого я была всего пару раз, и то проездом.

Случай этот стал постепенно забываться: я была молодой и решила не заморачиваться, убедив себя, что в машине я оказалась совершенно случайно (скажу сразу, что я не пью и не употребляю наркотики). Но через какое-то время я поняла, что с моей памятью что-то не так. В разговорах с родственниками и друзьями стали обнажаться нестыковки. Например, я точно знаю, что я уезжала и прожила год в Краснодаре, а мать и сестра говорят, что я была там всего три месяца. Когда умирал мой отец,я была в командировке, а сестра говорит, что мы вместе везли его на «скорой» в больницу. Спрашиваю подругу, как дела у нашего знакомого и у его брата-близнеца — а она смотрит на меня, как на идиотку, и утверждает, что он один в семье. Встречаю знакомую женщину, интересуюсь, как здоровье её собаки, и опять недоуменный взгляд: собака здорова, а я прекрасно помню, что ее кавказцу ампутировали переднюю лапу — было очень жалко смотреть, как красивый сильный пес нелепо прыгает по двору. И таких случаев много — причем я помню все ярко во всех подробностях. Но спорить бессмысленно: все утверждают другое.

Конечно, все это можно списать на травму головы, но есть кое-что еще. У меня на предплечье достаточно большой шрам — откуда он, я не знаю, а родственники не помнят. Когда я решила сделать татуировку, мастер сказал, глядя на шрам, что такие следы остаются, когда наколки выводят кислотой. То есть, получается, шрам есть, а татуировку никто не помнит.

Это касается и учебы. В школе я изучала английский — судя по аттестату, знала на отлично, а сейчас не дотяну даже до первого класса. Имею диплом бухгалтера-экономиста, но для меня это темный лес — зато у меня неслабые познания в медицине, по крайней мере, в теории. Понятия не имею, откуда я знаю названия инструментов и прекрасно знаю строение внутренних органов.

Мама говорит, что до 14 лет я профессионально занималась танцами. Можно было бы поверить, растяжка у меня до сих пор хорошая — но абсолютно отсутствует слух. Был четвёртый разряд по шахматам — а теперь я только и знаю, как ходят фигуры. И таких вот нестыковок много — все не напишешь. Я уже и не стараюсь спорить, а если понимаю, что говорю что-то не то, то перевожу в шутку, чтобы не сочли за сумасшедшую. Мне просто интересно знать, что со мной происходит, связано ли это с аварией — и какие сюрпризы мне еще преподнесет моя память.

огда я, продирая глаза и почёсывая задницу под трусами, открыл дверь, на пороге стоял Коля.

— Бли-ин, ты чего в такую рань?

— Так десять часов уже, — Коля неловко стащил с носа очки и протёр их подолом рубашки, после чего снова водрузил на положенное место.

— Суббота, Коля! Нормальные люди... А, да ладно. Заходи. Случилось чего? Тебя последнее время не видать совсем, — стоя перед зеркалом в прихожей, я оттянул нижнее веко и уставился на мелкую сетку вен, покрывающую белок. Да, хорошо вчера посидели.

Коля стащил растоптанные кроссовки, и мы пошли на кухню. Я щёлкнул кнопкой чайника и, склонившись над горой посуды в раковине, стал умываться. Коля сел на край табуретки, щелчком отправил в полёт заблудившегося на столе таракана и сказал:

— Вообще-то да. Случилось. Я тебе хочу одну штуку рассказать, закачаешься. Только сначала... — он вытащил из кармана плеер и, размотав наушники, протянул их мне. — На, послушай.

— Что там? — я запихал в уши «вакуумные» затычки, а Коля нажал на плеере кнопку.

Сначала было только едва слышное шипение. Затем звук стал нарастать — это был просто какой-то ритмический шум, а не музыка, как я ожидал. Что-то типа пульсаций, постепенно ускоряющихся, причём в правом ухе гудело медленно, низко, как гудит трансформатор в сырую погоду, а в левом пиликало, как какая-нибудь китайская детская игрушка с рынка. Некоторое время назад, вспомнил я, были популярны в интернете такие «цифровые наркотики» — очередное кидалово. Я для интереса скачал с торрентов пак и послушал парочку, где-то в самой глубине души ещё немного надеясь: ну а вдруг сработает? Не сработало, конечно, но звуки были похожие. Звук в наушниках тем временем стих, и я вытащил затычки.

— Ну и что это было? — я воззрился на друга.

— Расскажи, что слышал? — в его глазах за толстыми стёклами светилось любопытство.

— Ну, звук такой, волнами. Пульсирует. На двух частотах. В чём прикол? Типа, — я припомнил, что писали про это в сети, — звук имитирует волны, которые излучает мозг?

— Да не-е, — он махнул рукой. — Никаких бинауральных волн. Это всё херня, тут совсем другое. Хотя... я с начала рассказывать буду, длинная история. Чайку заваришь?

Я заглянул в жестяную банку.

— У меня только «Нескафе» остался, будешь?

— Давай.

Я сходил в комнату, накинул ту футболку, что казалась наиболее чистой, и натянул джинсы. На кухне Коля опорожнил переполненную пепельницу и устроился с ногами на жёстком угловом диване, коптя «Винстоном». Наспех настрогав бутербродов из чего было (в холодильнике нашёлся сервелат и заветренный сыр), я сел на освободившуюся табуретку и поставил на скатерть чашки с кофе. Затем посмотрел на Николая.

Он был какой-то не такой. То есть, конечно, он всегда был слегка не от мира сего, ещё со школы: железячник, программист, червь книжный... На последнее прозвище он обижался, зато ему нравилось, если его называли нердом. Неплохой парень, в общем говоря. С ним хоть поговорить всегда есть о чём. Никто из нас никогда этого вслух не произносил, но мы были, что называется, друзьями.

А сегодня он был ещё более странный, чем всегда. Лицо каменное, речь... отрывистая, хотя вообще-то он тот ещё мямля. Волосы взлохмаченные. И глаза какие-то... не такие, короче.

Я тоже закурил, и он стал рассказывать.

Рассказывал он свою дикую историю долго, пускаясь в подробности, голосом почти механическим. Курил одну сигарету за другой. А мне первая же обожгла пальцы, потому что я про неё почти сразу забыл. Не верить или не принимать всерьёз его слова совершенно не получалось. И чем дальше он говорил, тем сильнее меня одолевала жуть. Вдобавок от его рассказа (да и от вчерашней попойки) начала кружиться голова. Я смотрел на него, слушал и изредка машинально отхлёбывал свой остывший кофе.

Я не знаю, кто будет читать этот файл. Но знаю, зачем пишу. Моего друга, Николая Олеговича Пикулина, одна тысяча девятьсот восемьдесят шестого года рождения, надо остановить. Во что бы то ни стало. Я хотел бы пересказать его историю целиком, но на это у меня уже нет времени, мысли путаются. Я напишу кратко. Должен успеть. Остальное додумайте сами.

Эта история началась полгода назад, когда Коля приобрёл на «Амазоне» у какого-то американца очередную игрушку. Вся его небольшая съёмная квартира была уставлена игрушками, моделями, фигурками, ещё чёрт-те чем. По стенам стояли стеллажи с дисками, мангой и книгами. На стене, поверх советско-хрущевского ковра висело дорогущее стимпанк-ружьё, а на антресолях хранилась коллекция футуристических бластеров. Я уже говорил, что он был нердом.

В этот раз он за пару виртуальных баксов купил с доставкой пластмассовый бластер, или излучатель, или как там его. Короче, футуристического вида хреновина MADE IN CHINA, работающая на батарейках, умеющая мигать лампочками сквозь прозрачные участки корпуса и издавать звуки «пиу-пиу». У меня был похожий в детстве. Да у всех такой был, наверное.

На коробке с Колюшиным приобретением, довольно помятой, крупными буквами значилось: «MIND ERASER 3000», а стоила игрушка довольно дорого для такой бросовый ерунды, потому что к ней прилагалась легенда. Предыдущий владелец клялся и божился, что если из этой штуки выстрелить в человека, то он сойдёт с ума. Да-да. Только пользоваться бластером всё равно нельзя, потому что стреляющий тоже рехнётся, как и все остальные в радиусе десяти метров.

Нет, Коля не был идиотом. Он не поверил. Но он любил хорошие истории, а переизбыток прочтённой и просмотренной научной фантастики давал о себе знать. Поэтому, получив на почте «Mind Eraser», он стал его «исследовать».

Да, это оказалась обыкновенная, дешёвая пластиковая игрушка. Сделана она была, правда, не в Китае: на крышке отсека для батареек стояло клеймо с надписью «Фабрика» без указания страны-производителя. Вторая странность заключалась в микросхеме размером с почтовую марку, к которой шли из рук вон плохо припаянные проводки от батареек — раскрутив корпус, Коля внимательно её осмотрел... и ничего не понял.

Я должен обратить ваше внимание: если он, отличник электротехнического факультета, на сдаче диплома которого стоя аплодировала вся коллегия, не смог разобраться в устройстве детской игрушки — это очень, очень странно. Но вы, наверное, уже поняли, что вся эта история... Чёрт, как же кружится голова. Мутит. Я буду лаконичен. Должен записать быстро.

Коля снова собрал бластер и решил провести серию испытаний. Следующие месяцы он посвятил экспериментам. Жертвами его становились в основном кошки. А также несколько собак, крысы, мыши, хомяки, аквариумные рыбки, тараканы и паук-птицеед. И, как я теперь подозреваю, кто-нибудь из соседей или живущих в углу его двора у теплотрассы бомжей. На всех них он испытывал действие бластера. И проклятая штуковина работала в точности так, как говорил продавший её человек.

Сначала он просто стрелял в живность из игрушки, зажмурившись и заткнув берушами уши. Позднее он вычислил, что мигающие в «стволе» светодиоды не дают никакого эффекта, что действие вообще не направленное, а поражающий эффект оказывает издаваемый звук. Он вынул микросхему и крошечный динамик и поместил их в другой корпус. Из своей ванной комнаты он оборудовал что-то вроде студии звукозаписи, обив стены поглощающими звук панелями и разместив под потолком коробочку с микросхемой. Включалась она дистанционно.

Какой звук издаёт маленький динамик, Коля так и не узнал. Естественно. Он ловил кошек на улицах, подманивая их кусочками колбасы. Стал постоянным клиентом всех окрестных зоомагов. Он самозабвенно экспериментировал, а у глухой задней стены его пятиэтажки росло замаскированное под клумбу кладбище жертв эксперимента. Человек увлекающийся, он с головой отдался своему новому хобби: понять принцип действия загадочной микросхемы, которая работать просто не могла. Не должна была. Но работала, да ещё как!

Он стал одержим.

Парень постепенно осунулся, в глазах появился нездоровый блеск, а под ними — тёмные мешки. Такое, в общем-то, уже случалось, когда он всерьёз залипал на какую-нибудь игру. На четвёртый месяц экспериментов его бросила Наташка. Она была неплохой девчонкой, Коля влюбился в неё ещё на первом курсе и к шестому сумел-таки добиться взаимности. Но иметь в парнях такого маньяка, как мой друг, оказалось для неё слишком тяжёлым испытанием. Да, чёрт возьми, и я прекрасно её понимаю! В общем, закатив последнюю истерику понуро молчавшему Николаю, она хлопнула дверью и ушла.

Больше ничто не отвлекало его от исследований.

Вы хотите знать, что случалось с животными, услышавшими сигнал? Они спятили, все до единого. Кошки, мышки, рыбки. Сошли с ума. Рехнулись. Совершенно обезумели. Кто-то после этого подыхал сам, некоторых приходилось душить или усыплять. Нашему гению уже было всё равно. На насекомых импульс не действовал. Коля объяснял мне что-то про ганглии. Про перенаправление нейронных связей. Не помню. Слишком сложно, а мне всё труднее соображать и формулировать. Проще говоря, раз услышанный, адский звук менял что-то в голове животного. Не мгновенно — это как бы распространялось по всему мозгу из того центра, который отвечает за слух, от нейрона к нейрону, что-то в нём переключая. Не вирус, не опухоль, скорее программа.

Каждая тварь сошла с ума на свой лад. Животные погибали, откусывая себе лапы и отрывая хвосты, разбивая головы об стены. Рыбки бились о гальку в аквариуме. Кошки дико выли, а многие, наоборот, впадали в ступор и отказывались есть. Другие ходили с пустыми глазами по квартире, шатаясь, натыкаясь на стены и предметы, гадя под себя. Как-то раз кошка заживо сожрала другую, причём последняя мурчала и жмурилась от удовольствия, пока не умерла.

Слушая, как сидящий напротив человек со спокойным, даже каким-то ожесточённым лицом описывает мне всё то, что он сделал, я буквально физически ощущал, как седеют мои волосы. Сколько было этих животных?

Понимаете, я думал, что хорошо его знаю.

Ха-ха.

И вот каким-то образом перепаяв ведущие к динамику проводки, он сумел переключить аудиовыход микросхемки на входной каскад звуковой карты навороченного компьютера, центра его маленькой личной Вселенной. Сколько часов машинного времени, сколько труда воспалённого мозга ушло на декодирование сигнала, я не представляю. Но Коля — парень неглупый, совсем неглупый. И очень упорный. Он получил сигнал в чистом виде. Набор импульсов, частот и длин волн. Он не был звукорежиссёром, зато был математиком — и этого хватило с лихвой. Он понял принцип действия. Полученный «сигнал безумия» (на самом-то деле очень простой, по его словам) он разложил на составляющие, сделал стереоскопическим, усилил, очистил от посторонних шумов, что давала некачественно спаянная схема «Майнд Ирэйзера 3000», закольцевал. И перегнал в MP3.

Эксперименты продолжились.

Вы ведь уже всё поняли? Надеюсь. Потому что мне всё труднее печатать. Я всё чаще забываю, как выглядит нужная мне буква. Мозг человека... Он гораздо больше. Чем у собаки даже. И процесс «нейрокристаллизации», как назвал его мой друг, идёт гораздо дольше. Это слово я сумел набрать только с пятого раза.

К концу его рассказа чуть побаливавшую с похмелья голову разрывала на части мигрень. В некоторые моменты я словно отключался, забывая что за человек сидит напротив с таким холодным изучающим взглядом. Иногда я не понимаю где нахожусь. Пару раз мне начинало казаться словно я куда то лечу или падаю потом очертания предметов снова проступали перед глазами. вот только часть названий этих предметов я совсем забыл а попытки вспомнить были мучительны. В левом ухе не прекращался пронзительный писк. Мне было всё хуже и хуже. С каждой минутой. Картинка плывёт у меня перед глазами и какие то мушки мушки. Долго печатать не смогу. Мне страшно. Мне очень очень очень страшно. Кажется я обмочился.

что со мной будет? я стану слабоумным дебилом? или пооткусываю себе все пальцы весело хохоча? вырву глаза как в ужастиках? прыгну из окна?

я мог бы биться башкой о стены собственно я пытался отчаяние ужас кажется процесс уже не остановить но остановить можно его обязательно нужно мне уже поздно рыпатся хочется вскочит закричат бежат бежат проч отсуда далико прочь от падступаюшего безумия и этих грязных вонючих теней облипляющих со всех сторон но куда я побегу в больницу? ха ха можно можно убижать из сваего дома даже из города сваево но из сваево черепа не убежишь от себя не скроешься как ни рвись бесполезно я заперт тут хаха заперт в темноте с чудовишем которое жрет мои мозги заперт заперт

што такое страх перед безумием? вы представляете што это такое? я не хочу пишу это а клавиши ускользают из под палцев и палзут грязные тени застилая сознание не знаю, как ишо это описать я не хочу нужно боротся я пытался решат в уме задачки но сейчас не могу ни одной придумат нетошто решить повторяю алфавит от конца к началу нужно сопротивляца должно помоч думат! думат!!! пишу это и понимаю што плачу как дифчонка какже без меня мама теперь што ей делат с сыном дебилом в каляске по парку возить? лушше бы я просто умер буду печатат пака смагу вы далжны знат должны панят я нихачу схадит сума как фсе эти кощки

а знаетешто он сказал мне хаха когда я спрасил зачем? што говорю я один из твоих икспримэнтоф? проста так другу дал послушат блиа свою запис, ди джей иобаный? Нееет гаварит непроста наташа ушла отменя гаварит а вет ты знал как я ее лублю и што говорю причом здес я зашто ты самной эта зделал свиня убица мраз хаха гварит хаха ана ушла ктибе и язнаю вы трахалис зачем ей книжный чэрв ана прекрасна ана багиня ей нужен курутой как ты ана ушла ктебе коля брызгаит слуной а ты говориш мне штоты другдруг это правда онправда тоист она да ка мне хаха хахаха гворю прасти коля нинада так коля разссарапал сибе вес лоб бию пагалавэ непамагет плачу плачу он зказал я сука и заэто вот имне вот ей он пазвнил дал паслушат это нийрокрист неирокри сделал тоже самаэ а я сука а я нихачу

хачудуматьно всиозабваю слова забыват веши пжалстаненадо незнать как сказал штосука я и што все штовсем датпослушат радио интирнэт што всеитак идиоты хуже нибудит хаха он зказал хаха многамногараз а галава тяжеле нипнимаю зобыл какзавут ево миня его остановит ая сука сука это сабака это помню сука сабака и я сука тогда я собака вотхарашшо нададумат надаписать и думат хаха я собака гав я собака гав он зказал ноташа бластер и я собака все сайдут хочица спат харашо сссабака сссабаки гварят гав я гав я гав гав

гав

Так уж вышло, что в нашем подмосковном посёлке я оказался на год-два младше всех, с кем мог дружить, поэтому июнь 2005 года оказался одним из самых скучных месяцев моей жизни. Вернее, мог бы оказаться, кабы не один странный случай. Чертовски странный.

В нескольких километрах от моего дома раскинулся пустырь, на котором, наверное, уже лет семь медленно погружались в землю руины снесённой то ли гостиницы, то ли больницы сталинских времён. Я честно не знаю, что там произошло — какая-то мутная юридическая история с примесью криминала. Сейчас на этом месте, кстати, стоит оздоровительный лагерь, куда меня едва ли пустят. В общем, остались от здания рожки да ножки, всё мало-мальски ценное оттуда давно вывезли или растащили позднее, так что особой популярностью это место не пользовалось. Впрочем, совсем заброшенным тоже не было — на замшелых бетонных блоках периодически появлялись новые надписи, а кругом валялись пустые бутылки и окурки урожая каждого прошедшего года. Слоняясь без дела, я время от времени навещал эту локацию и вскоре уже мог безошибочно указать каждый хоть чем-то примечательный кирпичик.

Где-то на третьей неделе каникул, однако, мне удалось обнаружить нечто новое. Бродя по этому кладбищу камней после ночного ливня, я случайно обратил внимание на угол одного из кусков стены. Под своим весом он опустился почти на полметра вниз, оказавшись посередине широкой ямы. По логике, там должна была образоваться огроменная лужа — но её не было! Вся вода утекла куда-то вниз.

В тот момент я сообразил, что подвал снесённой постройки вполне мог уцелеть — строили раньше на века. Обрадовавшись хоть какому-то шансу разнообразить невыносимо скучные дни, я начал искать путь в таинственное подземелье. Это заняло ещё дней десять и потребовало неоправданно больших усилий, но в итоге у меня получилось раскопать насквозь ржавый люк, прикрывавший то место, где раньше проходила нормальная лестница.

Раздобыв кое-какое снаряжение и преодолев свой страх перед пауками, я отправился на разведку. В подвале было темно, сыро, промозгло и вообще совершенно отвратительно, но мне грела душу мысль о том, что я, простой школьник, первым иду туда, где со времён царя Гороха не ступал ни один человек. Фонарик едва разгонял вязкую смесь плесени, пыли и тумана, которая здесь заменяла атмосферу — однако я, ежеминутно протирая глаза, с упорством, достойным лучшего применения, продвигался всё дальше вглубь земной коры.

Примерно через двадцать с чем-то ступенек мои резиновые сапоги, наконец, радостно плюхнули об довольно глубокую лужу, ещё не ушедшую через трещинки в бетоне. К счастью, комары не успели облюбовать это место, зато кругом плавали сотни всяческих червей разной степени дохлости. Впрочем, к ним я относился равнодушно, поэтому, не теряя времени, приступил к разведке.

Подвал оказался довольно маленьким. Вернее, он состоял из множества отдельных комнат, в основном крепко запертых или заваленных горами хлама. Кругом были старые стулья, сваленные грудой сломанные табуреты, массивный запылённый комод, штабеля досок разных размеров и прочие малоинтересные вещи, практически сожранные гнилью. Подойдя к комоду как самому многообещающему месту, я принялся осматривать его ящики и шкафчики. Они оказались забиты невнятными остатками тряпок и пыльной стеклотарой, но, уже почти забросив поиски, я нашёл нечто более интересное — плотный пластиковый пакет с чем-то тёмным внутри.

Находка оказалась книжицей в мягком чёрном переплёте, наподобие ежедневника, без единой закорючки на обложке. В тусклом свете фонаря я принялся перелистывать чудом сохранившиеся страницы, и постепенно мой интерес сменился удивлением, а затем смутной тревогой. Все записи были сделаны обычными фиолетовыми чернилами, но мне не удалось разобрать ни единой буквы — они напоминали помесь арабской вязи и перевёрнутых вопросительных знаков, а некоторые вообще состояли из обычных вопросиков. Более того, отпечатанные строки имели такой же точно вид, хотя выглядели, ну, изготовленными на официальной фабрике. На многих страницах я также видел причудливые схемы — не чертежи, не графики, не рандомные почеркушки... Затрудняюсь их описать, уж простите меня. Положив нечитабельную книжку обратно в шкаф, я отправился дальше, тормошить закрытые двери.

