Автор: Вор4ун

Бревенчатый пятистенок стоял на границе леса. Высокий холм закрывал его зимой от студёных северных ветров, высокая стена соснового бора прикрывала от палящих лучей летом. С западной стороны жадно тянуло свои заливы Чистое озеро. Да, лучшее место для отшельничества трудно было придумать.

— Воистину, чем больше знаю я людей, тем больше нравятся собаки, — сказал Макс, почесывая живот своего пса, лежащего у его ног с блаженным выражением на морде.

Макс прятался в этой глуши уже полтора года. Предательства, одно за другим, от тех, от кого и ожидать-то не мог. Он задумался.

Первой его предала любимая девушка. Они встречались около года, когда она объявила, что беременна. Радостно так сообщила, как будто не понимала, что с рождением ребёнка рушился весь его четко выстроенный план. К чёрту летели его мечты о беззаботной и радостной жизни, о стажировках за границей этой погрязшей в проблемах страны.

Как можно быть такой безмозглой? Он так ей и объяснил, а она эгоистично ушла, бросив в лицо колечко. Естественно, финансирование её отцом его проектов сразу прекратились, и он вынужден был начинать свою карьеру с офиса, а не с престижной должности в хлебном месте.

Второй его, как ни странно, предала собака. Породистая, холёная, победительница престижных выставок — восточно-европейская овчарка. Как-то выходя из лифта, он увидел группу подростков, слово за слово... Его удержало только то, что на нём был новый кожаный плащ, подаренный женой.

«Ну, сейчас я вам устрою», — пообещал он, заходя в квартиру. Взяв собаку за ошейник, он спустился к подонкам.

— Фас! — скомандовал он собаке.

Но медалистка, поджав хвост, бросилась назад в квартиру, оставив его одного. Хулиганы, лениво попинав героя и порезав на лоскуты его плащ, разбрелись по своим делам, даже не унизив его издевками и напутствиями. На следующий день предательницу-медалистку усыпили.

Следующим был лучший друг, у которого было своё компьютерное агентство. Он взял Макса на работу, когда его попёрли из офиса, несмотря на все его заслуги, за одну единственную ошибку — продажу сведений о клиентах конкурентам. Проработав вместе больше года, «друг» сообщил, что ему надоели бесконечные аферы Макса со счетами и данными клиентов, и он отдаёт его этим, непонятно, как прозревшим, тупым «браткам» для определения его дальнейшей судьбы. Друзья так поступают? Хоть предупредил. Предатель!

В тот же вечер, собрав только самое необходимое и ценное, не сказав ни слова жене, Макс бежал. Судя по всему, за него взялись — и взялись серьёзно. Были заблокированы все карточки, не успевал он позвонить кому-нибудь из знакомых, как в поле зрения попадался бритоголовый, внимательно всматривающийся в лица прохожих. Его искали. Бежать, причём бежать туда, где даже самый шерлокохолмистый гений не сможет его найти.

Как-то, стоя на перроне и ожидая электричку, заметил щенка. Хотя щенком это создание можно было назвать чисто условно и только по непропорциональным частям тела. Ростом он был со взрослую овчарку, пепельно-серый, с умными голубыми глазами, лишь огромные лапы и большая лобастая голова выдавали в нём подростка. Он сидел внизу, у границы леса, и внимательно, склонив голову, рассматривал Макса. Макс улыбнулся лобастому и, увидев, что тот в ответ радостно завилял хвостом, сбежал к нему по ступенькам, испытывая странную радость и лёгкость, как при встрече самого родного существа. Подошёл, протянул руку, лобастый напрягся, но не убежал, лишь прикрыл глаза. Максим погладил его по спине, по телу щенка прошла лёгкая дрожь. Сзади загрохотала электричка. С досадой понимая, что не успевает, Макс повернулся и увидел, как из вагона выскочили трое парней и стали рассматривать стоящих на перроне, одного из них он узнал, этот громила шёл по его следам уже почти месяц, и только нереальное везенье Макса спасало его от встречи с ним. Услышав тихое повизгивание, беглец повернулся к щенку, тот отбежал в лес и, обернувшись, как бы звал его с собой.