Одной из первых оказался вход на лестницу, ведущую вниз. Сейчас я понимаю, как же мне тогда повезло обнаружить хороший коридор, а не какую-нибудь канализационную дырку, через которую пришлось бы лезть задницей вверх — но в то время я воспринял это, как само собой разумеющееся. Все двери в том подвале были оборудованы очень высокими порогами, поэтому вода не стекала дальше верхнего уровня, перенаправляясь, наверное, по дренажной системе. Короче говоря, путь мой продолжился в том направлении — нормальный воздух, сухость и любопытство единогласно указали, что мне лучше пойти именно туда, чем рыскать поверху.

Минус второй этаж действительно оказался весьма приятным местом, если не считать кромешной тьмы и кучи торчащих отовсюду углов. Не будучи особенно оригинальным, я принялся точно так же исследовать эти помещения... Однако буквально через пару минут что-то меня остановило и заставило внимательнее всмотреться в пятно фонарного света.

На полу лежал непонятный тёмный предмет. Я наклонился, чтобы рассмотреть его получше. Перчатка? Резиновая перчатка? Вполне может быть — если допустить, что она сделана на руку с двумя одинаковыми пальцами. Я затравленно огляделся.

Представьте, например, почти полутораметровой высоты мягкое кресло крестообразной формы, шириной в две ладони и изогнутое на манер воронки. Или другое, у которого четыре подлокотника, а сиденье находится прямо на полу. Или резной стол с кучей лакированных поверхностей, расположенных под самыми невообразимыми углами. Или округлые шкафчики, напоминающие пчелиные ульи и открывающиеся вертикально вниз.

Мебелью дело далеко не ограничилось — кругом валялись десятки предметов неведомого мне назначения или пугающе неправильного облика. Что-то вроде свитой спиралью деревянной курительной трубки с кучей выступов, похожих на зубы. Маленькая клетка со скелетом животного в виде колеса телеги — загнутый бубликом позвоночник, отходящие от него спицы и какая-то косточка по центру. Металлический инструмент вроде ножниц с тремя параллельными ручками. Карандаш, заточенный посередине. Целая коробка изношенных шляп, которые можно натянуть разве что на сливу, зато с парой рукавов. Пучок погрызенных стеклянных палочек. Очки, у которых левое стекло закреплено сбоку, а не направлено вперёд. Конверт с чёрной маркой и полустёртыми надписями, сделанный из квадратной двустворчатой раковины...

Возможно, это был склад существ с совершенно иной анатомией, или же просто причуда заказчика. В любом случае я был жутко напуган этим открытием и разыгравшимся воображением. Обстановка напоминала самый обычный подвал или старенький чердак, куда относят ставшие ненужными вещи, если их жалко выбрасывать, и пугала именно сочетанием дикой неестественности с зауряднейшим антуражем.

Наплевав на стремление разнообразить свою жизнь, я быстрым шагом направился к выходу, но второпях ошибся дверью.

Первым, во что я врезался, был расшатанный стул. Вполне человеческой конструкции и нормальной высоты, что поначалу смутило меня ещё сильнее — откуда бы ему взяться в этом царстве абсурда? Впрочем, я быстро успокоился, ухватившись за спасительную соломинку.

Стоп. По моей спине медленно побежали мурашки. У него не было ножек. Совсем. Я медленно обошёл его по кругу. С другой стороны всё-таки обнаружилась одна-единственная нога — та, что ближе к спинке, слева. Стул, однако, непостижимым образом не падал. Я осторожно толкнул его, и он с тихим скрежетом двинулся по грязному полу, как нормальная мебель, продолжая балансировать на одинокой угловой опоре. Пошарив под сиденьем, я не нашёл никаких замаскированных подставок или волшебных механизмов. Пустота — и ничего более.

Это оказалось для меня слишком круто. Я глубоко вдохнул и стремглав кинулся наверх, даже не удосужившись прихватить ничего в качестве трофея. Преодолев весь путь до поверхности за несколько секунд, я сел на ближайший кусок бетона, перевёл дух, с радостью посмотрел на обычную подмосковную природу, тоскливо пересчитал полученные за время этой недолгой вылазки синяки, после чего накрыл люк крышкой и тщательно замаскировал его. С тех пор я больше никогда туда не возвращался и хранил молчание о том, что видел.

А знаете, почему? В начале вылазки мой фонарик был стальным, а наружу я выбрался с пластмассовым.

Каждое лето в детстве я отдыхал в деревне. Семья у нас большая, а потому летом собиралось много детей. Мне было 6 лет, сестрам по 7, тете моей тоже 6 лет (ну так получилось, она даже младше меня на 3 месяца), и два брата — 16 и 5 лет. Ну, как годится детям — целый день играем то в мяч, то в догонялки, то в стрелялки. Весело было, дом большой, двор огромный, 5 сараев.

Как-то раз собрались мы компанией поиграть в прятки. Да придумали правило, что тот, кто ищет — ходит с завязанными глазами. Его раскручивали и запускали на поиски. Ну, самый старший решил подшутить надо мной: раскрутить меня в сарае, а самим выйти с него и следить в окно, как я безуспешно бегаю в темном помещении.

Помню, как долго-долго меня крутили, что чуть не укачало. Я досчитал до пяти, и в этот момент в сарае настала тишина. Ну, я с детским азартом давай уверенными, но медленными шажками продвигаться по помещению. Ребята стояли за окном и тихонько хихикали, глядя, как темная фигура шастает от стены к стене в поисках пустоты. Смех самого старшего прервал мой голос: «Игорь, я тебя нашел», — а младшенькие еще больше начали заливаться со смеха. Игорь задумался, так как просто так я эту фразу подать не мог, ибо в сарае никого не было (а сказать я это мог только после того, как нащупаю человека и угадаю кто это). Дальше я уверенным голосом сказал: «Машка и Дашка попались. Ну хоть бы отошли уже друг от друга, близняшки вы наши». «Ребята, ну так не интересно даже играть, что вы все рядом стоите в кучке. Игорь, Машка, Дашка, Андрюша, Ира — всех угадал!».

А вот дальше помню свой первый детский испуг. Я уже было хотел снять повязку, как нащупал еще кого-то, и еще, и еще и все стояли рядом. Игорь в этот момент в состоянии удивления приоткрыл дверь и выхватил меня с сарая, напугав этим всех детей. Он мне сказал спокойным голосом: «Молодец, всех нашел», — и отвел нас к нашим родителям. Помню только, что больше Игорь с нами не играл, он был крайне молчалив и пытался уходить от любых разговоров. Все оставшиеся дни он проводил рядом с родителями, не отходя от них ни на шаг. Семья Игоря уехала домой намного раньше, чем планировали. Единственное, что помню — это заплаканную маму Игоря и настороженного отца. Дед закрыл сарай на замок и не подпускал нас туда на пушечный выстрел.

Сейчас мне 22 года. Когда мы два года назад отмечали 30-летие моего старшего двоюродного брата, мы с ним как-то остались наедине. Стоит отметить, что все детство я знал Игорька, как активного мальчика, который всех вел за собой, сам устраивал нам веселья, был дружелюбным, добрым, крепким и уверенным в себе. На момент своих 30 лет Игорь почти не разговаривал, был одинок, не имел работы и переживал вечные стрессы. Он сам со мной начал разговор по поводу наших пряток и сказал, что, когда зашел в сарай, чтоб проверить, кого я там нашел — он наблюдал следующую картину: стою я по центру темного сарая, а передо мной стоит очень-очень много маленьких детей, причем все тянутся ко мне и хотят схватить, но что-то им мешает, лица у них тусклые, одежда рваная, а многие ползут ко мне на четвереньках. Он меня выхватил и первым же делом отправился к деду рассказать про ситуацию. После этой истории — дед его крепко ударил (хотя дедушка был очень добрым), сматерился на него и сказал, что с такими вещами не шутят. Дед повесил замок на сарай и осенью того же года спалил сарай дотла. Дедушка умер через пару дней от остановки сердца.

«Вы-то маленькие, ничего не понимали, и вам было весело забавиться в том дворе. А я видел сам все это своими глазами, я пережил нервный срыв, увидел бешенство нашего деда после моих слов и до сих пор боюсь, что эти дети придут за нами…» — сказал мне мой брат, после чего послал меня подальше и ушел со своего дома во время празднования его 30-летия.

А я ведь и в правду не думал ни о чем этом почти 15 лет. А вот последние два года никак не оставляют меня мысли по поводу того, что было бы со мной, не схвати меня тогда Игорь, какую тайну знал наш дед и что это были за дети? И я до сих пор благодарен Игорю за то, что меня спас.

Есть у нас в городе спальный райончик, называется «Бюджет», и там имеется остановка «Дом пенсии». Я сам не очень часто там бываю, т. к. незачем, да и живу я в противоположной части города, но несколько раз, конечно, мимо проезжал. Квартал унылый — в основном деревянные двухэтажки, которым давно пора под снос, какие-то частные дома с гнилыми заборами, асфальта, естественно, никакого, а ещё там какие-то зарубежные сектанты себе церковь в девяностые годы отгрохали (кстати, они до сих пор у нас есть, не знаю, кто к ним вообще ходит).

Так вот, есть городская легенда, касающаяся этой остановки «Дом пенсии». Говорят, в её окрестностях одно время (в промежутке примерно с 70-х до конца 80-х) часто видели очень странных людей. Там ходит всего один автобусный маршрут, поэтому тем, кто ждал по вечерам автобус, приходилось стоять подолгу. И вот люди на остановках видели, как мимо проходил, допустим, человек без обеих рук, со свисающими рукавами. Ну бывает, не повезло мужику, инвалидом стал — только вот в нашем городке (в то время, по крайней мере) никаких таких безруких инвалидов не было. Город-то не самый большой — его бы часто видели и кто-то бы узнал описание, но нет. Причём это был не единичный случай. Другой человек стоял осенним вечером на той улице, курил, а мимо проходит карлик с жутко перекошенным лицом, будто ему всю кожу на лице в одну сторону оттянули. Естественно, мужик перепугался, в последующие дни наводил справки, на весь город слушок пошёл — нет, не живёт у нас такой карлик, никто не в курсе.

А одна девушка видела там мужчину, у которого голова обгорела. Ну то есть в прямом смысле — свежеобгоревшая, волосы палёные, копоть, ожоги, а ему хоть бы что, идёт, руки в карманы, чуть ли не насвистывает. Девушка испугалась, обращаться к странному прохожему не стала, и тот просто мимо прошёл. Много подобных случаев было — видели и человека в два с половиной метра ростом, и женщину с такой страшной физиономией, что увидевший её человек бежать бросился, и полуголого жирдяя под 150 кило весом. И всё это в радиусе пары сот метров от одной остановки — больше нигде в городе эту кунсткамеру не замечали.

Ну и напоследок одна из самых жутких историй. Эту историю приписывают водителю маршрутки. Поехал на последний рейс вечером, автобус пуст, так как всего две остановки с конечки. С «Дома пенсии» никто не сел, но водитель всё равно там остановился — может, какие-то дела делал, пользуясь остановкой. Уже хотел тронуться, но тут в свет фар попала — точнее, вползла — какая-то девушка лет пятнадцати на вид. То есть она натурально ползла по дороге, как червяк, даже руки не использовала, хотя и руки, и ноги у неё были. Водитель охренел, а когда опомнился, выбежал к ней — подумал, может, плохо ей стало или парализовало её. Спрашивает девушку, мол, что с вами, а та смотрит на него и рот раззевает, мычит что-то бессвязное. А во рту НИ ОДНОГО ЗУБА — всё выбито или выдрано, и кровь течёт. Водитель совсем уже в ауте, нагнулся, хотел хотя бы помочь ей подняться для начала, и тут охренел уже полностью — вблизи оказалось, что это не девушка никакая, а мужчина. С короткими волосами, здоровенный, хотя пару секунд назад он точно видел девушку. Схватился человек за одежду водителя и давай тянуть к себе. Тот упёрся, а противник сильный, чуть не свалил его, и смеётся беззвучно своим ртом беззубым, и глаза совсем дикие. В общем, еле водитель отбился от него, да и то потому, что рубашка его порвалась, и часть осталась в руке у этого дево-мужика. Увидев, что мужчина опять превратился в молодую девушку с длинными светлыми волосами, водитель быстренько залез в автобус, дал задний и уехал на хорошей скорости. Не знаю, он эту историю потом милиции пересказывал или дома своим родственникам, но через неделю весь город знал о новом происшествии на «Бюджете».

Сейчас в том районе уже давно ничего не происходит — в начале 90-х вся чертовщина прекратилась. Но всё равно, как говорится, осадок остался, и городская легенда до сих пор в ходу. Меня-то лично ни за какие коврижки не затащишь на этот «Дом пенсии» в одиночку в тёмное время суток.

Это открытое письмо кому бы то ни было. Если вы хотите, вы можете его прочитать, но я не ожидаю понимания от случайного зрителя.

Адресовано Любой.

Здравствуй. Если ты еще не знаешь, меня зовут Кэмерон. Я полагаю, тебе это уже хорошо известно, учитывая, что ты уже многое знаешь обо мне. Однако я должен быть уверен в том, что в будущем не возникнет путаницы. Мне, честно говоря, не очень хочется делить свою будущую жизнь с тобой, но ты уже предельно ясно дала мне понять, что у меня нет выбора.

Любая. Так я буду тебя называть. Несмотря на то, что ты, скорее всего, знаешь мое имя с самого начала, я еще ни разу не слышал твоего. Я не проявляю неуважения, называя тебя «Любой», а всего лишь подбираю наиболее удачное описание твоему телу, замеченному мной благодаря редким проблескам, когда мне удается уловить его размер и форму, не соотносимые с чем-либо, что я встречал до этого.

Целью данного письма (в предположении, что ты захочешь или сможешь его прочитать) являются несколько простых просьб к тебе. Я надеюсь, что оно никоим образом тебя не оскорбит, поскольку это не входит в мои намерения. Взгляни на мои слова не как на требования, но как на желания каждого человеческого существа вроде меня, которые тому хочется воплотить в жизнь.

Этот список не упорядочен в порядке возрастания просьб по важности, т. к. я записывал их сразу, как только они приходили мне в голову. Спасибо тебе за уделенное мне время.

01) Пожалуйста, дай мне знать, если ты получила и/или прочитала это письмо. В случае, если ты получила корреспонденцию, но твое поведение никак не изменилось, я сочту это за нежелание выполнять мои просьбы.

02) Пожалуйста, поведай мне свое имя, если только оно не «неизвестно» или не может причинить мне вред или горе. Например, если твое имя убьет меня, лучше будет, если я его знать не буду. Если оно вызовет боль или кровотечение, тогда также лучше будет, если я его знать не буду. Если твое имя не может быть произнесено или не может быть произнесено до определенной даты вроде «конца света», возможно, нам удастся согласовать позывной? Мне было бы очень приятно, если бы я мог рассказать о тебе людям, не называя тебя «Любой» или «чем-то», или чем бы то ни было ещё.

03) Если тебе необходимо сгибать свои лицевые щупальца, если, конечно, это вообще твое лицо, пожалуйста, делай это так, чтобы не ввести человека в гипноз и/или транс. Я не утверждаю, что ты — причина перечисленных несчастий, но я обычно прихожу в сознание в самом разгаре ужасающих ситуаций. Судя по всему, я послужил причиной большинства этих ситуаций, и я был бы очень благодарен, если бы ты смогла пролить свет на дело.

04) Когда ты издаешь звуки, пожалуйста, не делай это в ночные часы. Желательно не издавай звуки после заката. Если тебе НУЖНО издавать звуки ночью, пожалуйста, делай это тише, и, пожалуйста, постарайся уменьшить количество слогов. Я понятия не имею, что ты говоришь, если ты вообще что-то говоришь, но я уверен, что ты можешь контролировать свой голос.

05) Пожалуйста, не корми грудью, пока я ем. Я уважаю твою личную жизнь, но я часто вижу твое отражение на различных поверхностях, даже если ты находишься в другой комнате. Опять же, я могу лишь выстраивать дикие предположения, и если ты на самом деле не кормишь грудью и/или эти полупрозрачные сущности не настоящие дети, прими мои извинения, хоть моя просьба все равно должна остаться. Меня не столько тошнит от самого акта, сколько от вида их внутренних органов.

06) Пожалуйста, расскажи или покажи мне, куда ты спрятала кота.

07) Когда я кладу что-то на прилавок или в стол, я хочу, чтобы оно осталось там. Соли и перцу не место в спальне, и мой будильник не поможет мне в подвале. Пусть я и благодарен тебе за выраженную заботу, когда ты воткнула его в розетку, но я все равно не могу услышать его оттуда.

08) Пожалуйста, постарайся не сбрасывать свою кожу в гостиной. Я предпочел бы, чтобы ты делала это снаружи, хоть я и полагаю, что ты не можешь повлиять на процесс, и это нечто вроде естественной части твоего существования. Вне дома есть большой задний двор с шестиметровым забором во все стороны. Ты можешь оставлять свои шкуры там, и никто тебя не побеспокоит, я гарантирую это.

09) Пожалуйста, не напевай песни через воздуховод, как только я выкидываю их из своей головы. То, что ты знаешь песни, о которых я думал, по меньшей мере, интересно само по себе, но если я перестаю о ней думать, это означает, что я хочу, чтобы она исчезла. Вдобавок, я начинаю волноваться, когда слышу мотив «Yummy, Yummy, Yummy, I've got love in my tummy», тихо доносящийся из вентиляционной шахты.

10) Не связывайся со мной, когда я работаю. Я понимаю, что тебе может что-то понадобиться, или если причина срочная, но звонки и электронные письма мне, пока я нахожусь в офисе, выходят за границы уважительного поведения. Более того, я ни слова не понимаю из того, что ты говоришь и/или печатаешь. Я получил твое письмо, тема которого состояла из архаичных пиктограмм, но «Google Translate» не понял, что к чему. По сути, я даже получил письмо от отдела жалоб «Google», в котором была написана единственная фраза «даже не пытайся» крошечными красными буквами. Возможно, тебе это что-нибудь говорит, в отличие от меня?

11) Мне надоело наступать на миниатюрные машины по всему дому, и мне надоело вычищать мелкие кровяные пятна от того, что осталось от пассажиров.

12) ЕСЛИ ТЫ СОБИРАЕШЬСЯ РАЗМЕЩАТЬ СТЕКЛЯННЫЕ СТАКАНЫ НА ЛЮБОЙ ДЕРЕВЯННОЙ ПОВЕРХНОСТИ В ДОМЕ, ПОЖАЛУЙСТА, ПОЛЬЗУЙСЯ ПОДСТАВКАМИ. Мне без разницы, что налито в них: вода, сок или подозрительная оранжевая слизь, которая пугается отбеливателя. Пользуйся подставками.

13) Пожалуйста, не включай горячую воду до того, как я принял свой утренний душ. Это особенно раздражает меня, потому что ты не пользуешься ей для чего бы то ни было. К тому же я буду признателен, если ты перестанешь одновременно включать все краны, т. к. мои счета за воду скоро достанут до неба.

14) Пожалуйста, выбери цвет, которого ты хочешь быть, и, пожалуйста, ОСТАВАЙСЯ этого цвета на протяжении по меньшей мере часа. Твое постоянное переключение от черного к фиолетовому, от фиолетового к зеленому, от зеленого обратно к черному порой дезориентирует, а когда ты создаешь совершенно новые цвета ближе к середине процесса, меня начинает тошнить.

15) Ты не член моей семьи. Пожалуйста, не появляйся на семейных фотографиях, и если можешь, пожалуйста, убери себя из тех, на которых ты уже присутствуешь. К слову, тебе лучше не обращаться так с бабушкой Берти, и я очень надеюсь, что ты не стала бы вести себя так же, если бы встретила её в реальной жизни.

16) Меня к тебе не влечет. Я человеческое существо, которое умеет наслаждаться компанией других человеческих существ. Никакое число «подарков» не заставит меня изменить свою точку зрения. Более того, я совсем недавно порвал с пятилетним периодом отношений и не принял бы такой же подход со стороны особи моего вида, не говоря уже о тебе. Проблема не в тебе, а во мне.

17) Все говорят мне о том, что у людей должны быть большие пальцы. У всех моих знакомых есть большие пальцы. Сколько бы я ни настаивал на обратном, они говорят мне, что у меня тоже есть большие пальцы. Я ни в чем тебя не обвиняю, но это похоже на что-то, в чем ты можешь быть замешана. Я всего лишь делаю вывод по твоему прошлому поведению и не держу на тебя обиды. Вполне вероятно, что я прав, и у меня их никогда не было.

18) Я не хочу, чтобы ты спала в моих ногах на кровати. Я даже не уверен, спишь ли ты, но что бы ты там ни делала, я абсолютно уверен, что делать это там не стоит. Я часто поднимаю уровень тепла в помещении лишь для того, чтобы проснуться утром с обливающимся потом телом, в то время как мои ступни и ноги ноют от холода. Я не преувеличиваю, доктор сказал мне, что ты отморозила мои ноги. Я не хочу приобрести смертельные заболевания. Пожалуйста, найди другое место, где бы ты могла обустроиться на ночь.

19) Когда я смотрю телевидение, мне хотелось бы, чтобы ты перестала переключать каналы. Да, телешоу могут быть интересными. Да, мне в некоторой степени нравится наблюдать за соседским домом на экране. Тем не менее, мне не нравится, что переключение канала или выключение телевизора может стереть их с лица земли. Люди начнут беспокоиться, и рано или поздно я буду единственным, кто останется в живых с района. Из-за этого подозрение падет прямо на меня, а ты вообще думала о том, что будет с тобой, если меня заберут? Поверь, я наиболее любезный сожитель, которого ты сможешь найти.