— А ведь ты спас меня сегодня, — задумчиво пробубнил под нос Максим, — на сегодня ты единственный друг. Ну, показывай, что там у тебя за секреты?

Они брели неделю, обходя крупные деревни, останавливаясь в полузаброшенных, пока в одной из них мужичок не рассказал о странном егере, живущем в пятидесяти километрах отсюда и охраняющем «весь белый свет неизвестно от кого и чего», и приходящим раз в полгода в деревню за солью и спичками. Расспросив, для отвода глаз, об уже пройденной деревне, Максим с собакой направились к ней. Но, пройдя расстояние, необходимое для того, чтобы их потеряли из виду, взяли направление на Чистое озеро, недалеко от которого и жил тот таинственный егерь. Переночевав в лесу, к вечеру следующего дня они увидели бревенчатую избу, у которой стоял бородатый мужик в энцефалитке и, сжимая в руках ружьё, внимательно следил за их приближением. Макс приветственно помахал ему рукой, но страж, а выглядел он именно так, даже не шевельнулся. Подойдя ближе, путники увидели, что дом окружён тремя канавками на расстоянии метра друг от друга, первая была заполнена солью, вторая всевозможным металлическим хламом — от гвоздей и болтов, до сломанных автомобильных рессор, а третья золой.

— А дед реально чокнутый, — усмехнулся путешественник, продолжая улыбаться во весь рот.

Егерь подошёл только тогда, когда они перешагнули последний круг.

— Ещё полчаса, и не успели бы, — сказал дед вместо приветствия. — По делу или так, от скуки?

— Максим, — протянул Макс руку, — а это Лобастый.

— Не Лобастый он, а Бирюк, — сделав вид, что не заметил протянутой руки, ответил егерь. — А меня зовите Федотыч. Бирюк он потому, что одиночка, и если выбирает себе кого, то, значит, одна звезда у них.

* * *

И вот минуло полтора года. Бирюк вырос в огромного пса, не отходящего от Макса ни на шаг. Федотыч умер, рассказав Максу всё, что знал сам, и научив всем хитростям лесной жизни. Хотя Макс и не очень вслушивался в его бормотания и нравоучения, он не был таким фанатом, как старик. И ему было плевать, куда расползётся нечисть из старого кургана (а не холма, как он думал раньше), раскопанного какими-то уродами, думающими найти там золото древних. Найти-то они нашли, но не смеют выйти за пределы круга, замкнутого предшественником Федотыча. Что за сила превратила их в нечисть, Федотыч не знал, но внутри круга появлялись всё новые и новые твари, желающие одного — живой, горячей крови.

То, что егерь не сумасшедший, Макс понял через час после прибытия. Сначала забеспокоился Бирюк — кличка прилипла сразу, шерсть на его загривке поднялась дыбом и он, повизгивая, то рвался к лесу, то, поджав хвост, бежал к дому. Потом появились они. Нет, это были не раскачивающиеся, полуразложившиеся уроды, они шли, весело переговариваясь между собой, помахивая руками и даже гоняясь друг за другом как беззаботные туристы. Звали, насмехались, издевались, соблазняли, оскорбляли, пытаясь любыми способами выманить за круги, но сами шипели и отскакивали от прикосновения к первому кругу.

Через некоторое время появились другие, как сказал дед — «чудь лесная», эти да, были всякие разные, и огромные мужики с лосиными рогами, и маленькие, прячущиеся среди кочек, и девы неописуемой красоты… Эти прошли первый круг легко, чуть ли не пританцовывая, но железо их остановило.

— Это они тебя — свежего — почуяли, — ухмыльнулся егерь, глядя на Макса, время от времени теряющего связь с реальностью.

Прошло время, были дни, когда, казалось, что не выдержат круги, постоянно обновляемые Федотычем и Максом, но большинство проходили как на лесном курорте. Пока егерь не решил предать успокоившегося парня.

Рано утром, собираясь на озеро проверить сети, старик подошёл к фотографии, вставленной в раму зеркала, и сказал: «Не греши, боцман, дай рыбы собрать, не обидим». Максим знал, что на фотографии был снят бывший напарник егеря, но такой разговор слышал впервые.