20) Ты не президент. Ты не Элвис. Ты не Брэд Питт, Анджелина Джоли, Ганди, Джордж Вашингтон или Мартин Лютер Кинг. ТЫ НЕ КРИСТОФЕР УОКЕН, И ЭТО ПУГАЕТ МЕНЯ НА СОВЕРШЕННО ИНОМ УРОВНЕ. Мы оба знаем это, так что, пожалуйста, перестань пытаться.

21) В этом доме мы ходим по полу. Не по потолку или стенам. Ты можешь думать, что не оставляешь за собой следов, но следы ты оставляешь. Мне также кажется немного неприятным и отвлекающим то, что ты следуешь за каждым моим шагом над моей головой. Слюни или то, что я считаю слюнями, не улучшают ситуацию.

22) Не носи мою одежду. Мне надоело находить вещи растянутыми или измельченными, и обнаружение твоих маленьких «сувениров» в моих карманах может вывести из себя. Если тебе нужна одежда, ты можешь сделать её из своей старой кожи. Я не понимаю, зачем ты ее бережешь, если не для дальнейшего применения.

23) Держись подальше от моих профилей на электронной почте и социальных сетях. Не создавай аккаунты в соцсетях с моим именем и фотографией. Я не против, чтобы ты научилась пользоваться этими технологиями, но меня не радует перспектива привлечения людей в мой дом под моим именем и личиной. Вдобавок,если ты хочешь общения, тебе не поможет выкрикивание «УУЛУУУУ-ГАААААА... УУЛУУУУ-ГAAAAAAAAAA» на них.

24) Не кидай вещи в меня. Ничего. Никогда. Я знаю, каков будет твой ответ на это, но я повторюсь — ничего. Даже подушки и плюшевых животных. Инструменты и тарелки не исключение. Я тебе не мусорное ведро, и мне не нравится, когда я просыпаюсь, покрытый мусором соседей.

25) Наконец, самый важный пункт: мне не нравится и никогда не нравилась наша игра в мусорную охоту. Я знаю, что ты вкладываешь много времени и усилий в эту игру, и места, где ты прячешь «вещи», очень изобретательны, но я больше не хочу участвовать в этом. В первый раз, когда ты сделала это без предупреждения, я был уверен, что быстро умру без основных органов. То, что я был всё ещё жив после нескольких минут, немного успокоило меня. Да, это было очень мило с твоей стороны, когда ты дала мне первую подсказку с указанием места, где была спрятана моя печень, но, несмотря на это, я считаю игру жестокой. Я настоятельно прошу тебя прекратить данную форму развлечения.

В общем-то, это всё, Любая. Я и правда надеюсь, что я не ранил твои чувства, и надеюсь, что мое предположение о том, что у тебя есть чувства, не обидело тебя. По правде сказать, я могу свыкнуться с твоим пребыванием в моем доме. Все не так плохо. Например, серебряные самородки, что ты производишь, оказываются очень полезными, когда приходит время оплачивать счета. Впрочем, как я уже сказал, если бы счет за воду был чуть ниже, у нас было бы больше денег на руках и больше приятных вещей.

Я надеюсь, что нам удастся хотя бы частично решить некоторые из этих проблем. Если тебе удастся связаться со мной каким-либо способом, я был бы рад обсудить возможные пути их решения с тобой.

Спасибо тебе за уделенное мне время.

С уважением, Кэмерон.

P. S. Если ты не можешь выполнить условия ни одного из пунктов, я ПО МЕНЬШЕЙ МЕРЕ был бы рад возвращению кота.

Автор: Маркел Максимов

1

Впервые я встретился с Моджи на третью по счету ночь в новой квартире. Мы с Машей были в таком восторге, когда увидели эту трёшку, что тут же заключили договор о покупке. Да, я не идиот, и потому сразу же спросил, почему она стоит даже меньше, чем моя однокомнатная, которую мы продали ради этой сделки. И когда агент по недвижимости объяснил мне, что один из владельцев покончил с собой, я не был удивлен.

Но квартира была шикарна, этого не отнять. Я человек не суеверный, в отличие от Маши, а потому про самоубийство и некое существо, якобы появляющееся по ночам и пугающее новых жильцов, ничего ей не сказал. И сейчас жалею об этом.

Она отговорила бы меня покупать эту квартиру, и ничего из того, что произошло с нами позже, не случилось бы. Но откуда я мог знать?

Кстати, Моджи — это не человек. Моджи — это то самое существо, которое и снизило цену квартиры до предельно низких цифр. Если говорить понятным языком, то Моджи — это домовой.

Шуршание, раздавшееся со стороны кухни, разбудило меня в тот же миг. Маша лежала рядом, спиной ко мне, и, следовательно, источником звуков быть не могла. Я прислушался и вскоре понял, что шуршание более чем реально, а не часть моего сновидения. Некто был на нашей кухне. По звукам мне показалось, что этот некто чистит лук. Я ошибся. Но ненамного.

Включив свет, который сильно резанул глаза, я стал осматривать кухню, готовясь врезать проникшему в квартиру незваному гостю по башке гитарой. Ничего другого под рукой не оказалось, но я был уверен, что гитары будет предостаточно.

Вот только бить никого не пришлось. Если на кухне кто-то и хозяйничал, то он уже смылся. Хотел бы я знать, кто это был и как ушел, но пока я точно знал одно — завтра утром обязательно поменяю замки.

Лишь после этой мысли я впервые начал испытывать страх. Дело было в том, что замки я поменял уже сегодня, сразу после покупки, пока Маша раскладывала здесь все по местам и наводила в квартире порядок, превращая безжизненное логово в уютное семейное гнездышко.

Помнится, по коже в тот миг пробежали мурашки, но я легко смог убедить себя в том, что здесь был вовсе не человек, а, скажем, крыса или мышь. Вот только из-за шелухи, разбросанной по полу, я долго не мог уснуть. Она была не от лука, как мне показалось по звуку, а от чеснока. А едят ли крысы и мыши чеснок? И как они достали его из шкафа?

2

Я не верю в Рай и Ад, в Бога, в леших, русалок, вампиров и домовых, но всю субботу я провел в Интернете, читая о различных призраках и домах, в которых произошло самоубийство. Информация была самая разная, и особо мне приглянулась страничка, на которой предлагалось ходить по квартире с горсткой конфет, бросать их в углы и читать какое-то глупое нескладное четверостишие.

Короче, я послал к чертям всю эту дребедень и просто установил на кухне камеры с функцией ночной съемки. Я мог поверить во все, что угодно, когда садился смотреть запись. Я предполагал кучу всевозможных вариантов. Но когда воспроизведение началось, мне моментально стало так холодно, что захотелось обнять самого себя и потирать плечи согревающими движениями. Волоски на шее сзади встали дыбом, будто наэлектризованные.

Из тени, словно она была какой-то дырой, вылезло нечто. Лохматое, обросшее животное, но ходящее на двух лапах. Это нечто доставало мне максимум до колена. Оно шустро направилось к шкафу, где лежали картошка, лук и чеснок. Выбор существа пал на последнее. Оно взяло две головки и принялось очищать их от шелухи, забрасывая очищенные зубчики в свою пасть.

Я не моргал.

Руки немного дрожали, но я знал, что делать.

3

Я остался верен прочтенным в детстве рассказам. Они учили, что вся нечисть боится серебра. Вроде бы относилось это только к оборотням, но я был просто уверен, что и на эту хрень, проживающую в моем доме — если только у меня не едет крыша, — сработает.

По образованию я инженер. Работаю с чертежами домов, проектами особняков и со всем тем, что приносит деньги, но раньше я занимался и конструированием всяких механизмов. Я даже запатентовал пару своих вещичек, но вы их уже не найдете на рынке — разве что улучшенные версии. Меня облапошила крупная корпорация, съевшая на подобном собаку, и оставила ни с чем.

Именно поэтому я и забросил конструирование, но навыки остались. Их не пропьешь, не раздаришь и не растеряешь. Они всегда при мне, а потому уже к вечеру ловушка, представляющая собой весьма неплохую клетку, была готова. Работала она по принципу мышеловки, но только не убивала пойманное существо, а накрывала клеткой сверху. Размер я сделал небольшой, ориентируясь на видеозаписи. А в заключении нанес на прутья серебряное опыление.

— Милый, что ты делаешь? — спросила Маша, возникшая в кладовой так внезапно, что заставила меня подпрыгнуть.

— Боже, Маш, я чуть не обосрался!

— Андрей, что происходит? — Она, кажется, проигнорировала мой испуг... или, напротив, предала ему слишком большое значение.

Я сглотнул.

— Милая, — я перевел взгляд на... «домоволовку», на которую только что нанес серебряное опыление, и внезапно осознал, каким глупым покажется любое объяснение.

Короче, я рассказал ей правду.

— Я так и знала! — верещала она, бегая по квартире и собирая вещи. — Знала, что с этой квартирой что-то не так! Знала! Почему я снова закрыла глаза на всю таинственность?! Почему?!

— Милая, — я повторил это слово раз в четырнадцатый за последние пять минут, и четырнадцатый раз был прерван.

— Не надо сейчас этого «милая», Андрей! Не надо! В нашей квартире живет чертов призрак, а ты пытаешься меня успокоить?! — Она тыкала пальцем куда-то в сторону туалета, и мой взгляд лениво проследовал туда, затем вновь вернулся к ней.

— Во-первых, он не призрак, а всего лишь домовенок.

— Всего лишь?! — Она усмехнулась, хотя была готова разрыдаться, и всплеснула руками.

— А во-вторых, он живет на кухне, а не в сортире.

Кажется, именно после этого она взорвалась и принялась говорить все, что думает. Причем очень громко. Однако через десять минут мы оба лежали под одеялом совершенно голые.

— Что будем делать? — спросила она уже более спокойным голосом.

— Ну... я поймаю его, и всего делов.

— А что потом? Бросишь клетку с моста?

— Такая мысль мне в голову не приходила, — я вдруг осознал, что плана дальше поимки этого существа у меня не было. — Да. Я и впрямь утоплю его, бросив с моста.

Ночью я не спал. Маша тоже хотела разделить со мной триумф от пойманной нечисти, но, видимо, усталость и нервное напряжение взяли над ней верх, и она тихо засопела.

Как раз в этот момент ловушка захлопнулась.

4

С раскрытым ртом я смотрел на существо, метавшееся по клетке. При свете лампочки он выглядел как мохнатый черный пес, но только научившийся прямохождению. Прикасаясь к прутьям, он издавал громкие крики боли, нечеловеческие, но все же очень на них похожие. Он скалился, обнажая острые треугольные зубы. Они были словно бритвы, вшитые в бесформенную огромную пасть. А вскоре два маленьких красных глаза уставились прямо на меня.

Я вздрогнул и упал на задницу, запнувшись о собственную ногу, но продолжал смотреть в две красные точки.

— Если человек отпустить Моджи — Моджи служить ему вечно. Человек стать хозяином Моджи, потому что он спасти его жизнь! — вдруг выпалило существо писклявым и одновременно каким-то металлическим, ржавым голосом.

— Моджи? — переспросил я. На тот момент ничего умнее я придумать просто не смог.

— Моджи — так зовут Моджи, и Моджи быть верным. Моджи до самой смерти служить его хозяйке, но она умерла, и Моджи теперь одиноко!

Знаете, я люблю компьютерные игры. Нет, серьезно — мне уже почти тридцать, у меня нет детей, я не женат, потому что свадьба назначена лишь на лето, и я играю в игры. Так вот, есть такие, где после фразы неигрового персонажа тебе предлагается выбор, который ты совершишь за главного героя. Выпустить Моджи? Или все же не изменять плану?

Если бы это была игра, и существо убило бы главного героя после того, как он вытащил его из клетки, я бы мог начать заново, загрузить последнее сохранение и тому подобное... Вот только в жизни выбор у тебя всего один. Никаких сохранений, никаких перезагрузок и возвращений к контрольным точкам. Я сидел на полу, чувствуя, что уже родил целую кладку кирпичей, и не мог решить, как теперь быть.

Мне было жалко это существо, но я боялся, что оно может причинить вред. С другой стороны... Если бы оно хотело убить меня, то сделало бы это раньше. Хотя кому я вру? Все это — доводы, которые я тупо привожу в свое оправдание. Тогда я вовсе не думал об этом. Я был ослеплен. Ослеплен возможностью обладания существом, которого просто не могло существовать. Оно не поддавалось объяснениям. По крайней мере, научным.

Я поднял клетку.

5

Моджи не обманул. Он действительно стал называть меня своим хозяином и даже спросил, не хочу ли я чего-нибудь. В шутку я ответил, что не отказался бы от миллиона долларов, после чего, усмехаясь, убрал клетку в кладовку и отправился спать. Встреча с неизведанным будоражила, и я не мог до конца поверить в то, что она была правдой.

Маша проснулась, когда я лег в кровать.

— Я проспала? — Она резко подпрыгнула.

— Нет-нет. Никакого домового нет. Это всего лишь крыса, — солгал я и сделал вид, что засыпаю. Ложь была съедена ей тут же, и она, счастливая, подлезла ко мне, прижимаясь всем телом, чтобы было теплее.

— Ты что, наелся чеснока? — спросила она, и я раскрыл глаза.

— Нет, а что?

— Так воняет чесноком. Ты же знаешь, что я терпеть его не могу!

Я совершенно ничего не чувствовал, но вскоре услышал небольшой шорох. Он раздался из-под кровати. Осознание того, кто именно источал запах чеснока, пришло сразу же. Так я обзавелся паранормальным псом по кличке Моджи.

Кстати, у него с псом было и еще кое-что общее. Собаки, если забыть их выгулять, оставляют тебе под входной дверью небольшой сюрприз. Моджи сделал то же самое. Вот только если какой-нибудь Шарик оставил бы какашку, то мой пес оставил большую черную сумку.

Когда я расстегивал ее молнию, руки дрожали. Я знал, что увижу в ней, и это меня пугало. Впервые я был рад, что Маша спит до обеда, а не просыпается вместе со мной, потому что даже я со своей богатой фантазией не смог бы объяснить, где наша домашняя крыса достала за одну ночь миллион долларов США.

6

На работу я поехал с сумкой, решив оставить ее в машине. Дома такие деньги спрятать было нельзя. Пот струился со лба, меня переполняли самые разные эмоции. Во-первых, я не понимал, зачем еду на работу, если могу каждый раз просить денег у домового, а во-вторых, меня интересовало, где эти деньги были добыты. Если явились из воздуха или какой-нибудь параллельной реальности, то почему в сумке? Разве они не могли выстроиться на кухонном столе пирамидкой? Почему сумка? И что я вообще могу просить у Моджи? Он исполнит любое желание?

Вытерев лицо рукой, я крепче вжался в руль, лихорадочно соображая, какую силу смог получить в свое распоряжение. Никогда еще на работу я не приходил с такой широченной идиотской улыбкой на лице.

— Неужто кому-то утром обломилось? — издевательски спросила Вика.

— Жаль, что тебе уже не обломится никогда, — подтрунил я ее, — разве что на дискотеке, где свет будет приглушен настолько, что парни просто не разглядят твоей физиономии.

— Ха. Ха, — вычеканила она, заценив шутку. — Сегодня последний день, когда ты представляешь Шарапову проект. Вот после презентации и посмеемся.

У меня внутри все опустилось. Твою мать! Проект! Я так был занят домовым, что совершенно забыл о сроках проекта!

— Кстати, этот парень еще должен быть в стельку пьяным, — ответил я, сделав вид, что с проектом у меня все в полном ажуре. — Ибо твоя красота даже в ночи может довести до истерики.

Вообще, издеваться над ней было глупо. Да, никто на нее не смотрел, но вовсе не из-за внешности. Формы у нее были весьма неплохими, как и лицо. Но все это она тщательно скрывала под нелепыми очками и мешковатыми офисными одеждами. Волосы всегда были собраны в пучок, а про косметику и духи она не слышала ровным счетом ничего. А еще я был уверен на сто процентов, что все свободное время она проводила дома, занимаясь работой.

— Андрей?

— Да, Борис Степанович? — Я прикусил верхнюю губу, прекрасно осознавая, что сейчас будет.

— Твой проект?

Я на некоторое время застыл. Мысль о том, что нужно ответить, пришла в тот же миг, когда я встретился взглядом с улыбающейся Викой.

— Я подумал… Молчанова же защищает свой проект завтра. Вот и я принесу свой завтра. Составлю ей, так сказать, конкуренцию.

Вика улыбнулась, прикусив ручку. Молчанова — это именно она, кстати. И, кажется, она восхищалась моей находчивостью.

— Что ж, хорошая идея! — вдруг выпалил Шарапов. — Тогда завтра я жду ваши проекты.

7

Сидя за кухонным столом, я тупо пялился на чистый лист ватмана и вертел в руке карандаш.

— Это нереально, — проговорил я и бросил бесполезный предмет на лист. — Она работала над проектом всю неделю, а у меня есть всего одна ночь. Будь ты проклята, Молчанова!

Я не знаю, как в фильмах всякие колдуньи призывают своих фамильяров, но мой, по-видимому, призывается ударом головы об стол, ведь именно после этого незамысловатого действа Моджи объявился в углу комнаты, чем чуть не довел меня до первого в жизни инфаркта.

— Моджи может помочь? — спросил он, на что я усмехнулся.

— Если только Моджи имеет образование архитектора и сможет за ночь нарисовать чертеж офигенного особняка, который сравнится с тем, что нарисовала Молчанова, или даже переплюнет его.

Чертенок некоторое время молчал, а потом произнес:

— Хозяину нужно поспать. Моджи поможет.

Я словно выиграл в лотерею. По крайней мере, именно такое было тогда ощущение.

— Если действительно не подведешь, я куплю тебе столько чеснока, что он тебе осточертеет!

— Моджи всегда будет любить чеснок. — Кажется, метафору он не понял. — Но Моджи все равно поможет.

— Андрюш? Ты разговариваешь сам с собой? — Маша появилась в дверном проеме, глядя на меня и улыбаясь. Моджи в комнате не было.

И он не солгал. Наутро, когда я зашел на кухню, на листах ватмана был нарисован проект особняка. Он был выполнен настолько правильно и креативно, что я в очередной раз не смог сдержать рот закрытым.

— Моджи, спасибо! — взвизгнул я, но ответа не последовало. Видимо, Моджи появляется только ночью.

8

Шарапов принял мой проект «на ура». Абсолютно все, кроме Молчановой — ясное дело, — аплодировали мне. А вот сама Вика покусывала ручку, не сводя с чертежей взгляда.

— Какой красивый бассейн, — вдруг проговорила она голосом ворчливой старухи. — Как же тебе в голову пришла мысль придать ему такую удивительную форму?.. Нестандартную, я бы сказала.

Улыбаясь, я уставился на чертеж. На кой черт Моджи решил сделать бассейн в виде песочных часов, если смотреть сверху, я не понимал, но какое это могло иметь значение?

— Ты завидуешь, что ли, Молчанова?

— Мне просто интересно, Куликов, — сказала она как-то очень мрачно, — как именно ты смог украсть мой проект?

Моя улыбка испарилась так быстро, будто ее и не было там с самого начала.

— В смысле? — Я сглотнул.

— Это мой проект. С начала и до конца. Это какой-то прикол?

Она встала и сняла крышку со своего тубуса, после чего вынула листы ватмана. Проект сходился с моим точь-в-точь.

— Ты прикалываешься, — произнес я, не веря своим глазам.

— Будешь и дальше ломать комедию?

Я шмыгнул носом и посмотрел в ее глаза, прятавшиеся за толстыми линзами.

— Я ничего не крал, — проговорил я, прекрасно понимая, что сейчас внимание всего офиса, в том числе и Шарапова, устремлено на нас.

— То есть украла я?

— Вероятно.

Тут начальник не выдержал и вскочил с места.

— Так! Или один из вас вор, причем весьма наглый и глупый, либо у вас чертовски точно сошлись мысли! У гениев они сходятся.

— У дураков тоже, — добавил я.

— Андрей, будь добр! — Он махнул рукой, чем заставил меня заткнуться. — У вас есть доказательства того, что чертеж был сделан раньше? Фотографии или...

— У меня, Борис Степанович, — резко произнесла Вика. — Я все чертежи сделала еще и на компьютере. Позавчера.

— Ну да, время-то больше девать некуда, — не смог удержаться я.

— Завтра я принесу файлы. Там есть дата их создания. Или у тебя они тоже есть в компьютерном виде? — Кажется, в своих мыслях она уже победила.

Но у нее не было того, что было у меня. Не было сверхъестественного существа, способного даже миллион долларов за ночь нарыть.

Ночью я объяснил Моджи ситуацию, и он пообещал, что все будет сделано. Счастливый, я поплелся в постель.

9

Никакого диска я не обнаружил. Я даже потратил на его поиски все утро, пока не начал опаздывать. Моджи не оставил мне ничего, но зато слопал весь купленный чеснок. Все три килограмма!!!

В то утро, пока моя машина стояла в пробке, я впервые за эти дни вспомнил о миллионе долларов. Чего я вообще парюсь из-за этой работы?! Ну уволят меня — и что с того? У меня есть Моджи и есть миллион! Если попрошу, он притащит и миллиард!

Короче говоря, на работу я явился в полной боевой готовности. Я даже улыбнулся Вике, которая махала мне диском с записанным проектом.

Когда мы явились в кабинет начальника, я упал на стул и приготовился к увольнению. Вика, улыбаясь, подала диск Шарапову. Просмотрев файлы, он перевел глаза на Молчанову.

— Это самая ранняя запись, верно? — спросил он, хотя я не понимал, к чему это вообще.

— Ну да. В любом случае, более ранняя, чем у Куликова.

Я усмехнулся. А вот дальнейшее слегка меня удивило.

— Как раз нет. Проект Андрея, который он мне прислал утром, был создан и изменен в последний раз уже шесть дней назад.

У нас с Викой глаза расширились от удивления, а затем мы с ней переглянулись. Я успел, конечно, сделать важный вид, так как понял, кто отправил файл и каким образом.

«Магия, детка!» — хотелось мне крикнуть и станцевать победный танец, но ситуация не позволяла. Зато я сделал это после того, как покинул кабинет. Я издевался над Викой, пока она собирала свои вещи.

Странно, но мне было совершенно ее не жаль. Она сидела занозой в моей заднице все те четыре года, что мы работали в одной компании. Мы вместе пробивали себе путь наверх, оказавшись так близко к креслу начальника, насколько это вообще возможно. Теперь нас отделял от него лишь уход Степаныча.

— Тебе должно быть стыдно, Молчанова, — произнес Шарапов.

— Это невозможно, Борис Степанович! Я сама рисовала проект! Сама! — она закричала так, что я прикрылся тетрадкой на тот случай, если в меня полетит ручка, которую она грызла каждый день.

— Ты уволена, — вынес он приговор, и Молчанова покинула кабинет.

Я молча смотрел ей вслед до тех самых пор, пока шеф не обратил на меня свое внимание.

— Поздравляю, место твое, — он протянул мне свою пятерню, и я с улыбкой ее пожал. Именно тогда я уловил запах, что исходил от него.

— Вы тоже любите чеснок? — улыбнувшись, спросил я, и шеф улыбнулся мне в ответ, а затем произнес то, отчего я был повергнут в шок и в очередной раз застыл на месте.

— Моджи любить чеснок, — он сказал это с таким глупым выражением и широкой улыбкой, что мог бы испугать любого, кто увидел бы ее на его лице.

— М... Что? Моджи? Это ты?! Значит, ты ничего не отсылал Шарапову?

— Моджи не может отсылать несуществующие файлы, но Моджи может превращаться в других людей.

Мой рот растянулся в улыбке. Веселый, я отправился делиться своей радостью с Викой. Она чуть не расплакалась, пока смотрела на мой победный танец, но смогла сдержать порыв и покинуть компанию достойно. Больше я никогда ее не видел, хотя мне и пришлось еще раз разговаривать с ней. По телефону. И ситуацию, в которой я оказался после того разговора, я не пожелал бы даже ей.

10

Все изменилось в одно мгновение.

Никто не обратил внимания на то, что Шарапова не было ни в четверг, ни в пятницу. Даже мне было плевать, ведь в эти два дня я возглавлял компанию от его лица. Я удачно справлялся и мог бы заменять его и дальше, вот только в субботу весь мой мир встал с ног на голову.

Маша проснулась невероятно рано для себя и включила телевизор. Я насыпал в две глубокие тарелки кукурузные хлопья и залил их молоком. И вместе с ними же оцепенел, уставившись в экран телевизора.

Молодая дикторша говорила о найденном в автомобиле теле. По ее словам убийца угрожал жертве, заставляя заехать в лес. Там он и сделал с ним нечто, в чем до сих пор не разобрались судмедэксперты. Убитый был словно высушен. Дикторша сравнила это с жертвами вампиров из современных кинофильмов, но только никаких следов укусов не было. А затем она назвала имя.

Я раскрыл рот, и тарелки понеслись вниз, вырвавшись из моих рук. Я даже не почувствовал, как молоко попадает на босые ноги.

— Вчера я видела у тебя сумку в машине, — вдруг произнесла Маша, не оборачиваясь. — Там тот самый миллион, верно?

— Тот самый?

— Я не пересчитывала, но почти уверена, что об этих деньгах говорили в позавчерашних новостях.

— Что... говорили?

Мое сердце громко стучало в груди, словно хотело выпрыгнуть из нее.

— Ограбление. У мецената, который приготовил деньги для пожертвования в детские дома, пропал один из трех миллионов. Они были упакованы в три одинаковые сумки. Две показали в новостях.

— Невозможно, — прошептал я, пытаясь найти какое-то оправдание тому, что украденные деньги делали у меня в машине. Но это было глупо.

— Не бойся, я никому ничего не расскажу, — тихо сказала она. — Даже если полиция тебя все-таки найдет, я буду говорить, что ни о чем не знаю.

Я не мог понять, радоваться мне этому или нет. Все в голове перемешалось. Но затем она встала и посмотрела на меня. Прямо в глаза. Так серьезно, как не смотрела никогда.

— Но быть с тобой я больше не могу.

Я не стал ее держать. Не сегодня. Я все расскажу ей завтра утром, когда сделаю то, что должен был сделать неделю назад. На этот раз я решил, что ее идея уехать жить обратно к маме — неплохая. Все равно ночью я буду избавляться от улик и от очень большой проблемы в виде лохматого домового, исполняющего мои желания не самым честным способом. Кажется, он выбирал наихудшие из всех возможных вариантов.

Вечером я установил ловушку вновь.

11

— Хозяин! Хозяин! Моджи снова попал в клетку! — кричал домовой на всю квартиру, и хозяин уже шел по направлению к нему. Я молча приблизился к клетке и, повесив замок, поднял ее и сунул в большой черный пакет. Я игнорировал все крики и мольбы о пощаде, как и о том, что он служил мне так преданно, как мог.

Заговорил я с ним только тогда, когда вынул клетку из пакета и поставил ее на перила моста. Под нами журчала вода, а в лицо дул прохладный влажный ветер. Пахло сыростью... и скорбью.

— Моджи хороший! — крикнул он, прервав все мои размышления.

— Ты убил моего начальника?

Домовой смотрел мне в глаза очень жалостливо, но вряд ли осознавая свою вину.

— Иначе было никак! — наконец произнес он. — Чтобы стать другим человеком, Моджи должен убить его! Это был последний шанс для хозяина Моджи!

Я сглотнул.

Внезапно вспомнилось произведение Тургенева. Почему я сейчас ощущал себя Герасимом? Я ведь не немой, да и Моджи никак не безобидная Му-Му. Все равно на глаза навернулись слезы. Я не плакал с детства. И даже когда читал сцену утопления маленькой собачки, не проронил ни слезинки. А тут...

— Хозяин? — произнес Моджи, а после этого понесся вместе с клеткой вниз — в ледяные воды журчащей реки. Он громко кричал. По крайней мере, до тех пор, пока клетка не ушла под воду. А ушла она туда почти сразу же.

12

Когда раздался телефонный звонок, я уже спал. Деньги я увез и положил прямо у входа в детский дом, для которого и было это пожертвование, а затем сразу отправился домой. Приняв душ, долго ворочался в кровати и наконец уснул.

Кажется, ворочаться придется вновь...

— Да? — произнес я, не раскрывая глаз. Хорошо, что я кладу свой телефон на прикроватной тумбочке.

— Что ты делал на мосту, Куликов? — Голос Вики был настолько узнаваем, что я просто не мог его спутать ни с каким другим.

— Молчанова, ты что, следила за мной? Если так сильно хотела посмотреть на меня голого...

— То, что я сейчас скажу тебе, вряд ли вызовет очередную шуточку, — вдруг как-то резко оборвала меня она. — Моджи все мне рассказал.

Я подпрыгнул. Сев в кровати и моментально проснувшись, я уставился в темноту перед собой, трясясь от страха.

— Вика! Ты не понимаешь, что он такое! Вика, ты должна...

— О нет, дорогой, я все прекрасно поняла! — Ее голос пугал меня даже больше, чем перспектива столкнуться с Моджи вновь, когда он будет играть на другой стороне.

— Вика...

— Андрей! — Она засмеялась, и от смеха этого у меня волосы встали дыбом. — Моджи рассказал мне о твоей подружке. Он даже знает, где она живет. Как думаешь, ему потребуется много времени, чтобы высосать ее так же, как он высосал Шарапова?

Я оделся так быстро, как не одеваются даже в армии. Умолять Молчанову смысла не было, а потому я решил все сделать самостоятельно. План приходилось придумывать на ходу, нужно было спешить.

Вдавливая педаль газа в пол, я пытался дозвониться до Маши, но она не отвечала. Я очень боялся, что Моджи уже добрался до нее, но все еще надеялся, что Вика не поступит так бесчеловечно. Я надеялся на лучшее.

А затем попытался затормозить на повороте, но тормоза не сработали. Совсем.

13

Больничный запах — один из самых характерных. Я понял, где нахожусь, еще до того, как раскрыл глаза. А когда раскрыл, не мог не обрадоваться увиденному — передо мной сидела Маша. Прямо на моей койке. Я заулыбался так широко, как мог себе позволить.

— Ма...

Договорить я не смог — резко возникший кашель вызвал волну оглушительной боли по всему телу. Кажется, у меня было сломано все, что способно сломаться.

— Маша, — прошептал я, глядя ей в глаза, — ты здесь.

Она улыбнулась мне.

— Конечно, я здесь. Мне позвонили сразу же, как только вытащили тебя из машины.
Я продолжал улыбаться, словно какой-нибудь идиот. В тот момент я был по-настоящему счастлив. А затем она приблизилась ко мне, чтобы обнять. Я с трепетом втягивал в себя запах ее волос и прижимался своей щекой к ее мягкой щечке.

— Я люблю тебя, — прошептала она.

И я перестал дышать.

Улыбка соскользнула с моего лица.

«Чтобы стать другим человеком, Моджи должен убить его!» — раздался голос в моей голове.

Мне показалось! Мне просто показалось!

Сглотнув, я сделал еще один вдох, и на глаза навернулись слезы.

От Маши разило чесноком.

Каждого из нас ищут, но когда найдут — неизвестно. У человека в этих прятках огромное преимущество, т. к. человеку не нужно искать, человек недосягаем 23 часа в сутки, но в небольшой промежуток с 3 часов 15 минут до 4 часов утра мы в огромной опасности. Да, они могут ИСКАТЬ вас и с наступлением темноты, и могут вас пугать. Но убить могут только в эти 45 минут. Старайтесь спать в это время, они не видят спящих, иначе вы превратитесь в GPS-маяк для них, они найдут рано или поздно. Им очень трудно добраться до нас, каждую ночь они проходят через чудовищные мучения, чтобы найти след, и очень злятся, если не находят. Это прозвучит параноидально, но после стука в дверь — лучше переехать. У них уйдут годы, чтобы найти вас снова, но чем ближе к вам они были — тем проще им выследить вас.

Самое главное — им нужно наше приглашение или разрешение. Но они пойдут на любые уловки, чтобы его получить. Никогда не открывайте двери просто так, всегда спрашивайте, кто там. Они вынуждены ответить или уйти до следующей ночи. Будьте бдительны даже днём, они будут стараться получить ваше разрешение, когда вы не ждёте. Ни в коем случае не открывайте дверь, если никого не видно в глазок — это самая плохая идея. Сохраняйте рассудок, не спешите открывать знакомым голосам при необычных обстоятельствах, если ваш друг находится в другом городе и вдруг как снег на голову стучит в дверь посреди ночи — не открывайте. Они хорошо имитируют голоса, но вы сразу поймёте. Их голоса похожи на запись, звучат не с той стороны двери, а гораздо ближе, похоже, что вы слушаете их в наушниках. Обращайте внимание на странные звуки. Чаще всего это звук колокольчиков или шелест листвы.

Большинство людей никогда не сталкивается с этим, а они в большинстве своём так и не успевают найти своих жертв. Если вы не сталкивались с подобным — очень хорошо, если же вы уже открывали им, говорили с ними, отказались им открыть — то они уже не отстанут. Что им нужно? Скорее всего убить, или забрать, в любом случае вы исчезнете, если они достанут вас. Я говорю «они», но у каждого человека свой единственный преследователь. Сохраняйте рассудок, зеркало напротив входной двери — отличный оберег, можно подложить железный нож под порог ( керамический не сработает), также держите нож под кроватью — никогда не оставляйте нож на столе на ночь. На них очень странно влияет техника и искусственный свет, они очень слабеют.

Если всё стало очень плохо — не паникуйте, не становитесь добычей. Их последнее средство — это ВНУШЕНИЕ. Выучите молитву, если вас не устраивают молитвы, выучите скороговорку или стишок. Очень важно уметь остановить ход своих мыслей, уметь абстрагироваться от всего, что происходит. Повторяйте текст, не давайте ход другим мыслям, тренируйтесь вообще не думать хоть какое-то время. Ночью включите все электрические приборы и свет, используйте энергосберегающие или светодиодные лампы (лампы накаливания быстро сгорают, взрываются, гаснут). Лучше всего, чтобы распределительный щиток был в зоне вашей доступности и внутри дома, очень хорошо, если вы установите автономную подачу электричества (хотя бы на 1 час), для этого можно использовать обычный ИБП и настольную лампу. Не используйте лампы «холодного» света, они бесполезны. Шансы того, что вас убьют при включенном свете, не очень высоки, но не следует полагаться на него слишком сильно. В любой момент вы можете остаться один на один в полной темноте. Окружающие люди будут крепко спать или ходить во сне, кошки и собаки не спасут вас, так что заведите ручную крысу, она очень чётко даст вам понять, когда они пришли, и не испытывает страха перед ними.

Ни в коем случае не пытайтесь скрыться от них в отелях, мотелях. В крайнем случае съёмные квартиры, важно, чтобы вы были хозяином помещения. В ванной небезопасно. Если вы прочитали это — у вас огромное преимущество, вы уже не добыча. Жаль, не знал этого раньше.

Простите, что вышла слишком длинная история. Я не писатель — записала, как смогла. Можете не верить, но я поверила.

Моя подруга год назад снимала со своим парнем комнату в общаге. Ругались почти каждый день. В один из таких дней, когда ее горе-жених поругался с ней и ушел пить к друзьям, подруга в час ночи сидела на общей кухне, размазывала слезы по щекам и курила. В кухню зашла соседка, имени которой никто не знал. Жила она уже год в этом общежитии, работала дворником и пила каждый вечер, когда все улягутся спать. Вот и тогда она зашла на кухню с бутылкой портвейна и, увидев мою подружку, под выпивку рассказала свою историю. Зачем? Ведь женщину никто не просил об этом. Подруга была в шоке от её рассказа, переспрашивала непонятные моменты, вслушивалась в каждое слово. Спать они пошли только часа в четыре утра.

------

В середине 90-х решила я создать свой строительный бизнес, благо образование позволяло. Открыла я свою фирму по установке окон, стеллажей, витражей из алюминиевого профиля. И дело пошло. Образовалась у меня бригада крепкая из молодых парней-монтажников, все ответственные и не пьющие. Сама я и план работ составляла, и на объекты ездила, и с заказчиками встречалась — короче, пахала по 12 часов в сутки. Заказы, а с ними и деньги, посыпались как из рога изобилия. Было мне тогда 35 лет. Детей, правда, не было, не получалось, да и муж… Муж мой был из разряда людей «где бы ни работать, лишь бы не работать». Трудился он на фирме кладовщиком. Обязанности его сводились к тому, чтобы с утра выдать материал на заказ, а к вечеру собрать материал на завтра. Но он и здесь не справлялся — то потеряет что-нибудь у себя на складе, то поломает.

Прошло пять лет. Фирма процветала вовсю. Я прекрасно понимала, что муж мой не работает — ленивый, безответственный. Деньги как пошли большие, он и рад их тратить, любил пообедать в ресторанах да одеться подороже, а работать не хотел совсем. То нога у него болит, то рука, то спина ломит. А прибыль от фирмы делили поровну, хоть он и 10% от этих денег не отрабатывал. Я просто стала его ненавидеть. Мало того, что он вечно от работы отлынивает, так еще и придя домой часов в девять вечера, я вставала к плите, хотя он приходил иногда и в три часа дня с работы. И как-то мне все это надоело, я и предложила развестись, отдать ему половину стоимости фирмы, машину и комнату в общежитии купить. Отказался. Через какое-то время опять предложила — опять отказался. Ну а когда предложила в третий раз, он встал подошел ко мне и как даст под дых! Я согнулась, дышать не могу, а он мне кулаком в бок ударил. Упала, лежу, ртом воздух хватаю. Он наклонился и шепчет зло:

— Что, захотела откупиться от меня? Мне тысячи подсунуть, а сама миллионы загребать? Еще раз про развод заговоришь — я тебе все мозги вышибу или прирежу.

Ой, как я тогда испугалась! Меня ведь за всю жизнь и пальцем никто не тронул. Расплакалась. Схватила ключи от машины и за порог. Села в машину, слезы текут — куда ехать, кому жаловаться? Родители мои умерли, еще когда 20 лет мне было, ни бабушек, ни дедушек не осталось. И вспомнила я про бабу Настю. Это моя двоюродная бабушка, которая жила в деревеньке за 40 километров от города. И была она ведьмой. Настоящей ведьмой, которую все в этой деревне боялись. Мне об этом рассказывала еще мама. С родителями мы навещали ее раз в год — продукты привозили, лекарства. После смерти родителей съездила я к ней как-то, но бабушка в дом меня не пустила, взяла сумки с гостинцами и сказала: «Езжай домой. И не приезжай, пока сама поймешь, когда надо приехать». Вот и настал этот момент, подумалось мне. Если честно, я тогда сомневалась, что жива еще баба Настя, ведь по моим подсчетам ей должно было быть лет 100 уже. Но единственная родная душа на всей земле.

Подъезжаю к ее дому, время уже часов 10 вечера, зима, мороз, и вижу — стоит у калитки баба Настя. Стоит, на клюку опирается, одета в какие-то лохмотья. Только я из машины вышла да поздороваться хотела, она мне грозно так:

— Слезы вытирай и дай мне вещь мужа, которая в машине у тебя есть.

Я на автомате полезла обратно в машину, порылась в бардачке и действительно нашла там серебряный портсигар мужа. Отдала его бабе Насте, она и говорит:

— Уезжай. Помогу тебе. Потом приедешь.

А через три дня муж пропал. Прихожу с работы, а его нет. До утра прождала, так и не пришел. Конечно, я написала заявление в милицию, искали его и объявления по телевизору и в газеты подавали. Нету и все. Главное, ни одного свидетеля не нашли, который бы видел, как он с работы уходил или из дома. Если честно, мне не верилось, что это баба Настя меня избавила от ненавистного муженька. Думала, что люди каждый день пропадают, мало ли. Совпало, наверное, что ли так.

Три года с тех пор прошло. Фирма процветает, денег куры не клюют. А женского счастья нет. Как-то, отъезжая от супермаркета, я почувствовала какой-то толчок сзади, вышла из машины и у видела на дороге сидячего парня. Он морщился и держался за ногу. Короче говоря, задела я его. Стала извиняться, предложила довести до травмпункта. В машине разговорились, оказалось, зовут его Сергей, 28 лет, сам он с деревни. Учится заочно и перебивается мелкими заработками. Понравился он мне. Предложила я ему работу у себя на фирме. И все. И началась любовь. Я так мужа своего не любила в начале наших отношений. А Сергей был такой милый, наивный какой-то, трогательный. А как он за мной ухаживал! То букет ромашек на столе моем оставит с запиской «Вы самая лучшая», то шоколадку в карман пальто подсунет и шепчет на ухо: «Чай в обед попьете». Стали мы встречаться, ну а потом и жить вместе. Любила я его так, что все равно мне было, что кто скажет. И казалось мне, что и он меня любит. Одела, обула, машину купила. Дура такая!

Где-то через год поехала я в командировку, ну и решила любимому сюрприз сделать — вернуться пораньше на день. Вернулась. Захожу в квартиру, а из гостиной звуки странные, дверь в комнату приоткрыла и вижу его на постели с девчонкой какой-то. И столько страсти было в его лице, столько желания, что все во мне в этот момент оборвалось. Стояла и смотрела. И столько ненависти было в душе, разочарования и… какой-то чудовищной по силе злобы. Я тихонько прикрыла дверь, взяла его кепку, с которой он не расставался, и поехала к бабе Насти. Все было как и в прошлый раз, только уже не плакала я, а ликовала. Хотелось мне, чтобы и он сгинул навсегда.

Через три дня Сергей пропал. Опять милиция, опять розыск. Как и в случае с мужем — ни свидетелей, ни очевидцев. В милиции стали намекать на странность с пропажами мужа и сожителя. Я плечами пожимала.

А через две недели Сергей нашелся. Он вышел к грибникам в лесу за 20 километров от города. Тощий, в одних трусах, весь в клещах и укусах от насекомых. Взгляд его блуждал, он не понимал, где находится. И только повторял, указывая рукой на лес: «Черти, черти». Врачи его проверили — в крови ни алкоголя, ни наркотиков, ни каких-либо психотропных веществ. Что говорить, он даже сигареты не курил. Поместили его в психбольницу, оплачивала я ему VIP-палату. Человек просто сошел с ума — он не мог отвечать на вопросы, да просто не мог говорить. Он забыл, как ходить в туалет, одеваться, умываться. Это был просто ходячий овощ, который даже ложкой не пользовался, а ел, руками размазывая еду по лицу. Жуткое зрелище. Конечно, милиция от меня отстала.

И тогда я поехала к бабе Насте. Опять она встретила меня возле калитки, не приглашая в дом. Спросила я про своего первого мужа, где он и что с ним. Засмеялась хрипло бабушка:

— Черти его рыбу ловить увели.

— Какие черти? Какую рыбу?

— Утоп он, что непонятного?

— Так зима была, декабрь месяц.

— А что, в зиму люди не тонут? Черти за ним пришли, к реке увели и утопили. Лежит сейчас на дне, рыбам на закуску. Почти ничего от него не осталась. Не бойся, не всплывет. За корягу зацепился, так и пролежит.

Мне от этих слов так страшно стало! А потом думаю, может, бабка-то сумасшедшая.

— А почему никто не видел, как он к реке шел?

— Как же! Видели! Много человек его видели. Даже как утоп видели. Только черти головы людям затуманили, они и забыли, что видели.

— А второй мой?

— В лес уволокли, лешему на потеху. Только крещеный он, вот и выжил. Разум его, правда, и душу забрали, а тело живо осталось.

В тот момент стало меня трясти. Ведь баба Настя знала все. Откуда?