Рыбалка шла отлично, сеть трудно было поднять, выбирая запутавшихся в ней сазанов и карасей. Видно, рыбина оказалась слишком крупной, когда наклонившийся над сетью старик перегнулся за борт и попросил: «Помоги, Макс, один не вытащу». Макс бросился на подмогу, и тут из воды появилась рука с вытатуированным якорем, схватившая егеря за плечо.

— Макс, руби… Топор! — закричал старик.

Но Макс, отпрыгнув к противоположному борту лодки, с ужасом понимал, что это уловка и, стоит ему прикоснутся к Федотычу, как его самого стащат вводу. Снова предательство!

Макс ухватил весло и столкнул стража в воду. Пока вода бурлила, показывая борьбу деда с обманутым монстром, Максим грёб во всю прыть, оставив сеть и рыбу победителю.

Ночью нечисть едва не прорвала кордон. Возвращаясь в панике, горе рыбак забыл обновить прореху, оставленную собственными следами, и все упыри и лешие рванули к ней в предвкушении. Спас Бирюк, пока Макс поджигал уголь, смешанный с нефтью в третьем круге, пёс рвал глотки монстрам, заваливая их телами прореху. Он едва успел перепрыгнуть разгоревшееся пламя, опалив шерсть, Максим в суете забыл оставить ему проход, но всё обошлось.

— Бирюк, пора валить отсюда, дружище, нам не выжить вдвоём в этом аду. Завтра с утра и пойдём. Хватит уже, натерпелся.

Ночью не спалось, за пределами круга раздавались то плач, то смех, то истерический визг. Заснул только под утро, провалившись в тягучий кошмар.

— Нельзя уходить, пока не пришла замена, Макс, — говорил егерь, с укором глядя на перепуганного парня, — ведь только благодаря тебе они сконцентрированы на внутренних кругах и не лезут к внешнему, ты укажешь им путь наружу, к людям.

— Какое мне дело до всех людей, я беспокоюсь о том, что дороже мне. Все, кого я знал, предали меня. Почему я должен жертвовать собой, своей молодостью, талантом ради предателей?

* * *

Солнце перевалило зенит, Макс потянулся в постели, пытаясь согнать остатки сна. Оставалось немного времени до того, как нечисть активизируется. Нужно спешить. Набив рюкзак припасами, взяв ружьё с серебряными пулями, свистнув пса, он заспешил по направлению к деревне. Пройдя две трети пути, отделяющие его от внешнего кольца, Макс заметил беспокойство Бирюка. Пёс вёл себя странно, он то рычал, то начинал скулить и виновато вилять хвостом. Тропу заступил утонувший страж.

— Возвращайся назад, Макс, сейчас не время уходить. Это очень опасно.

— Я его провожу, — раздался голос из-за деревьев.

На поляну вышло нечто. Макс именно так представлял ожившую мумию, но ему и в голову не могло прийти, что он может встретить Это в своей жизни. Огромный, обтянутый кожей череп венчал убор из золота с чёрными крыльями, тело было одето в напоминающую кольчугу куртку, сделанную из нескольких слоёв воловьей кожи. Бёдра и ноги закрывала длинная кожаная же юбка, из-под которой торчали носки какой-то странной обуви. В правой руке Оно держало трость или посох, конец которого был загнут в форме вопросительного знака, а в левой шар, производящий какое-то сияние.

— Стреляй, — прошептал егерь, оседая на землю.

Какое там? У Макса отнялось от страха всё, что могло отниматься.

— Фас! — выдохнул он, и собака пружиной полетела на чудовище.

Монстр, как клюшкой, отбил его налету. Пес, перевернувшись в воздухе, снова бросился на врага.

— Стрел-я-я-я-й, — шипел разлагающийся на тропинке старик.

Макс, осторожно перекатываясь, встав на четвереньки, продирался через подлесок. Отползя из поля зрения, он вскочил и бросился бежать за спасительные круги. Вдалеке послышался визг.

* * *

Максим обновил круг и уже собирался зайти в дом, когда увидел медленно передвигающуюся тень, следующую от леса к его дому.

— Кто бы это мог быть? Бирюк! — радостно вскрикнул он, увидев ползущего пса. — Подожду, если переползёт круги, значит, не переродился.