— Ты поезжай домой, девка, да знай — помирать начну, тебе телеграмму соседка моя отправит, чтобы приехала, поняла?

Я закивала головой и постаралась побыстрей уехать. Прошло три месяца, и действительно, пришла телеграмма, что баба Настя при смерти, меня зовет. Не поехала я. Испугалась. С того момента, как она мне рассказала про мужа и Сергея, спать я больше не могла. То муж приснится в воде, то здоровый и улыбающийся Сергей. Ни снотворные не помогали, ни алкоголь, который стала употреблять почти каждый день. Через неделю новая телеграмма: «Умерла баба Настя». Скрепя сердце, поехала я в ту деревню, соседке много денег на похороны дала и, сославшись на дела, уехала.

Только вот после того все рухнуло. Образовались долги, заказов стало в разы меньше, парни мои, работяги, которые работали у меня уже почти десять лет, поуходили все. Один ногу поломал, у другого астма обнаружилась, у третьего еще что-нибудь. Людям платить зарплату стало нечем. Стала работать на долги просто. Бегала по городу с «высунутым языком» — искала заказчиков. Люди вроде согласятся, а в последний момент отказ. Ничего понять не могла. По вечерам рыдала в подушку и водку пила. А потом совсем разорилась. Бизнес пришлось продать за копейки. Все, все на долги продала! Теперь вот живу в комнате общежития, пью каждый день и жду смерти. А ведь мне только 49 лет. И зачем я тогда к бабке поехала? Ну и что, что муж такой был? Лентяй, но не заслужил он такой ужасной смерти. А Сергей? Ему сейчас 34 года, он до сих пор жив, правда, состояние у него не улучшилось, лежит в «палате милосердия», где вонь, грязь и где он никому не нужен. А ведь у него сейчас могли бы быть детки. Что я сделала? Что натворила?..

------

Женщина умерла спустя три месяца так же тихо, как и жила в своей комнатке. Остановка сердца. Хоронили ее за счет государства. На могилке бетонный столбик с номером могилы. Ни имени, ни фамилии. Ничего.

Бывают в жизни такие моменты, когда кажется, что все потеряно. Проблемы наваливаются мертвым грузом, душат тебя, кажется, будто весь мир восстал против тебя одного. Именно в вихре таких событий я и закрутился. Огромный долг, ссора с невестой за месяц до свадьбы, угроза суда за тяжкие телесные повреждения, нанесенные одному пьяному придурку, возможность попрощаться с карьерой юриста и многое другое. Черт, да в такой ситуации легче застрелиться, чем со всем справиться. Не буду кривить душой, такие мысли были. Но поступил я иначе. Я решил напиться: думал, проблемы станут казаться меньше. Наивный чукотский юноша, блин.

Стрелки часов показывали половину десятого.

Я сидел в баре и нажирался до свинского состояния за самым дальним угловым столиком. Владелец бара и бармен по совместительству, мужик преклонных лет — дядя Миша. Мы с ним старые приятели, он знал меня еще юнцом, в бомбере, камуфле и гриндерсах. Мы с парнями частенько заходили к нему попить пивка в то время. У дяди Миши было правило — если клиент не хочет поднять задницу и дойти до стойки за выпивкой или закуской — пошел к черту такой клиент, именно поэтому он не держал официанток. Но в этот вечер изменил своим правилам и сам подносил мне выпивку, так как знал о моем положении и искренне сочувствовал. Поднеся очередную порцию виски, он сел напротив:

— Малой, может, хватит тебе? Ты как за руль сядешь?

— Дядь Миш, лишение прав за пьянку — не самое страшное, — сказал я заплетающимся языком.

— Слушай, может, все не так страшно? Может, развеяться хочешь? Давай, в выходные на охоту сгоняем?

— Не, спасибо. Не до развлечений сейчас. — Язык уже почти не слушался, да и говорить ни с кем не хотелось.

— Ну, тогда крепись, малой, — дядя Миша еще раз хлопнул меня по плечу и своей косолапой походкой побрел за стойку. Несмотря на поздний час, бар был полон под завязку. Это место любили, несмотря на грубость и крутой нрав хозяина. Тут можно было не только выпить, но и хорошо поесть. Дебошей никогда не было, все чисто и аккуратно. Кому захочется связываться с барменом, в прошлом профессиональным боксером-тяжеловесом? Неудивительно, что заведение пользовалось популярностью. Тут можно было увидеть и офисных сотрудников, зашедших пропустить по кружечке после рабочего дня; и предпринимателей средней руки, потягивающих крепкие напитки; неформальную молодежь, накидывающуюся пивом; влюбленные парочки; алкашей, заливающих глаза с самого утра. В общем, публика была разномастная. Но персонаж, подсевший ко мне за столик, был очень колоритным. Высокий, худощавый мужчина, несмотря на лето одетый в длиннополый плащ, высокие сапоги, брюки странного покроя, и в широкой шляпе. Будто со сцены театра сошел, только пера на шляпе и шпаги на поясе не хватает.

— У вас не занято, молодой человек? — мягкий голос, какой очень часто бывает у психологов.

— Занято. — Буркнул я. Но незнакомца это нисколько не смутило, и он сел напротив меня.

— Мужик, я тебе сказал, занято. Свали отсюда. — Я посмотрел на него. Шляпа закрывала все лицо. Виднелась только острая бородка.

— Молодой человек, я вижу, у вас что-то случилось. Может, поделитесь? Вам легче станет, а я за рассказом вечер скоротаю.

И тут меня будто прорвало. Я рассказал незнакомцу все. Он внимательно слушал, иногда кивал, но не произносил ни единого слова. Когда я закончил рассказ, он постучал пальцами по столу и произнес:

— Хотите, я решу все Ваши проблемы?

— Прям все? Просто так? — алкоголь давно замутнил мое сознание.

— Ну, не просто так, конечно же…

— Душу, что ли, хочешь взамен? — засмеялся я. — Сделка с дьяволом?

— Молодой человек, неужели я похож на этого хамоватого, невоспитанного, грубого типа, воняющего серой?

— Ммм… нет. — Промычал я. — Так что тебе от меня надо?

— Я решу Ваши проблемы. А взамен… Я не прошу много, просто однажды я свяжусь с вами и о чем-то попрошу. А вы обещаете мне выполнить просьбу. А, может, и не свяжусь, и мы с вами больше никогда не увидимся.

— Если я не могу решить свои проблемы, а ты можешь, — мысли уже путались, — то чем я смогу тебе помочь?

— Я не знаю, понадобится мне Ваша помощь или нет, — отвечал незнакомец. — Ну так что, Вы согласны?

— Согласен! — рявкнул я. Своей вежливостью и мягким убаюкивающим голосом этот тип начинал меня злить.

— Прекрасно! А теперь спать! — после этих слов я упал на стол и заснул. Разбудил меня дядя Миша.

— Малой, ты чего? Ты чего?

— Аааа… это ты… — протянул я пьяным голосом.

— Так, все понятно. Домой ты сегодня не едешь.

Дядя Миша вытащил меня из-за столика, отвел в свой кабинет, где я благополучно проспал на диване до самого утра. Утром, проснувшись с жуткой головной болью, я вспомнил незнакомца и начал расспрашивать дядю Мишу о нем. Но он обслуживал клиентов и ничего не видел, а я списал все это на алкогольный сон и желание разделаться со своими проблемами. А затем пошла череда случайностей: внезапно мое дело закрывают в виду того, что кто-то сознался в том, что сделал на самом деле я, мой кредитор в считанные дни «сгорает» от рака, невеста мирится со мной, карьера идет в гору и многое другое. Прошло два года, я женился, все было прекрасно. И вот, в одну не очень прекрасную ночь я внезапно проснулся. Жена мирно спала рядом. Я вышел на балкон и закурил. Резкий порыв ветра кинул к моим ногам небольшой лист бумаги. Я нагнулся и увидел, что это конверт. Конверт необычный, сделанный из красивой бумаги, заклеенный сургучной печатью. Я с любопытством поднял его, покрутил в руках, пожал плечами и открыл.

Внутри был лист пергаментной бумаги, по которому бежали строчки букв. Докурив, я зашел на кухню, включил свет и посмотрел на пергамент:

«Здравствуйте, молодой человек! Мне требуется ваша помощь в одном деле. Я, как и обещал, уладил все Ваши проблемы, пришло время Вам выполнять свои обязанности. Я очень надеюсь на Ваше благоразумие и понимание. За инструкциями придите на площадь, к памятнику маршалу Жукову. Там вы получите следующие письмо».

Ничего не понимая, я убрал письмо в ящик и пошел спать. Жена что-то пробормотала во сне, но не проснулась. Утром я поначалу решил, что мне все приснилось, но письмо в ящике доказало обратное. Я пробормотал что-то о том, что не собираюсь выполнять чьи-то глупые указания, и стал заниматься привычными делами: поехал в свой офис, проверил документацию, вернулся домой и напрочь забыл обо всем. На следующий день я почувствовал легкое недомогание, закинулся антибиотиками и вроде бы стал чувствовать себя лучше. С каждым днем мне становилось все хуже. За неделю из взрослого здорового мужика я превратился в кусок умирающего мяса.

Огромная температура стала постоянной спутницей, блевать кровью стало привычно. А этот кашель… О да, куда же без него… А еще это бульканье в легких, воспаленные глаза, кровоточащие десны и множество других «приятных» вещей. Врачи лишь разводили руками, удивляясь, как я еще жив. Они говорили, что я должен был скончаться от гноя, скопившегося в легких, от температуры. Да почти любой из моих синдромов мог убить, но я оставался жить. На девятый день этой чудовищной пытки я не выдержал.

— Я согласен! Согласен на все, мать твою! — заорал я в потолок. А в следующую минуту мне стало легче. Еще через десять минут я уснул. Проспал сутки, а очнулся совершенно здоровым. Жена была счастлива, врачи поражены, но я был мрачен. На следующий день я поехал к злополучному памятнику Жукову. И, как в плохом кино, ветер снова швырнул мне в лицо конверт, точную копию первого. Недолго думая, я открыл его и прочел письмо:

«Я рад, что благоразумие победило. Я не могу сказать, что Ваша задача проста, но что поделать. Уговор дороже денег. Так вот, сегодня ночью Вы должны поехать на старое городское кладбище. Настоятельно рекомендую Вам прибыть туда в 22:00. Возьмите с собой нож и лопату. Дальнейшие инструкции получите на месте».

Прочитав письмо, я грустно усмехнулся. Ну да, глупо было думать, что этот человек попросит меня ему сигарет привезти. Хотя, человек ли? В десять часов вечера подъехал к старому кладбищу. Заглушив мотор и оставив машину в двадцати метрах от входа, я подошел к воротам. Промозглый осенний ветер, казалось, продувал насквозь. Да еще этот проклятый моросящий дождик. Даже не дождик, а мерзкая водяная пыль. На поясе висел нож, на плече покоилась штыковая лопата. Все в точности, как указано в письме.

— Ну, и что мне делать дальше? — пробормотал я.

«Я рад, что Вы пришли, — прозвучал в моей голове уже забытый голос. Мягкий и спокойный. — Идите в восточную часть кладбища, увидите расколотый дуб. Третья могила от него. Выдвигайтесь».

Негромко выматерившись, я двинулся вглубь погоста. Кресты, надгробия, склепы создавали гнетущее впечатление. На кладбище не было такого сильного ветра, мешали деревья. Хоть что-то радует. Сбоку раздался шорох. Я вздрогнул, резко развернулся и увидел обычную кладбищенскую дворнягу. Псинка подозрительно смотрела на меня. Я сунул руку в карман, там как раз завалялась шоколадная конфета. Конфета была развернута и брошена собаке. Дворняга проглотила ее, благодарно гавкнула и скрылась среди надгробий и крестов.

«Пожалуйста, не отвлекайтесь!» — раздался голос в голове.

— Да иду… — буркнул я себе под нос. Вот уже показался дуб, а вот и нужная могила. Я зашел за ограду. — Ну что? Что дальше?

«Копайте, молодой человек. Потом напоите тело своей кровью. Немного, без фанатизма, пожалуйста. После этого достаньте тело и идите к машине и получите дальнейшие инструкции».

— Чего?! Да пошел ты к чертовой бабушке, чтобы черти твою жопу… — договорить я не успел. Меня бросило в жар, подкосились ноги, в глазах помутнело, голова и все тело отозвались болью.

«Копайте, пожалуйста». — В голосе появилась настойчивость.

И я начал копать. Рядом с могилой росла горка земли, и вот лопата ударилась о крышку гроба. Поддев ее лопатой, я оторвал гвозди и отбросил крышку. В нос ударил мерзкий запах разложения, и в свете луны я увидел полусгнившее тело девушки. На ней было свадебное платье. В глазах трупа копошились черви, хотя где их не было. Тело было изъеденное, склизкое и мерзкое. При жизни брюнетка, сейчас не смогла бы привлечь никого. Пожалуй, даже заядлый некрофил на такое бы не польстился. Превозмогая тошноту, я опустился на колени, разжал рот трупа, достал нож и разрезал свою руку. Алая струйка побежала по руке, стекая в открытый рот покойницы.

И тут я заорал: тело зашевелилось и мертвая девушка потянула ко мне свои руки. Я уже собрался выскочить из разрытой могилы и побежать, как уроженец солнечной Кении стометровку на олимпиаде. Но короткая резкая боль в голове меня остановила. Я вытащил тело из могилы, вылез сам и замер. Рядом с могилой стояли два существа. Луна вышла из-за туч и осветила их. Я не заорал только потому, что впечатлений на сегодняшнюю ночь было слишком много.

Длинные руки, заканчивающиеся острыми когтями, вытянутые головы, что-то среднее между собакой и человеком, сгорбленные торсы, короткие и мускулистые ноги. Но самое страшное, что эти твари были мертвы.

Сошедшая кожа обнажила гниющее мясо и мышцы, местами просвечивали белые кости. Твари стояли и смотрели на меня.

— Эй, там, наверху! — прошептал я. — Это кто?

«Я не уверен точно, кто это, но точно уверен, что они очень голодные. И конфетой вы от них не откупитесь».

— А делать мне что?

«Я бы на Вашем месте бежал. И бежал очень быстро. Но не забудьте девушку».

К слову, эта самая девушка шевелилась и пыталась встать. Я медленно, без резких движений, поднял этот склизкий, вонючий живой труп на плечо и начал пятиться. Тут одна из тварей подняла вверх череп и издала рев. Моя реакция не заставила себя ждать. Я развернулся и рванул к выходу.

Ну, рванул — громко сказано. Моя поклажа болталась и билась о мою спину. Я бежал, а в голове были дурацкие мысли: «Вот если щас у нее голова оторвется, мне за ней надо будет возвращаться, или так сойдет?» Сзади раздавался рев и топот. Кадавры настигали меня. Я мысленно прощался с женой и жизнью. Внезапно я споткнулся и кубарем полетел на землю. Поднявшись на локтях, я развернулся и увидел, что оба упыря неспешно бредут ко мне. Видимо, поняли, что обед никуда не денется. Моя «конвоируемая» возилась на земле, мычала и пыталась встать. Говорить не могла. Видимо, язык и гортань уже были съедены червями и прочими милыми насекомыми.

И тут случилось то, чего я никак не ожидал. Между мной и вурдалаками появилась дворняжка, которую я буквально два часа назад покормил конфетой. «Вот же глупое животное… Тоже ведь сожрут», — промелькнула в голове мысль. Нежить замерла в нерешительности на пару секунд, но затем двинулась вперед. Внезапно «песик» начал увеличиваться в размерах, встал на две лапы, а передние превратились в когтистые руки. То, что несколько секунд назад было псом, повернулось ко мне и прорычало:

— Пошел вон отсюда, быстро! — дважды меня просить было ненужно. Я схватил свою спутницу и побежал к выходу. Сзади послышалось:

— Я здесь хозяин, твари! Я! — затем рев трехметрового звероподобного чудовища, звук разрываемой плоти и уже не устрашающий рев, а жалобный визг нежити. Добежав до машины, я положил свою поклажу, без сил опустился на землю, привалившись к колесу, и закурил.

«Вы очень способный, молодой человек. Я восхищен вами. Осталось совсем немного».

— Совсем немного? Что? Спуститься в жерло вулкана? Убить дракона? Сломать кольцо всевластия? — психанул я.

«Пожалуйста, не ерничайте. Прочитайте над ней вот это: Deus nigra mihi authoritas viribus inflexi contractus sanguine, vivitet spiritus secundum mortuus surge!»

— Deus nigra mihi authoritas viribus inflexi contractus sanguine, vivit et spiritus secundum mortuus surge! — я даже не задумался, как смог запомнить это с первого раза. После последнего слова тело окутал зеленоватый туман, а когда он рассеялся, на асфальте вместо гнилого, шевелящегося трупа лежала девушка. Бледная, со слабым дыханием, без сознания, но живая.

«Теперь отвезите ее на пустырь за рекой и оставьте там».

Я не стал ничего говорить, просто положил девушку на заднее сидение и повез за черту города. Меня не останавливала дорожно-патрульная служба, все светофоры были зелеными, будто все было сделано для меня. А вот и пустырь. Я выгрузил бесчувственное тело и положил на траву.

«Вы прекрасно выполнили свою часть договора, молодой человек! Я благодарен вам! Вы больше ничего мне не должны, ступайте!»

Я сел в машину и поехал в город. Но через двадцать минут понял, что засыпаю. Остановился у обочины, откинулся на сидение и заснул. Сон ушел только утром, тело болело, я был весь грязный, с синяками под глазами и абсолютно седой. По привычке, сунувшись в карман за сигаретами, я нащупал там клочок бумаги. Готовый ко всему, я развернул его:

«Еще раз спасибо за работу, молодой человек. Возможно, мы еще встретимся с вами. Если вдруг Вам понадобится моя помощь, просто сожгите этот клочок бумаги».

В конце текста стоял улыбающийся смайлик. Я еще раз посмотрел на написанное, скомкал бумажку и выкинул на дорогу.

Многие жалуются, что сны либо не видят, либо видят их исключительно редко. Часто я хочу поменяться с ними местами, потому что моя жизнь превратилась в сплошной туман, который обволакивает меня раз за разом, словно липким сиропом, после утреннего пробуждения, когда я смотрю в свое до боли знакомое окно, за которым виднеется соседняя стройка и ограда сквера. Утро всегда начинается с ритуала: сначала я считаю столбики на ограде — от калитки до того места, где ограда сворачивает. Ровно двадцать три. Затем я закрываю глаза, несколько раз вдыхаю, начинаю пересчитывать снова. Двадцать три. Значит, сегодня все хорошо. Если меня опять не обманывают.

Дальше идет обыкновенный будничный день — я полтора часа трясусь в троллейбусе, прихожу в сонный офис, разбираюсь с документами, оформляю бумаги. Типичный офисный планктон. Моя должность — одна из тех должностей, типичных для государственных компаний, когда ты можешь уверенно сказать, что совершенно не нужен. И целый день проходит в полудреме, пока откуда-нибудь сверху не приходит очередной бессмысленный «запрос» — тогда у тебя, может быть, появится пара часов скучной и нудной работы. К сожалению, из таких мест обычно не уходят, однажды туда попав — стабильность затягивает, как болото. Раньше я мечтал о том, что брошу все, продам часть имущества и уеду куда-нибудь далеко-далеко. В сибирскую тайгу, например. Жить в избе посреди леса и охотиться на зайцев. А лучше — туда, где потеплее, к южным морям. Но эти мечты, разумеется, всегда оставались мечтами, пока и вовсе не исчезли.

Затем наступает вечер, на улице темнеет, и я добираюсь до дома.

Дома тоже ничего не меняется — все тот же старичок-кот, дремлющий на кресле, компьютер, на несколько вечерних часов затягивающий меня в свои сети Всемирной Паутины, легкий ужин под девизом «что нашел, то и мое» из остатков еды в холодильнике, и потом — сон.

Сон.

Треть жизни мы проводим в состоянии, подобном коматозному, периодически галлюцинируя, выпадая из реальности и погружаясь в небытие. Такая вот маленькая, симпатичная смерть, по задумке природы, необходимая нам для жизни.

Все началось примерно полгода назад, когда я по традиции выпил стакан вечернего чая, залез под одеяло и мгновенно уснул.

Утро встретило меня распахнутой настежь форточкой, приглашающей промозглый февральский ветер в мою квартиру. Чертыхаясь, я захлопнул окно и поежился. Сон как рукой сняло. Наскоро одевшись, я уселся в паровую повозку, в очередной раз ругнувшись на то, что контролер снял с меня лишние копейки (они всегда грешат этим спросонья). Приехав в офис, я поздоровался с охранником, и тот дружелюбно помахал мне щупальцем.

Стоп.

Щупальцем? Что-то тут не так. Впрочем, опять я загоняюсь, скоро совсем сойду с ума, похоже. Встряхнув головой, отгоняя ненужные мысли, я принялся за свою скучную работу. Сегодня я сортировал песок. Мне принесли восемнадцать контейнеров песка — из них три контейнера белого, пять красного, остальные — обычный зеленый песок, каким дорожки в парках посыпают. Нудный процесс сортировки и описи занял несколько часов — почему так долго? Считать количество чайных ложек песка в каждом контейнере — занятие не самое занимательное, поэтому я постоянно отвлекался от работы.

Расслабился я, только выйдя из офиса, и с наслаждением подставил лицо прохладным каплям дождя. Постепенно прохлада сменилась непривычным жаром, и я осознал, что моя кожа покрывается волдырями от ожогов — с неба лился кипяток.

В этот момент я проснулся.

Проснулся и подумал: «Приснится же такое!»

Вы подумали бы на моем месте то же самое.

Я встал, позавтракал, оделся, доехал до работы. Охранник выглядел совершенно по-человечески, что немного меня успокоило, и я зашел в свое подсобное помещение, где проводил свои восемь часов в день.

Сегодня младенцев было на редкость много. Зачем-то привезли партию дошколят — все прекрасно знают, что это не мой отдел и не моя забота, но, как обычно, пытаются скинуть на меня свои дела. Я со вздохом принялся за дело быстрыми, ловкими движениями: раз — и голова падает в ящик, два — в соседнем оказываются руки, три — и вот ножки тоже лежат на своем законном месте. Старшие ребятишки видят это и орут. Орут так, что я недовольно морщусь и иду за хлороформом — надо было начинать с них, а то до вечера будет голова болеть.

Снова просыпаюсь.

Черт, мне уже не нравится то, что со мной происходит.

Чувство, что реальность меня обманывает, не покидало до самого вечера. Но, кажется, на этот раз я проснулся нормально.

Еще где-то с неделю все было в порядке, а потом началось по новой.

И теперь еще хуже.

Каждую ночь я проживал несколько жизней. Где-то я был убийцей, где-то клерком, где-то проституткой. И каждый раз это был обычный день, самый обычный. Пока я не просыпался.

Постепенно я начал понимать законы сна — «свою» реальность всегда можно проверить, в ней найдется то, что будет гарантировать тебе, что ты в своем мире. Путем некоторых вычислений я понял, что в моей реальности это столбики на ограде. Если их двадцать три, то все в порядке. Если двадцать четыре, тридцать или пять — то живи, будь добр, свою «параллельную жизнь». Жить приходилось — просыпаться по заказу я так и не научился.

Сейчас я понимаю, что сошел с ума. Превратился в бледный скелет с синяками под глазами. В тень, оставшуюся от прежнего человека.

Двадцать три столбика.

Двадцать три чертовых столбика.

Я беру кухонный тесак для мяса, выхожу на улицу и вонзаю в голову старушке на лавочке.

Какая разница, если утром я все равно проснусь?

Автор: Лев Рыжков

1.

Я отчетливо помню вечер, когда ты проявила интерес к моему шкафу.

Прошла неделя после того, как ты решила, что ночевать у меня, в принципе, удобно. И дня три после того, как на полочке моего умывальника появилась твоя зубная щетка, на вешалке — твое полотенце, а над ванной вдруг выстроились неведомые мне притирания и соли для ванн.

Ты решила переселиться ко мне. А я знал, что добром это не кончится. Нет, конечно, какая-то надежда была. Абсолютно неразумная. Как расчеты болельщика сборной России на то, что Канада вдруг пролетит нашим хоккеистам со счетом 0:8.

Надежда умерла, когда ты спросила:

— А что у тебя в шкафу?

Мое небрежное: «Да так, барахло всякое», — тебя, конечно, не удовлетворило. Ответ был столь же бесполезен, как глоток пива-«нулевки» для алкоголика в пикирующей стадии многодневного запоя.

Потом ты задала второй ненужный вопрос:

— И почему он заперт?

У меня была наготове ложь, которая, в теории, была способна остановить твой интерес.

— Это хозяйский шкаф. Хозяев квартиры. И там их какое-то барахло.

— И ты даже не знаешь, что там?

— Не имею никакого желания знать.

У тебя был опыт работы риэлтором. Ты надула губки и понесла стервозную псевдо-лайфхак-ахинею:

— Вот интересные! Да этот шкаф полквартиры занимает…

Ну, на самом деле, даже не восьмую часть.

— А платишь ты, наверное, в полном объеме? Да? Да?

Тебе совсем не шло быть такой. Житейская коммунальная хватка — это очень несексуально.

Ты не успокоишься — это было понятно сразу.

***

Ты еще могла спастись. Способы имелись.

Например, я мог попросить тебя очистить территорию.

Результат оказался громче и слезливей, чем я мог предположить.

Было и:

— Ну почему, почему, почему, почему ты меня выгоняешь? — произносимое в слезах.

И:

— Я никуда не поеду! Я хочу на нее посмотреть.

И:

— Какого черта я должна уезжать? Объясни? Если нет, как ты говоришь, никакой её?

Ты пыталась кидаться посудой. С кем-то, видно, у тебя такое было. Этим оружием ты владела.

Я капитулировал уже в постели. Я смотрел небо в алмазах, чувствовал бабочек в животе. Ты демонстрировала высший пилотаж. О некоторых твоих умениях я даже и не догадывался.

Ты осталась.

А я довольствовался сомнительным знанием того, что честно пытался тебя спасти. Попытка была предпринята. Галочка поставлена.

***

Как опытный ястреб войны ты искала повод для вторжения на чужую, интересную тебе, территорию. И ты, конечно, нашла casus belli.

— В шкафу моль, — заявила ты. — Разлетается оттуда по всей квартире.

Ты сама уже почти верила в эти сказки. Как премьер Британии в иракское оружие массового поражения.

— Нет там никакой моли.

— Откуда знаешь? — Твой маникюр вычерчивал в пространстве квартиры алые молнии. — Ты же даже не знаешь, что там лежит! Позвони хозяевам.

— Зачем еще?

— Скажи про моль. Пусть ключ дадут!

— Слишком много телодвижений по ничтожному поводу.

— Это не ничтожный повод! У меня в этой квартире — вещи. Я не хочу, чтобы их ела моль! Позвони!

— Нет.

— Ты меня, похоже, ни в грош не ставишь. Что тебе стоит набрать хозяев? Разве трудно попросить у них ключ? Пусть заберут свое барахло. Шкаф нам самим нужен. Почему ты не можешь позвонить?

Я что-то плел. Мол, добираться до хозяев два часа в одну сторону. Мол, я не готов тратить столько времени в рабочий день…

— Съезди к ним в выходной! Съезди!

— Я не готов гробить на это свой выходной.

— Ты боишься? Может, ты за квартиру им не платишь?

На самом деле никакие хозяева шкаф не запирали. Его закрыл лично я. И открывать не хотел больше никогда в жизни.

— Давай я сама им позвоню? Давай!

— Нет.

— Трус! Фу!

Дешевые, тупые манипуляции с мужским самомнением. Как мне это знакомо.

— Дай мне телефон!

— Нет.

— Почему?

— Потому что это — мой телефон.

Вопрос принципа. Хотя хозяин квартиры в моей адресной книге давно переименован в «Таня-бухгалтерия».

Потому что ты — не первая женщина, которая хочет позвонить по поводу шкафа.

Твое поведение — предсказуемо, увы. Дальше будет тягостное, неотвратимое дежа-вю.

***

— А давай слесаря вызовем?

— Зачем?

— Пусть откроет шкаф этот.

— Зачем?

— Не зачемкай! Чтобы пыль не копилась, моль вывести.

— Там нет моли, — говорю я.

— Да как же ты достал!

У меня четкое ощущение, что мы живем вместе уже несколько лет.

— Послушай. Это не мой шкаф. И я не хочу, чтобы какой-нибудь бухой гастарбайтер…

— Мы трезвого наймем!

— Да хоть бы и так. Я не хочу, чтобы он ломал этот шкаф. И сам его ломать — не буду.

— Ты вообще по жизни ничего не хочешь!

Что-то новенькое.

***

Ждать финала уже недолго.

Одной будней ночью, когда я сплю, ты обшариваешь мои карманы. Позвякивает мелочь, тебя рядом нет. Я просыпаюсь. Но хитрю, притворяюсь спящим.

Ты пересчитываешь мои деньги, кладешь их обратно. Сегодня — удивительное дело! — тебя интересуют вовсе не они.

Ты перебираешь связку ключей на моем брелке. Большие, длинные ключи — не то. Ты разглядываешь маленькие. Света достаточно, на улице — полнолуние.

Подходишь к шкафу, вставляешь в скважину первый ключ. Но он — от почтового ящика.

Зато второй маленький ключ — подходит. Ты на мгновение замираешь — сама не веришь своему счастью.

— Ну, и зачем? — спрашиваю я.

Тебя как ошпаривают. Ты поворачиваешься ко мне, грудь выпала из ночнушки. Ты особенно сексуальна сейчас, в этот момент, пойманная с поличным.

— Иди сюда, — хлопаю я ладонью по краю постели.

Мне интересно, что ты скажешь.

И ты говоришь:

— Вот как? — произносишь ты. — Шпионим?

Это тест. По его результатам ты, увы, хабалка. Ты, виноватая по уши, пытаешься что-то там предъявить — мне.

Я смотрю на тебя и запоминаю тебя такой, какая ты сейчас.

— Вообще-то, это моя связка ключей, — напоминаю я.

Ты что-то пытаешься сказать, но я перебиваю:

— И ты рылась у меня в карманах.

— Ты врал мне! — храбро контратакуешь ты. — Ты говорил, что у тебя нет этого ключа!

— Это мое дело. Это мой ключ. И за эту квартиру плачу я. И если я не пускаю тебя в шкаф, значит, для этого есть причины!

Но я сам понимаю, что уже проигрываю. Почему-то я вынужден оправдываться. Будто в чем-то виноват.

А ты уже прорываешь фронт:

— У тебя от меня секреты! Что ты скрываешь? Что у тебя там за тайны? А?

— Не говори ерунды! — А вот это звучит совсем жалко, знаю.

— Может, ты… маньяк? — Твое изумление деланное, ты и сама, конечно, не веришь в то, что говоришь.

— Я? — Я хохочу.

Это так неожиданно, что ты тоже начинаешь осторожно посмеиваться.

— Смотри! — показываю я на что-то в коридоре.

Ты поворачиваешься, вглядываешься в темноту коридора. И тут я на тебя бросаюсь.

***

Волоку тебя к постели. Да, это грубо. Прости.

Зажимаю тебе рот ладонью. Ты кусаешь меня. Мне больно. Но когда ты начинаешь по-настоящему жрать мою ладонь, я ее убираю. Но теперь она и сама не убирается. Ты вцепилась, стиснула зубы, и запоздалая боль начинает хлестать ослепительными молниями, поднимается по руке.

— Отпусти меня! — шипишь ты. — Маньяк! Извращенец хренов! Отпусти, я сказала!

— Дура! Я не желаю тебе зла, — я пытаюсь успокоить тебя, но сам понимаю, что легче остановить цунами прутиком. — Я просто тебя трахну, и ты успо…

В мою голову врезается боль. Это ты бьешь меня в лоб острой частью одного из ключей. Ведь я держу тебя одной рукой. Вторая ранена, и я ей трясу.

Ты метишь в глаз, но это я понимаю с опозданием, когда ты уже вырываешься, когда ты уже у шкафа, когда прерывисто дышишь и ковыряешь ключом замок.

А я теряю секунды, размышляя о том, что неужели я такой плохой человек, что меня можно бить в глаз? За что?

— Стой, дура!

«Клац!» — щелкает замок.

Ты, наконец, добилась своего. Ты открыла дверь шкафа.

***

«Ничего не произойдет», — пытаюсь я убедить сам себя.

Может ведь ничего не произойти?

Ты хотела выколоть мне глаз, но зла тебе я не желаю.

Не надо ничего, пожалуйста.

***

Сначала в квартиру врывается запах. Это затхлая цементная пыль. Так иногда пахнет в метро.

Затем — едва уловимое движение из шкафа, быстрое настолько, что оставляет легчайший отпечаток на краю сознания.

Мелькания с запозданием сливаются в зрительный образ. И первое, что я осознаю увиденным — это запястье. Тонкое, костлявое. Да, собственно, это, на самом деле, кость. Лучевая кость предплечья.

Запястье — серое, будто пыльное.

Серая и кисть, которая держит тебя за затылок. Пальцы — длинные, колюче-суставчатые. Они мнут твою башку как персик, давят как мякоть.

Что-то трещит.

Я блюю. На себя, на постель, на пол.

Глаза изнутри обжигают едкие слезы. И я плачу.

Что угодно, лишь бы не видеть.

Но что-то я все-таки вижу. Вижу серую продолговатую башку. Очертания из-за слез размыты, но я не хочу, чтобы они становились четкими. Что угодно, только не это.

Башка будто сосет грудь. Как младенец. Так мне кажется в едком слезном тумане. Оттягивает сосок подобием округлого конуса, чмокает.

Но это не грудь. Это твое лицо.

Да, эта тварь сосет твое лицо. Точнее, засасывает его в себя.

Я рыдаю и блюю в сторону шкафа. Тошнить больше нечем. На тебя летят брызги моей желчи.

Но тебя уже нет.

Висит тишина. Вдруг трещиной ветвится скрип двери шкафа. Пф! Вылетает из шкафа облачко цементной пыли.

Я прыгаю к шкафу. Запираю его.

Потом сижу спиной к нему. Силы мои кончились. Я их выблевывал себе на грудь. И смотрю перед собой — дурак, тупее не бывает.



2.

Так или примерно так было уже семь раз. Ты — восьмая.

Костлявую кисть я видел впервые. До этого было другое.

Было, например, щупальце. Оно захлестывало шею и сразу душило. Сейчас я думаю, что это была самая легкая смерть.

Щупальце появлялось трижды.

Дважды была паутина.

Еще был язык. Раздвоенный, метра четыре длиной. Две части языка оплели тело блондинки Яны. Хотя щупальце тоже могло быть частью языка, вот что я думаю. Точнее, я не хочу об этом думать.

Что вышло из шкафа еще один раз — я не знаю.

***



Я только что вселился в эту квартиру. Новоселье со мной отмечала вульгарная блондинка. Назовем ее Зиной.

Мы устроили вечеринку. Единственную по-настоящему веселую вечеринку в этой квартире. Мы поливали друг дружку шампанским, танцевали, догола раздевшись, курили одну на двоих сигарету, жадно целовались.

Потом Зина пошла в душ, смыть с себя пот и шампанское. Я щелкал пультом, нашел трэшевый ужастик про снеговика-убийцу.

Когда Зина вернулась, я понял, что и мне, пожалуй, душ не повредит.

Когда я намыливался, я вдруг услышал крик. Короткий, женский. Я не испугался, и ничто во мне не содрогнулось. Звук доносился из телевизора, транслировавшего фильм ужасов.

Выйдя из душа, я босиком пошлепал в комнату. Я был чист и обмотан полотенцем.

В комнате Зины не оказалось. На кухне, вроде бы, тоже. Зато была приоткрыта дверца шкафа, о котором я еще ничего не знал.

Моя белокурая спутница, понял я, опьянела от шампанского, решила поиграть со мной в прятки.

Подсказку, где искать, давала приоткрытая дверца.

Я понял, что это сюрприз. Голая Зина сейчас набросится на меня изнутри. И я отымею ее прямо в шкафу. Я был не против. Секс в шкафу — экзотично для начала отношений. При любом развитии событий будет, что вспомнить.

Однако внутри тебя не оказалось.

Первым, что я увидел — была нора. В задней стенке шкафа. Грязная, серая и затхлая. Я ощутил запах цементной пыли.

А на деревянном полу пустого шкафа я увидел прядь волос, которую что-то скрепляло с одного конца. Я поднял эту прядь.

Волосы держал между собой кусок кожи, с бахромой из мясных волокон, которые были будто корни.

Меня вырвало прямо в шкаф.

***



Я закрыл дверцу, припер ее креслом. Потом оделся.

Я сидел и не знал, как все это понимать. Пил водку, смотрел на шкаф. Я понимал, что если в шкафу живет какое-то дерьмо, то кресло его не остановит. Но, может быть, я успею отскочить. Может быть, даже выпрыгнуть в подъезд.

Я пил водку и погружался в липкое забытье.

Из которого меня выцарапал звук.

Звук доносился из шкафа. Что-то внутри скреблось, шевелилось.

«Зина!» — хотел позвать я, но язык вышел из повиновения.

Что-то скреблось внутри, я смотрел. Ничего не происходило.

***



Я решился заглянуть внутрь только утром.

«Это обычный шкаф, — уговаривал я себя. — Сейчас я открою его, увижу заднюю стенку, как у всех шкафов. А Зина — просто ушла. Или там заснула. Что-то же там ворочалось полночи».

Я открыл дверь.

Нора была на месте.

Мне не хотелось в это верить. Но она — была. Нора. Тошнотворный серый лаз, куда вполне может пролезть человек.

На деревянном полу шкафа я увидел размазанную дрянь. Содержимое моего желудка не то кто-то пытался вытереть. Не то слизать.

Я зажал ладонью рот и помчался к ванной.

***

Я не стал искать Зину. Не полез в лаз. Вместо этого я побросал в шкаф все следы пребывания в моей квартире вульгарной блондинки с магазинным прошлым и фрикативным провинциальным говорком. Сумочку, шмотки, обувь.

Через час я открыл шкаф. Все было на месте. И еще через час тоже.

Я ушел из квартиры и пошел пить на природе.

Вернулся, пошатываясь. В порыве нетрезвой храбрости распахнул дверь шкафа.

Вещей не было. Нора осталась.

***

Вторую девушку шкаф поглотил через полтора месяца. Получилось очень глупо. Я зачем-то сказал:

— Только не вздумай заглядывать в шкаф.

Я был искренен, но и пьян. Я знал, что нора никуда не делась.

После моего предупреждения гостье моей немедленно захотелось в шкаф.

И все произошло очень быстро. Зато у меня на глазах.

***

Выводы были такие. Дерьмо с щупальцами (тогда я видел щупальце), которое живет в норе, меня почему-то не трогает.

Прекратить пропажу девушек можно было тремя способами.

Первый: никого к себе не водить. Способ этот сопровождался трусливой мыслью — а вдруг та хрень, что живет в шкафу, решит поохотиться на меня? Это было вполне вероятно. Но пока что тварь из норы на меня не охотилась. Пока что.

Способ второй: переехать. Способ был фактически неосуществим. На переезд и оплату всех залогов и риэлторских комиссий у меня ушли все накопленные деньги. Зарплата у меня скромная. На новый переезд придется копить. Отпадает до лучших времен.

Способ третий: запереть шкаф. В таком случае, возможно, заглянуть внутрь станет проблематичней.

Замок я врезал сам. Оказалось не так трудно.

Можно было привести девушку №3. Так я и поступил. Затем девушка нашла ключ. А потом ее утащила паутина.

Тогда я решил избавиться от ключа. Я выкинул его с моста в реку.

На следующее утро я обнаружил его у себя на брелке.

Я попытался еще несколько раз уничтожить ключ. Я выбрасывал его на рельсы, перед мчащимся поездом. Я «забывал» его в метро. Я закапывал его в лесу.

Ключ возвращался. В лесу, например, он вернулся практически сразу. Я вернулся к месту, где копал. Снова принялся махать лопатой. Ничего в своем тайнике не нашел.

Я до сих пор не знаю, что это значит.

***

После четвертой девушки меня осенило.

Мысль была проста и гениальна. Надо выкинуть шкаф.

Только и всего.

Пусть его стоимость вычитают из залога. Лучше так.

Я нанял во дворе бригаду таджиков. Объяснил, что нужно вынести шкаф. А что они с ним сделают — меня не касается. Цена вопроса составила пятьсот рублей. Гастарбайтеры обрадовались, и я понял, что переплатил.

Когда таджики отодвигали шкаф, я смотрел на стену. Никакой норы на ней и в ней не было.

Гнусный цементный лаз существовал только в шкафу. Что бы это ни значило.

Таджики вернулись через два часа. Они были чем-то напуганы. Они занесли шкаф обратно, по лестнице, на седьмой этаж.

Их предводитель смотрел на меня с непостижимой и ужасающей азиатской яростью. Затем плюнул мне на порог.

Еще я запоздало отметил, что таджиков стало меньше. В первый раз их было пятеро, а вернулось — четверо. Впрочем, это, наверное, ничего не значило.

Хотя не знаю.

Деньги гастарбайтеры не вернули. Но и новых не потребовали.

А я понял, что от шкафа — не избавиться.



3.

Ненавижу звук дверного звонка. Особенно когда никого не ждешь.

В глазке я вижу человека неопределенного возраста в синтетической куртке. Такие, как он, часто ходят в нашем подъезде, предлагают картошку дешево.

Я третий день пью, сказавшись на работе больным. Выхожу из дома только за новой бутылкой и пельменями.

Пьянка с самим собой плоха тем, что в какой-то момент начинает остро хотеться общения. Хоть с мешочником. Хоть с кем.

Я открываю дверь.

Мешочник показывает мне красную корочку, раскрывает ее перед моими глазами. Что там написано, я не читаю.

В меня медленно вползает страх.

— Жррдррпрр отделение полиции, лейтенант Жррдррпррр, — такими я слышу слова мешочника-самозванца. — Можно войти?

Он уже наполовину протиснулся в дверь. И чувствуется, что мое жилище ему очень любопытно.

— Пьете? — равнодушно определяет он.

— Пью, — соглашаюсь. — Составите компанию?

— Не могу. Служба. А вот от чайку бы не отказался.

Мы идем на кухню. Жррдррпрр (или как его там) прямо в обуви. Я не помню — закрыл я дверь, или нет. Начинаю искать на кухонных полках чай — где-то он был. Я нервничаю, совершаю ненужные, слишком быстрые движения. Гость, несомненно, видит мою неуверенность.

— Мы гражданочку одну ищем, — говорит Жррдррпрр. Показывает твой портрет: — Вот эту.

Я лью кипяток в чашку. Лью и лью. Горячая вода перехлестывает через край. Капает мне на ногу.

По-моему, я палюсь.

— Узнаете гражданочку? — щурится гость.

— Нет, — вру я.

— Нет? — Он знает, что я говорю неправду. — А вас с ней видели. Вы в подъезд заходили в ее компании.

— Ну, нет. Может, с кем-то перепутали.

— С кем? — Глаза у гостя водянистые, равнодушные. Ненависти ко мне в них вроде нет.

— С другой женщиной.

— Давайте позовем другую женщину.

— Все так серьезно?

— Ну, вообще-то да.

Кто мог меня видеть с тобой? Консьержка? Ну, она могла и перепутать.

Сказать я, впрочем, ничего не успеваю.