Пёс прополз все три круга и остановился у ног Макса.

— Пёсик ты мой хороший, выбрался, — радостно запричитал беглец. — Прости, у меня затвор заклинило, ну ты же спасся.

Собака тяжело перевернулась на спину, приглашая почесать ей живот, как это было всегда, с первого дня их знакомства.

— Ты простил меня, Бирюк, — умилённо прошептал Максим, присаживаясь и протягивая руку к окровавленному животу своего любимца. — Ну, ты чего? Не плач, я же с тобой, я тебя никогда не брошу.

Собачьи зубы сомкнулись на горле Макса.

— Пред-а-а-а-а… — захрипел он.

Пёс мотнул головой, вырывая трахею, не дав договорить любимое слово.

История эта подлинная и происходила со мной, да и сейчас повторяется, раз в год или реже.

Деревня Устрека Мошенского района Новгородской области. Расположена эта деревенька в местах красивых (на любителя) — озера да большие болота кругом. Валдайская низменность, как-никак. Жили у меня там бабушка с дедушкой, ну и меня каждое лето отдавали им на присмотр да на парное молоко. Став старше, сам начал туда ездить каждое лето, и сейчас езжу, места для рыбалки там благодатные.

Пребывал там в свое время любопытный персонаж «Коля-дурачок». Раньше не буйных помешанных люди не спешили сдавать в «дурку», приглядывали за своими родными по мере сил и возможностей. Вот и Коля частенько посиживал на лавочке в палисаднике родного дома да изредка бродил по улицам без всякой цели. Колоритен он был до невозможности — абсолютно седая взлохмаченная грива, седые брови, и даже, казалось, ресницы седые. В хлам разношенные кирзовые сапоги и нечто, похожее на пиджак.

Самые ранние воспоминания о нем относятся к детству, лет мне было 10-12. Что про его возраст — в детстве оно как? Те, кто старше тебя на год-другой, уже старшие, а те, кто старше тебя лет на 10-15, уже пожилые. Мне он казался пожилым, но с высоты теперешних моих лет я понимаю, что ему в те времена было лет 35 или, может, чуть больше. В глаза я ему заглянул лишь раз, и до сей поры сожалею об этом. Если это зеркало души, то ее там, похоже, не было — наверное, это как заглянуть в глаза покойника; хотелось быстренько отвернуться.

Знакомство мое с ним произошло при следующих обстоятельствах. Дети — довольно-таки жестокие существа, и развлечением деревенских детей служило издевательство над Колей. Любимое занятие — это бегать вокруг, обзывать дурачком и просить показать «лошадку». Нас, приезжающих на лето, приглашали на это «шоу» в качестве зрителей для демонстрации местной достопримечательности. Сходил я один раз и больше не мог из-за острого чувства брезгливой жалости, да и взгляд его этот... Причем «лошадку» в его исполнении я увидел через месяц-полтора, и то совершенно случайно. Между просьбой детей, чтобы он показал «лошадку», и исполнением не было никакой связи. Видимо, это был своеобразный припадок, и случиться он мог где угодно и когда угодно. В тот злополучный день я просто проходил мимо его дома. Со стороны это действо действительно напоминало «лошадку». Это когда взрослые сажают детишек на плечи, держа их за ноги, и, слегка подпрыгивая, издают всякие «ржания» и «иго-го». Только вот звуки, которые Коля издавал, могли вызвать истерику у впечатлительных натур. Человеческие голосовые связки на такое просто не способны. Во всяком случае, я почувствовал, как кожу стягивает на затылке, и вдоль позвоночника шествуют мурашки величиной с кулак. Потом я его дом обходил третьей дорогой.

Кстати, недавно смотрел по телевизору снятый любительской камерой обряд, проводимый попом-экзорцистом (не постановка). Бьющаяся в истерике женщина издавала нечто подобное: ржание, рычание, визг, похожий на свист, истерический смех и какая-то тарабарщина, похожая на неизвестный язык.