— Соседи говорят, что шум из вашей квартиры раздавался в вечер исчезновения гражданочки.

— Подождите, это ничего не значит. Я действительно скандалил… с подругой…

— Так давайте ее вызовем, и я от вас отстану?

— Подождите, — лопочу я. –А ордер… а бумаги? Есть они у вас?

— Будут, — говорит гость. — Так что?

Внезапно меня озаряет.

— По закону, — говорю я, — пропавших начинают искать через месяц, кажется, после исчезновения.

— Да что вы? — У гостя во рту оказывается зубочистка. — Откуда это вы знаете?

— Ну, из сериалов…

— А. Понятно. Но дело в том, что пропавшая — сама свидетель по уголовному делу. По Желудковскому кондоминиуму. Говорит о чем-нибудь?

— Первый раз слышу.

— Допустим. Но она не могла просто так пропасть. Тем более, она жила с вами. А вы это пытаетесь отрицать.

— Откуда вы это знаете?

— Это знали все у нее на работе. А коллектив — женский, жадный до личной информации. К тому же электронную почту она, уходя с работы, не закрыла. А там переписка — с кем вы думаете?

— Со мной?

— Ну! — Он улыбается, почти дружелюбно, выхватывает у меня чай, прихлебывает. — Так что вы сделали с ключевой свидетельницей по делу Желудковского кондоминиума?

— Я… э-э… ничего…

— Слушайте, давайте по-хорошему? Расскажете, как все было. Я от вас отстану. Будете сотрудничать, срок скостят. Вот про это сериалы не врут. Так как?

— Но мне нечего рассказывать…

— Понятно, — с усталостью говорит Жррдрррпрр. — По-хорошему вы не хотите. А у вас, между тем, на лбу ссадина. Откуда? Упали?

— Упал, — беспомощно подтверждаю.

По-моему, я тону.

— А с рукой что?

А укушенная рука болит и, кажется, гноится. Еще в ту ночь я перемотал ее тряпкой.

— А это об плиту обжегся, — как же плохо я умею врать!

— Что ж, гражданин-товарищ Тридцать три несчастья, будем вас оформлять. Паспорт ваш давайте…

— Э…

— Если вы не понимаете, мы побеседовали с вашей консьержкой. Вот вчера, не далее. Показали ей еще кое-какие фотографии пропавших с осени прошлого года гражданок. Двоих она опознала. Двоих. А это — серия.

Моя нижняя челюсть начинает жалко трястись и стучать о верхнюю. Остановиться я не могу.

— О колонии «Белый лебедь» слышали? Или, может, в сериале мелькало? Там по коридорам заключенные ходят, только согнувшись в три погибели. И еще с мешком на голове. И в сопровождении служебной собаки. Вы, я вижу, туда так и рветесь.

— А что я могу сделать? Денег у меня нет!

— В вопросах серийных убийств деньги, увы, не аргумент. Просто я сейчас коллег, понятых вызову. И вы выберете стратегию поведения. Можете упорствовать, но мы все равно все узнаем. В таком случае — познакомитесь с чудесами гостеприимства «Белого лебедя». А если будете сотрудничать…

— Да! — вырывается у меня позорное восклицание, не достойное истинного чудовища.

— В таком случае, есть вероятность выйти когда-нибудь на свободу. Ну, что вы решаете?

— Зовите понятых, — говорю я.

Гость оценивающе смотрит на меня, подносит к уху телефон.

А у меня уже зреет адский план. Единственный, который может сработать и даже спасти меня.

Квартира наводняется людьми — в форме, без, мужчины, женщины, фотографы, криминалисты, зачем-то собака.

— Я хочу сотрудничать со следствием, — заявляю я им. — Сейчас я покажу вам, куда я прятал тела.

Я зажмуриваю глаза и отпираю дверь шкафа. Я и знать не хочу, что там выпрыгнет наружу.

Я слышу звуки борьбы, вдыхаю запах цементной пыли. Я ощущаю движение, что-то тяжелое проносится мимо меня. Кто-то кричит, кто-то матерится. Визжит собака.

Через две-три бесконечные секунды я понимаю, что все кончено.

Открываю глаза, закрываю шкаф.

Внутри что-то или кто-то чавкает.



4.

Я понимаю, что по-настоящему я не спасся. Эти полицейские — не последние. Придут еще. Если повезет, я переживу еще одно или два таких нашествия. А потом меня просто застрелят. Не хочу об этом думать.

Бежать мне некуда. Паспортные данные известны.

Хотя…

Я смотрю на шкаф.

В конце концов, то, что внутри, ни разу меня не тронуло. Может, мы — друзья? И если я наведаюсь к моему товарищу в гости — вдруг он (или оно) сможет мне помочь?

И что тут думать? Я открываю шкаф, опускаюсь на четвереньки, просовываю руки в нору.

В запахе цементной крошки мелькает металлическая нотка крови.

Нора теплая. Я ползу. Ползу-лезу. Тепло. Теплоползу. Лезуползутеплотепло. Плоплолезу. Лезуплоплоползу. Пло-пло. Пло и про. Ползулезузузу. Пло-пло-зу-зу. Вжиквжикползу. Ползузямо. Ползузу. Плозямовжиклзу. Ухухублятьползу.

Пляф. Каберзякает гырпыщ. Взу, гырпыщ, взу!

Ахха! Хряссссслзу. Тепло!

Хырбынд. Пляф. Плзплзжрррбрррдрррлзу. Аррргхлзу. Хррррмррррлзу.

И пляф.

Тю!

Автор: Андрей Дьяков, отрывок из романа «К свету»

«…Будь проклят тот день, когда я подписался на эту авантюру. Хотя теперь, анализируя события прошедших лет, даже и не знаю, что было бы лучшим концом — подохнуть наверху, быстро загнувшись от радиации, или все эти годы медленно гнить заживо в десятке метров под землей с кучкой таких же несчастных… Изо дня в день в глаза им смотреть и врать…

А началось с заманчивого предложения Савушки — моего лучшего кореша. Помню, дружили мы крепко — еще со школьной скамьи. Потом дорожки наши разошлись. Окончив военное училище, Петя Савельев на север подался. Что-то с девушкой у него не задалось. Ну и уехал с концами от нее на другой край света.

У меня как-то с учебой не пошло. Институт бросил. Работы толковой не нашел. Перебивался, подхалтуривал… А потом, в один прекрасный день, Савушка вернулся. Помню, погуляли мы славно. Встречу отметили. За бутылкой водки разговоры за жизнь пошли. Петя мне про моря рассказывал, про корабли, про северные просторы… Интересно так рассказывал… А я помялся малость, повякал… Так, мол, и так. Живу потихоньку, да и ладно… А что говорить, когда и похвастаться-то нечем?

Савушка — парень тактичный был. С расспросами не лез. Сидел себе, да в зубах ковырялся. Была у него такая дурная привычка. Он себе даже ноготь на мизинце отрастил под это дело. Посмотрел он на меня тогда, задумался. А я вижу — скрывает что-то, недоговаривает. В общем, предложил мне работенку одну. Говорит, дело серьезное, но болтать об этом строго-настрого запретил. Я напрягся было, думал, с криминалом что… А он успокоил. Сказал, на военное ведомство повкалывать можно. Деньги не ахти какие, зато работы навалом, питание трехразовое. Только подписку дать придется. О неразглашении.

Думал я недолго. Терять мне все равно нечего было. Не заимел ничего, чтобы терять… Согласился, короче. На следующий день в Кронштадт приехали. Я как завод судостроительный увидел, сразу догадки разные в голову полезли. Решил, секретную подлодку строить будем. А оказалось все гораздо проще. Ремонт бомбоубежища. Гастарбайтеров на объект не пускали, а с меня и еще многих таких же действительно подписку взяли. В основном бомбарь военные отстраивали. Инженерные войска какие-то… Солдатики бегают, ящики таскают. Техники нагнали прорву целую. Все в спешке, суете… Кормили тут же, на объекте, — с полевой кухни.

А еще замечать я стал, что не все так просто с бомбарем этим. Первым делом гермодверь установили. Здоровую такую… Только вот не на входе, а наоборот — в дальнем тупике убежища. А что там, за ней, — неизвестно. Нам туда строго-настрого входить запрещалось. Да и часовой, что у двери всегда дежурил, неразговорчивый был.

Потянулись дни аврального труда. Савушку я редко видел. Потому как работал он за той самой гермой, куда простым смертным вход заказан. В минуты недолгих встреч он тоже отмалчивался, лишь в разговоре слово «комплекс» промелькнуло разок. Не знал я тогда, хоть и догадывался, что военные еще задолго до всех событий в землю по уши зарываться начали. То ли командный пункт, то ли еще чего… А бомбоубежище — лишь верхушка айсберга…»

«В тот самый день нас на разгрузку фуры кинули. В который раз. Словно взбесились все кругом. Носятся в мыле, ящики да тюки таскают. Бомбарь укомплектовали по полной программе. Все как положено. Вентиляция, освещение, провизия… Гермодверь на входе поставили. Таблички поразвесили, промаркировали все, что можно. Блестит все, сверкает. Краска даже не просохла еще.

Ну, думаю, к приемке готовятся. Поначалу действительно все случившееся в следующие минуты на приемку смахивало. Не успели мы последние ящики по стеллажам распихать, как бригадир наш ввалился, красный весь, будто рак. Отдышался слегка и начал шикать на нас — сидите, мол, тихо, не высовывайтесь. Комиссия прибыла. «Шишки» какие-то из генералитета. Ну мы и остались на складе — выгнать наверх нас не успели. Краем глаза я даже разглядел «шишек» этих. Пузаны какие-то, важные все такие. И целая свита следом — руководство застройщиков, военпреды, мужики какие-то в штатском, при оружии. Я так понял, эфэсбэшники. Прошли по убежищу, не глядя по сторонам, и сразу вниз, на объект утопали.

Неладное я заподозрил, когда за ними женщины потянулись… с детьми, с тюками. Жены, что ли? На кой черт, спрашивается? Потом не до раздумий стало. Сирена завыла. Герму секретную запечатали. А потом снаружи народ повалил — видимо, с ближайшего к заводу жилого квартала. Шум, крики, давка на входе… Не успели мы опомниться, как сержантик какой-то и внешнюю гермодверь закрыл. Люди кругом галдят, в толпе знакомых ищут…

Тут я Савушку и заметил. Продрался он ко мне сквозь толпу и к секретной герме потащил. Только зря он по железу барабанил. Не открыли. Орал Савушка, помню, ругался. Знали, говорил, генералы про удар. Знали и помалкивали — чтобы самим успеть спрятаться. Потому и провизию в бункер так спешно завезли…

А потом как тряхануло… Народ на пол попадал, свет отключился. Пуще прежнего завопили, заохали. Страшно было — жуть. Минут пятнадцать трясло. Потом грохот стих. Свет снова зажегся. Откуда ни возьмись, вояки появились. Порядок наводить стали. Дверь выхода запечатали. Колесо поворотного механизма цепью заблокировали. С замками. Чтобы никто по дурости наружу не полез. А некоторые ведь захотели… У кого родные наверху остались, а кто из жалости открыть хотел. Тем, кто снаружи ломился…

Первые несколько дней стук в дверь не прекращался. Жутко это было. Знать, что кто-то умирает там, за стеной. Те, кто послабее нервами, в истерике бились. Требовали впустить выживших. Только военные быстро порядок навели. Вышел вперед мужичок один, мал да неказист, а только как начал говорить, сразу все недовольные стихли. Не упрашивал он, не уговаривал. Просто поставил перед фактом, мол, дверь открыть сродни самоубийству. Ресурсов бомбоубежища на всех не хватит. А кто против — в расход пойдет. Савушка к мужику этому подошел, пошептался, а тот строго так ему: «Не положено!» И ушел. А кореш мой сник. Видать, расстроился, что на объект не пустили. Куда уж ему. Не «шишка», поди.

В общем, худо-бедно, народ поуспокоился, обживаться начал. Кормили исправно, три раза в день, благо склад ломился от только что завезенной провизии. Разговоров много было, как, мол, так получилось, да кто первый войну начал… А что толку обсуждать? Правды все равно не узнаешь. Ни радио, ни телевидения. Сотовые еще в первый день ловить перестали.

Военные тоже помалкивали. Где-то неделю спустя заявилось несколько человек, но лишь для того, чтобы перетаскать запасы провизии вниз, в бункер. Объяснили, что берут распределение продуктов под свой контроль. Пару дней таскали. Народ не препятствовал. Все как-то сразу согласились, что у военных порядка больше будет. Вот только мысли всякие беспокойные в голову лезли: что дальше? Сколько сидеть? Что наверху творится? Поначалу, раз в день, офицер снизу появлялся и рассказывал — так, мол, и так, ситуация сложная, пожары, радиация… Говорил, крепиться надо и ждать… А чего ждать и сколько — о том никто ничего не ведал.

Чем дальше, тем сложнее было. Офицер все реже приходил. То ли новостей особых не было, то ли церемониться перестали… К тому же напасть завелась — грибок. Даже регулярные уборки не помогали. Система очистки воздуха не справлялась. Поначалу потолок в углах заплесневел. Потом уже и стены зеленеть стали. Живучая пакость оказалась.

Однажды утром снизу снова вояки пожаловали. В костюмах химзащиты, в противогазах. Народ оживился. Решили, если разведка началась, то и сидеть недолго осталось. Да и новостей жуть как хотелось. Только не все так радостно оказалось. Гермодверь вскрыли, а ворота на выходе — никак. То ли завал какой, то ли еще что… Как только не пытались, все без толку. Запаниковали все. Давай военных выспрашивать. И опять начальник тот с речью выступил. Что волноваться, мол, не надо. На объекте резервный выход есть. Вернее, по карте есть. А по факту — штрек недостроенный. Но прокопаться на поверхность можно, чем они у себя там и займутся.

Сейчас вспоминаю, мужик тот бред нес откровенный. А тогда — ничего, народ поверил. Стрессовая ситуация как-никак. Психология человеческая. Стоит толпе узнать, что ситуацию кто-то держит под контролем, толпа успокаивается. И превращается в апатичное стадо.

Шли месяцы. Народ опускался, мрачнел. От безделья тихо с ума сходил. Вояки, вовремя смекнув, что народ отвлечь надо, притащили несколько коробок шахмат и шашек, карты, домино. Повеселее стало. Рубились отчаянно, причем все — и стар, и млад. Потом на интерес играть стали. Жрачка, одежда. В общем, у кого что припасено было — все в ход пошло. В конце концов до драк дело дошло. Военные снова вмешались. Карты да домино отобрали. Шахматы и шашки оставили из расчета, что двое — не толпа, не передерутся. И ставки запретили. Строго-настрого. Любителей шахмат немного было. Шашки тоже вскоре наскучили. Один дедок в «Чапаева» предложил играть. Пошло дело. Всяк интереснее шахмат, да еще и динамика какая-то. Так мужики навострились по шашкам щелкать, аж пальцы гудели. Чемпионат устроили.

В разгар этого чемпионата свет и отрубился. Мужики возмутились, давай в герму стучать, что на объект ведет. Дизель к тому моменту уж давно не работал — соляра вся вышла. Электричеством с объекта запитывались. Опять начальник тот «в народ» вышел. Снова с речью. Рассказал, что и у них с генераторной проблемы начались. И что ресурсы беречь надо.

Надо так надо. Керосинки в ход пошли. Благо дело, вентиляция пока работала — на это, видать, энергии дизеля с объекта хватало. Народ совсем сник. Слонялся впотьмах как неприкаянный. Срывы, конечно, были. Нескольких особо буйных на объект уволокли. В изолятор, видимо.

Ко всему прочему сырость в убежище распространилась. А от нее плесень пышным цветом зацвела. Все позеленело — столы, одежда. Кто послабее, хворать начал. Правда, таких забирать на объект стали. В лазарет.

Недовольства росли. Народ поговаривать начал, что, мол, на объекте совсем другая житуха — и светло, и сухо. Кто похитрее, болезнь симулировал или припадки какие — лишь бы вниз попасть. Только вояки это дело быстро расчухали. Особо сметливых лишали пайка на сутки. Приступы хитрости сами собой прекратились..

Так год прошел. За ним второй потянулся. Я так думаю, если б не ресурсы объекта — давно бы мы там ноги протянули. А так ничего, держались. Человек ко всему привыкает. Как оказалось, даже к такому. На все бомбоубежище одна лампочка теперь горела — у секретной гермы. Потому как к темноте тоже привыкли. На ощупь передвигались. Планировку помещений как «Отче наш» заучили.

В темноте и с одеждой проще стало. Хоть в белье ходи. Все равно не видать ничего. Да и уж не до приличий было. Общаться меньше стали. Лишь изредка переругивался кто.

Время шло. Явился как-то к нам тот самый офицер. Сказал, что нужны добровольцы, чтобы туннель до поверхности быстрее прокопать. И жилье на объекте пообещал. От желающих отбоя не было. Савушка в первых рядах отправился. Все меня звал, а я как-то… забоялся вдруг. Офицер нервный какой-то… Испарина на лбу, пальцы дрожат… Говорит, а сам глаза прячет. Не поверил я ему, короче… Предчувствие у меня было нехорошее. Не пошел, в общем. Лежал все и надеялся на что-то. Ждал, когда туннель наконец-то докопают.

Часы мои к тому моменту уже давно остановились. Время без часов по-другому бежит. Полдень-полночь, месяц-год — какая разница? Когда в склепе живешь, на такие мелочи уже не обращаешь внимания. По приемам пищи я ориентировался. Два раза пайку теперь приносили. Утром и вечером. «Полупансион» — как пошутил тот самый старик, что в «Чапаева» раньше резался.

Прошло несколько дней с того момента, как Савушка на объект ушел. И тут во время ужина поперхнулся я чем-то непонятным. Твердое что-то, а не кость. К свету подошел, посмотрел. А в руке у меня ноготь Савушкин. Я бы его ни с чем не спутал. Так и стоит у меня перед глазами Савушка и ногтем этим самым в зубах ковыряется.

Вывернуло меня там же. «Вот тебе и полупансион! Вот тебе и запасы с бункера!» Не сказал тогда никому. Ушел в свой угол, думать стал. Ежели всем раззвонить про «стряпню» военную, народ взбунтуется. Тут всех и положат, как одного… Нет. Тут по-другому надо. Страшно мне стало тогда до трясучки. Мозг себе сломал, как бы под нож не попасть. Мыслишка одна появилась.

В очередной раз, когда добровольцев на земляные работы объявили, вызвался я. Еще двоих забрали. Повели нас вниз, на объект. Иду я, а глаза слезятся от света яркого. Не привыкнуть никак. И ведь правда — тепло, светло, сухо. Вели нас окольными коридорами, а откуда-то смех детский слышен, музыка… Вот тебе и экономия ресурсов. Обустроились, гады… Пару раз по пути местных встречали. Вполне ничего себе такие… А взгляд холодный, пренебрежительный… Уж потом только сообразил я — а как иначе-то на «мясо» смотреть?

Не помню, сколько шли. Здоровый бункер оказался. Только вдруг осознал я, что пора бы мне план свой в реальность воплощать. Потому как впереди кафель белый замелькал. То ли кухня, то ли… Зашептал я конвоиру, так, мол, и так — дело крайней важности. Парнишка адекватный попался. То ли пожалел, то ли просто решил на чужие плечи проблему перекинуть. Подумал, подумал, да и отвел к начальству.

Вошел я в кабинет. А там, за столом, тот самый чинуша восседает. В руке — бокал с коньяком. Сигарета в зубах. Жирует, сволочь. Посмотрел я в глаза его масляные и понял, что шансов-то выжить у меня практически никаких. Затараторил я так быстро, как мог. Убеждал. Что знаю про мясо. Что молчать буду и пользу могу принести. Что копать буду как проклятый, а потом остальным рассказывать про успехи с туннелем, про подмогу из Питера. Про что угодно… Лишь бы не под нож…

Усмехнулся пузан тот. Какой, говорит, туннель? Резервный выход с объекта изначально был. Он и сейчас есть. И на поверхность давно уже вылазки совершаются. Только здесь пока безопаснее. Да и с провизией вопрос решен, хоть и временно. А что поделаешь, выживает сильнейший…

Кое о чем он проговорился тогда — видать, пары алкогольные поспособствовали… Поначалу, я так понял, только жителям бомбоубежища человечину скармливали. Иначе запасов съестного надолго не хватило бы. Когда мясные консервы закончились, элита поголодала малость, да и перешла на общий «рацион». Так бомбарь в загон для «скота» и превратился. Когда я про главный выход спросил, он сказал, что его опоздавшие завалили. К лучшему, как он выразился.

Сошлись на том, что я про мифический туннель байки распускать буду. А еще информацию сливать. Чтобы хворых, бунтарей да недовольных первыми в расход… Сам себя я возненавидел, а поделать ничего не мог. Когда из затхлого бомбоубежища в бункер на доклад ходил, кружку сока давали. И пайку дополнительную. И ведь жрал. Съедал все до крохи. Ненавидел себя, а жрал. А потом назад, в этот ад кромешный возвращался. И врал своим же товарищам. В глаза врал. Безбожник.

Грешен я. Грешен. И ведь исповедоваться некому. Тетрадь вот умыкнул, прямо со стола душегуба этого. Молю, чтобы лампочка, единственная на все убежище, не перегорела. Пока карандаша хватит, хоть на бумаге выговорюсь. Сил нет терпеть все это.

Так прошло еще сколько-то… Дней, недель, месяцев? Не знаю. Время словно остановилось. На людей смотреть было жалко. Лохматые, грязные… Поскуливают во мраке и лишь на кормежку выползают. Один раз в сутки, кстати. Потому как снова норму урезали.

Не все, конечно, одичали. Кто-то держится еще. Надеется. Только народу с каждым днем все меньше остается. Так что и надеяться вскоре уже некому будет. Когда я последний раз в бункер спускался, краем уха про плывун услышал. Вроде как и до тех мразей водичка добралась. В суете тогда никто и не заметил, как я ключик из стола чинуши выудил. От замка ключик, что герму входную блокировал. Как чувствовал — неладное затевается. Надзиратели наши срочный переезд затеяли. Куда-то на поверхность. А нас бросили…

Пишу вслепую — лампочка погасла. Сутки прошли без паек. Вторые идут. Дверь в комплекс так и не открылась. Понял я, что оставили нас гнить заживо. Да с голодухи загибаться. Собрал всех, кто на ногах еще стоять мог, да пошли мы к выходу. Гермодверь распечатали, к воротам поднялись. Инструмент нашли, что оставался еще с первой попытки наверх выбраться. Решили, будем пробиваться, пока силы есть. Работаем по очереди. Только чувствую, недолго мне осталось. Очень кушать хочется. Жажда пока не мучает — грунтовую воду пьем из подтопленного зала…

На третьи сутки голода случилось то, что неминуемо случается, когда разум уступает инстинктам. Проснулся я от громких воплей. Страшно стало. Жуть как страшно. Люди кругом совсем обезумели. На смертоубийство пошли, чтобы голод утолить. Помню, поднялся я кое-как, пошел на крики. Говорю: «Опомнитесь! Вы же люди, не звери какие!» А мне в ответ: «Заткнись, если жрать хочешь. А то и тебя сожрем…»

А голод — страшная штука. Прошло немного времени, и рассудил я так: раз сам не убивал, то и не такой уж это грех. Ел с остальными… Ел и думал, что теперь-то уж точно ничем мы не отличаемся от людоедов из бункера. Такие же мы. И если поменять нас местами, ничего бы не изменилось. Так же бы хитрили, так же выживали. А посему для всех нас одна судьба уготована… Кто следующим будет, не знаю. Не хочу я ждать, бояться. Не могу больше. Вены себе вскрою, и вся недолга…

На одно надежда — что не везде вот так закончилось, не по-людски. Оттого и пишу, что надеюсь на тех, кто спустится сюда потом, прочтет… Поймет и простит… Видит Бог, не хотел я этого… Свою жизнь за чужой счет продлевать… И лгать не хотел… И руки на себя накладывать…

Грешен. Каюсь. Да простит всех нас Господь»

Участок для дачи нам выделили еще с пнями. Первое лето — мне было года четыре — я на даче появлялась от силы пару раз, там ревел трактор, выкорчевывая пни, стучали топоры и молотки, возводился временный домик, в котором мы будем жить, пока строим основной дом, а этот потом станет баней, мама с папой и дедом в три лопаты впервые перекапывали землю, заодно очищая ее от корней и пересыпая черноземом. Забора пока настоящего тоже не было, лишь вбили по периметру участка увесистые колы, да натянули меж ними б/ушную рабицу — папе на заводе просто так отдали.

Зато на второе лето началось мое детское дачное счастье — соседские кошки и собаки (дома нельзя, у бабушки аллергия), трава «пучка», которую можно есть, грязь в лужах, по которой можно ходить босиком (она такая гладенькая), трехколесный велосипед, озеро, где гольянов ловили банкой, ящерицы на исходящих смолой досках. Мама была счастлива не меньше меня — дорвавшаяся до земли городская жительница открывала в себе недюжинный талант садовода. Все, что она сажала, приживалось тут же, ростки проклевывались чуть ли не через неделю, и уже к июлю она решилась на эксперименты с декоративными растениями. Это была ее идея — посадить под забором из рабицы плющ и китайский лимонник, к осени их цепкие усики дотянулись до вершины забора, покрыв его почти сплошным ковром листьев.

Третьим летом на участок по соседству приехали не знакомые нам соседи, а новая семья, купившая у них недостроенный дом с огородом. Машину — старенький москвич — вела маленькая, сухонькая угрюмая женщина. Мужа с заднего сиденья она вытащила за руки и провела в дом, что-то тихо приговаривая и похлопывая его по плечу. Последней из машины выпрыгнула вертлявая девчонка лет восьми с мелким крысиным личиком. Оглянувшись и увидев меня, глазеющую на их машину, она тут же подошла ко мне и, не поздоровавшись даже и не предложив дружить, как то у детей заведено, начала хвастаться. Тем, что у них есть машина (у нас не было). Тем, что ее папка — герой. Тем, что ее мама стройная и закаляется. За мою полную маму мне стало так обидно, что я немедленно возненавидела новую соседку. Тем более, что и голос у нее был противный — высокий и дребезжащий, словно она все время кривлялась.

Я заревела и обозвала ее всеми плохими словами, какие знала. Она заревела тоже, нас развели по домам, меня наказали, и больше мы с ней не разговаривали. Лишь она, завидя меня поблизости, громко объявляла каждый раз о том, что ей купили новое платье, или новую куклу, или водили в цирк. Перед куклами и цирком меркла даже моя дача, тем более, что у нее была такая же.

Спустя какое-то время я начала понимать, что конфликт с новыми соседями не только у меня. С улицы, на которую выходили наши калитки, все чаще раздавалась ругань жителей нашего садового общества. Моя противная соседка Тася оказалась мелкой пакостницей — то вытопчет чью-то клумбу, то уведет чужую собаку и привяжет в лесу, то младшего ребенка стукнет. Но не только она была причиной ругани у соседских ворот. Услышав как-то истошный крик тасиной мамы — «Он не больной, он контуженый!!!», — я спросила у папы про это новое слово.

Так я узнала, что тасин отец был и правда герой — спасал людей во время пожара, но взорвался газовый баллон, его контузило, и с тех пор он болеет. И все таськины проделки от того, что ей тяжело видеть папу таким, и не нужно на нее сердиться, им с тетей Зоей приходится нелегко, ведь новые куклы не заменят здоровья родителей.

На следующий день мама с папой ушли к председателю, как и соседка тетя Зоя, и все взрослые из соседних домов. На собрание. Я, в ожидании обещанной рыбалки, обошла все мамины грядки, поговорила со своими любимыми цветами на клумбе (там были Король цветов, Королева цветов и их поданные) и решила нарвать смородиновых листьев маме в чай. Это была одна из моих обязанностей, потому что чай из листьев, которые срывала я, был самым вкусным по уверению моих родителей, у них не получалось выбирать самые лучшие листики. Преисполненная ответственности, я рассматривала каждый лист, чтобы убедиться, что он лучший.

— Женя, а Женя! — позвал меня из-за увитого плющом забора противный дребезжащий голос. — Женя, иди сюда!

«Не нужно на нее сердиться», — сказал мой папа. Я молча подошла поближе к забору. Снизу, где листья не были такими густыми, было видно, как в нетерпении приплясывают ярко-красные туфельки.

— Зе-несь-ка, ла-пусь-ка! — припевала соседка, коверкая слова, — А у меня новые туфли! Нравятся? Нравятся тебе мои туфли? Хочешь потрогать? Иди сюда, померяй!

Я стояла уже почти вплотную к забору и решала, насколько хорошей девочкой мне надо быть. Просто сказать, что туфли красивые, или подружиться с Тасей, может, позвать ее в гости? Но такой голос противный. Ужасно.

— Вот мои новые туфли! — говорил противный голос. — А вот мое новое платье! А вот мой палец!

Между листьями ограды показался грязный маленький палец, покрутился туда-сюда.

— Возьми меня за пальсик! — я нерешительно протянула руку.

— А вот мой второй пальсик!

Второй палец появился в полуметре от первого. Я молчала.

— А вот и третий! — третий палец просунулся сквозь забор у самой земли. Красные туфельки уже не приплясывали, они просто стояли в стороне.

В этот момент первый палец выпал в мою протянутую руку. Скрюченный, с кровавой каемочкой вокруг ногтя, он лежал на ладони как мертвая рыбка гольян.

За забором зашевелилось что-то массивное, больше, чем девочка восьми лет, скорее как сидящий на корточках взрослый человек, пищащий противным голосом и убивший свою дочь в то время, как его соседи требовали от председателя исключить из садового общества семью агрессивного психа. Может, он и не был изначально больным, может, виновата контузия. Но пальцы дочери он отгрыз.

— Полякова, объясните мне, что это такое?

У Дашки моментом подкосились коленки, лицо и шею залил горячий румянец. Так глупо! Ответить на все вопросы (последняя осталась на экзамене!), сдать тетрадь со всеми лекциями, и забыть вынуть из нее глупую записку.

«Дашка, знаешь, что у Шершня левый глаз стеклянный?!» — было в той записке.

Ну кому какое дело, что у препода стеклянный глаз? Записку сунула в тетрадь, чтоб Шершень не решил, что шпора. А теперь вот он сверлит ее своими буравчиками сквозь вечные затемненные очки. Разве может стеклянный глаз смотреть так же выразительно, как настоящий? Да и поворачиваться протезы вроде бы не умеют...

— Извините, — Дашка прикидывала оставшиеся шансы получить заслуженную пятерку. — Борис Викторович! Ну студенты же, народ такой, любопытно!

— Вам любопытно... — это было не утверждение даже, а настоящее обвинение. В пустом коридоре хлопнула дверь, простучали по лестнице каблуки, под дверью аудитории погасла полоска света. Вечер глубокий на дворе, наверное, кроме них никого в корпусе. А он ей сейчас наверняка дополнительные задания даст, и лучше уж так, чем если отправит на пересдачу или поставит тройку, которую не пересдашь, с Шершня станется. — Вы должны понимать, что в некоторых случаях ваше неуместное любопытство может поставить вас в неприятную ситуацию!

— Я понимаю...

Шершень снял очки, зажмурился, помассировал щеки. Еще раз бросил хмурый взгляд на Дашку, и вдруг, раздвинув пальцами веки левого глаза, другой рукой этот самый глаз вытащил.

Веки обвисли и ввалились внутрь, меж ними виднелось что-то темно-розовое, гладкое. Глаз лежал на пергаментной ладони преподавателя, уставившись куда-то Дашке в грудь. Вокруг глазного яблока была тщательно прорисована сеточка сосудов, но задняя поверхность глаза, белая и ровная, ясно указывала на его искусственное происхождение. Дашку замутило. Зачем так? Решил студентке за записку отомстить, старый хрыч?

— Левый — стеклянный, — довольно промурлыкал Шершень, положив свой протез на записку. Глаз покачивался, как неваляшка, Дашка старалась смотреть на него, а не в лицо преподавателя с дырой между век. Руки Шершня снова потянулись к лицу.

— И правый — стеклянный!

Она подняла взгляд. На ладони лежал второй глаз. Еще выше на нее смотрели два гладких темно-розовых провала с бахромой сморщенных век по краям.

— В очень неприятную ситуацию, Полякова...

Автор: Екатерина Коныгина

Врачи не любят рассказывать о том, как в результате их ошибок живых людей хоронят или подвергают «посмертному» вскрытию. Тем более, что медицина не стоит на месте и сейчас подобное редкость. Но иногда происходит обратное — врачи отпускают мертвеца, посчитав его живым. И вот о таких случаях медики, обыкновенно, не упоминают вообще (а при попытке их разговорить всё отрицают, хотя иногда встречаются исключения).

* * *

В Африке есть гриб, который паразитирует на живых людях. Не микроскопический грибок, а обыкновенная грибница, если можно так выразиться. Гриб поражает имунную систему человека, а затем и нервную. Поэтому, когда из тела человека начинают вылезать его плодовые тела, он чувствует прикосновения к ним и не позволяет их травмировать, пока они не созреют. Человек с такими плодовыми телами становится похож на кабана-бородавочника, благодаря чему гриб получил название «дьявольская бородавка».

Раньше в Африке встречались целые деревни, поражённые этим грибом, но белые колонизаторы уничтожили их всех. Местных жителей это расстроило: хотя люди, зараженные грибницей, теряли человеческий облик и жили меньше, их болевая чувствительность притуплялась, настроение повышалось, и они получали возможность питаться травой и листьями, как травоядные животные. Для Африки это ценно, поэтому в плохие годы многие африканцы сами искали заражённые деревни и оставались там жить, чтобы в них тоже поселилась грибница.

* * *

Баба Нюра держала козу и козлёнка. К моему удивлению, на следующее лето козлёнок ничуть не вырос. Конечно, это могли быть уже другие животные, но баба Нюра, убедившись, что коза с козлёнком отсутствуют вблизи избы, плотно закрыла дверь и прошептала:

— Я не помню, как они у меня появились. И соседи не помнят. Когда мои скотинки гуляют на отшибе и думают, что их никто не видит, они ходят на задних ногах и разговаривают. Сначала я боялась, а потом поняла, что они знают, что я за ними наблюдала. Просто делают вид, что не заметили. А я делаю вид, что ни о чём не знаю. А молоко у козочки есть всегда и очень хорошее. Что ещё надо?

* * *

Некоторым зеркалам нравится играть с маятником. Качнёшь такой возле зеркала, вернёшься через пару часов — а он как качался, так и качается, с ничуть не меньшим размахом. Если поставить два таких зеркала напротив друг друга, то одно из них скоро треснет, а отражения во втором начнут немного отличаться от оригиналов. Если повторить такую процедуру с уцелевшим зеркалом и оно опять уцелеет — эффект усилится. Говорят, что существуют зеркала, уцелевшие во многих сотнях таких противостояний, но в них лучше не заглядывать ни при каких обстоятельствах.

* * *

Моё отражение отличалось от меня в мелочах с самого детства. Например, серебряные украшения могли выглядеть на нём золотыми, пуговицы иметь другую форму или платье иной вырез. Но в последнее время отличий стало больше и они сохраняются: зрачки у отражения всегда вертикальные, клыки длинные, да и ведёт оно себя всё самостоятельней. Поэтому селфи в зеркале я не делаю уже давно.

* * *

Коллеге по работе не с кем было оставить дочку и она привела её с собой в офис. Милая и молчаливая девочка. Тихо сидела у окна, а потом подышала на него, нарисовала клетки на запотевшем стекле и стала играть в крестики-нолики. Крестики ставила она, а вот нолики выводились сами. Судя по их виду — очень толстым и грубым пальцем.

* * *

Я не знаю, есть ли у меня кот. Половина гостей видит его, половина — нет. Причём те, кто не видят — спокойно проходят через его миски, не спотыкаясь. Может, дело не в коте, а в гостях?

* * *

Некоторые надгробия на старых могилах сделаны так, что на них удобно спать — своего рода каменные кушетки, только матрац нужно постелить. Что характерно: подобные могилы обычно ухоженные и вблизи них даже зимой ясно ощущается странный приторный запах, всегда один и тот же. Когда посещаю кладбище, на всякий случай держусь от таких могил подальше.

Автор: Екатерина Коныгина

Опытная гадалка реально помогала вспомнить прошлые жизни. Клиентки быстро поняли, что её услуги — хороший способ избавляться от надоедливых мужей и бойфрендов. Стоило затащить к ней взятого «на слабо» скептика, как он основательно сходил с ума или кончал жизнь самоубийством. Нужно было только держаться от него подальше в течение недели-другой, чтобы не пострадать самой, пока его корёжит. Но всё закончилось, когда некая мадам привела на сеанс безобидного зануду-очкарика. Очкарик вспомнил себя не прачкой, евнухом или калекой-побирушкой у городской церкви, а стражником инквизиции, истреблявшим колдунов. Спецназовцы его застрелили, но до того он успел убить не только гадалку, но и двоих её клиенток — в том числе, конечно, и ту, что его привела. Третьей, впрочем, удалось убежать (она и поведала потом следствию невероятную предысторию убийства). Гадалке очкарик-инквизитор дополнительно отрезал голову, вырезал сердце и засыпал внутренности солью. Видимо, собирался изуродовать и остальные трупы, но не успел.

* * *

У деда Степана жил пёс. Он часто убегал в лес, однако всегда возвращался. Но каждый раз возвращался чуточку иным, всё более похожим на человека. Когда дед Степан обнаружил, что колени пса начали сгибаться в другую сторону, а лай уже больше напоминает членораздельную речь, он испугался и убежал в лес. Дед Степан по-прежнему живёт в своём домике и даже, кажется, помолодел. Только вот пса у него больше нет. Впрочем, иногда из леса выходит облезлая дворняга и робко приближается к дому. Тогда дед Степан спускается с крыльца, улыбается и шутейно рявкает — отчего испуганное животное, скуля, сразу же удирает обратно.

* * *

У промышленных альпинистов тоже есть свой фольклор. Они считают, что если из здания, на котором работаешь, кто-то выбрасывался, то его призрак можно встретить, когда висишь на высоте или — особенно! — если сорвёшься. В этом последнем случае призрак самоубийцы задаст три вопроса, пока летишь вниз. Что за вопросы — никто не знает, однако ответить на них верно некоторым альпинистам, по-видимому, всё-таки удавалось. Время в таких ситуациях течёт иначе, поэтому ответить можно успеть. Если ответишь правильно, призрак повернёт события вспять и ты снова вернёшься в момент перед спуском — всё позабыв, но с чётким предчувствием о грозящей опасности. Поэтому профессиональные промалы очень доверяют своим предчувствиям и никогда им не перечат.

Автор: Екатерина Коныгина

Если тень отражения в зеркале выходит за пределы этого зеркала — беги!

Если в тоннеле, коридоре или подземном переходе к тебе приближается невидимый источник звука — беги!

Если кто-то идёт по свежему снегу, не оставляя следов или же абсолютно бесшумно — беги!

Если ты не можешь понять, где кончается шуба прохожего и начинается его шевелюра или борода — беги!

Если странные звуки за спиной стихают, как только ты оглядываешься — беги!

Если ты боишься, а тому, кто с тобой рядом, становится только веселее — беги!

Если ты считаешь происходящее сном, но никак не можешь проснуться — беги!

Если, наконец, тебе просто вдруг захотелось убежать, без особой причины — БЕГИ!

... потому что время работает против тебя, быстро и значимо.

Не думай ни о чём, не сомневайся, не смотри на других.

Не надо мнительности, колебаний и прочей созерцательности.

БЕГИ!!!

Первый раз я не очень-то помню, мне про него родители рассказали. Сколько мне тогда было… пять лет? Да, наверное, пять или шесть. Папу одного из своих друзей увидел. Я тогда с воплями сбежал, кричал учителю, что на детской площадке чудовище. Меня отругали за то, что я грублю взрослым. А он на следующей неделе утонул. Свалился с лодки, когда рыбачил.

Нет, понял я, что к чему, лет так в одиннадцать. Бабушка моя тогда в больнице лежала.

Нет, не она. Её рак перешёл в ремиссию. Почти все другие пациенты. У большинства не было глаз. Это я, как правило, замечаю первым делом. А она умерла где-то в течение года.

Ты, блин, даже не представляешь. Все вокруг неё так толпились. Мать постоянно меня толкала, чтобы я с ней поговорил, за руку взял. А я только и видел, как с неё кожа по частям отпадает. Вот это больше всего вымораживало, понимаешь? Целую неделю каждый день меня возили в больницу, и каждый день я видел, как с неё всё что-то отпадает и отпадает. А все ходили, будто так и надо. Старались, чтобы ей комфортно было. За трупом ухаживали.

Нет, хрен там. Я уже достаточно большой был, понимал, что меня просто в психушку упекут. Они-то думали, что я плакал, потому что мы в больнице.

Ладно там, школу я как-то закончил. Ничем особенно не выделялся, поэтому пошёл в армию.

Ну да, теперь-то понятно, что сглупил. Как до передовой добрались, было ну просто… просто ад, понимаешь. Вот столовая, сидят в ней люди, высушенные. И говорят со мной, а я знаю, что они скоро помрут, и так мне это… Я пытался их останавливать, но ни разу не выходило. Нехорошо было.

Я-то тут не виноват. Проснулся как-то раз, а они все такие. Самое простое решение за всю мою жизнь — улетел первым же самолётом. Через неделю начались ковровые бомбардировки. Тут-то ГОК* меня и сцапала, само собой.

Что скажешь, выглядело очень «показательно». Армии до такого дела нет, но ГОК это как-то вычислили.

Не очень помню… Позывной у него был «Мандарин», что ли? Ладно, в общем, мы поболтали, всё утрясли. Они меня посадили в кабинет, группы составлять.

Ну, я не гарантировал, что всё удастся, но они всегда возвращались живыми. Чуть погодя до них дошло, что я браковал людей, а они всё равно помирали, пусть даже от сердечного приступа. Меня от этого дела отстранили.

Тут-то, ясно дело, до них дошло, что это может быть я их косвенно убиваю. Месяц меня под замком продержали, испытывали от и до, пока не убедились, что всё чисто. Потом сказали, что если ещё буду видеть у них мёртвых, то должен держать при себе. Мне это было серпом по голове, но я же говорю — что я мог поделать? Потом решили меня на полевую работу отправить — сам понимаешь, я же служил. И вот что скажу — я был лучшим. Снайперам помогал огонь корректировать. Естественно, они всегда попадали. Да я мог здания в одиночку зачищать чисто потому, что знал, что им необходимо умереть.

Хуже всего был этот взрыв в толпе. Сразу было ясно, что что-то будет. Повсюду покойники, а потом они взяли и выстроились ровным кругом. И в последние полсекунды, перед тем, как рвануло, я понял, что сейчас будет. Они все умрут, а остальные разбегутся. Смотрю я в центр этого круга, и — вот с места мне не сойти — эта сволочь смотрит прямо на меня. Конечно, я-то видел пустой череп мордой ко мне, а потом — шар пламени и шрапнель. В девяносто седьмом было, может, слышал.

Да, с действительной службы я уволился, сколько, лет шесть назад? Всё равно они меня иногда для важных дел вызывают.

А, нет, я не беспокоюсь. Они за мой придут и меня достанут.

Недели не пройдёт.

-------------------------------
* ГОК — глобальная оккультная коалиция.