Ну а теперь то, что происходило и происходит. Первый раз это произошло, когда мне было 17 лет. Отловив «по вечерней зорьке» рыбы, вернулся домой. Вечер, телевизора в доме нет, жвачка для мозгов по радио и в городе надоела, а посему уселся читать книгу. Тишина в деревне — если бывали, то знаете. До ближайшего города Боровичи 55 километров, а до более-менее крупного села — пятнадцать.

Где-то после часа ночи слышу: зовет меня кто-то с улицы негромко так, протяжно окликают по имени, и вроде как прямо под окном. Выглянул — в свете из окон никого не увидел. И главное — по голосу не пойму кто, непонятно даже, мужчина или женщина. Естественно, спросил, кому приспичило посреди ночи. В ответ тишина, потом опять начинают звать. Ну, думаю, варианта два: либо кто из друзей-подружек прикалывается, либо местные мужички пришли «стрельнуть» на бутылку. Первый вариант отпал — друзья-подружки уже успели разъехаться по городам и весям, так как был конец лета. Вариант второй тоже не особо подходил: «стрелки» подгребают либо к девяти вечера «на завтрашнее утро», либо к девяти утра, то есть ко времени начала работы магазина, но мало ли. Денег давать не хотелось (про долг тут как-то быстро забывают), так что я не вышел, хотя звали долго. Только тогда, когда светать начало, перестали.

Поутру рассказал бабушке, мол, приходили на бутылку стрельнуть, да так настойчиво, и пьяные, похоже, в хлам, потому как кроме имени ничего сказать не могли, до утра спать не давали. Расспросив подробности, бабуля моя побледнела и метнулась за печку, достала икону, поставила на стол и давай креститься. Сказать, что я обалдел — это ничего не сказать. Первый раз увидел, как она крестится, да и про то, что в доме есть икона, не знал. До этого уходила она всячески от вопросов веры (коммунисты в здешних местах лихо порезвились в свое время, церкви, часовни разносили и иконы изымали — только треск стоял), а тут такое. Естественно, у меня появилась масса вопросов, но бабуля долго отмалчивалась, только просила не выходить ни в коем случае, если ночью с улицы зовут. На вопрос, что же раньше не предупреждала, ответила, что давно этого не было, уже и не думала, что опять начнется: «Последний-то случай, почитай, лет двадцать назад был, а до него-то в старые времена частенько». Информации кот наплакал — в общем, достал я ее расспросами, ну она и рассказала.

Рассказ начала с вопроса: «Колю-дурачка помнишь?». Да блин, разве такое забудешь?.. Оказывается, не всегда он был дурачком, до описанных ею событий нормальным парнем был. А вот когда было ему 20 лет, раз ночью сказал, что на улицу выйдет, вроде зовут его. Родные сами и не слышали ничего, хоть и в одной с ним избе были, отговаривать не стали — дело, как говорится, молодое. Вышел да и пропал. Подняли на следующий день знакомых и друзей, но никто не в курсе, где он и что с ним. Только на четвертый день подключилась милиция, но следов никаких...

Недели через две бригада колхозников в очередной раз выехала на делянку, а сама делянка находилась километрах в шести от деревни, в месте под названием «Дальняя ухожа». Приехали, а там Коля меж пней да срубленных сучьев скачет, демонстрируя ту самую «лошадку». От одежды лохмотья остались, исцарапанный весь, живого места нет, худющий как скелет, обуви нет, ноги в кровь, и уже белый до бровей...

— Так, — сказала бабушка, — и появился у нас в деревне «Коля-дурачок».

Я, конечно, допрос продолжил — что, мол, с ним приключилось? И на свой вопрос получил странный ответ:

— Знамо дело что, покатались на нем ЭТИ.

Кто такие ЭТИ, и что значит «покатались», так ответа и не добился. Дальше-то что было, спрашиваю.

— А что дальше? Привезли, отдали родным. Какой он, сам видел, безобидный, в общем. Одно плохо: по ночам все выйти из дома норовит, но дверь запрут — он успокоится и спит себе смирно.

Любопытство не порок, а большое свинство, как говорится. Стал я допытывать, как бы мне его увидеть — может, что узнаю из обрывков фраз и того бормотания, что он произносил, когда был не в припадке.

— Как же ты его увидишь? — сказала бабуля. — Он ужо года три как пропал. Родственники за дверью не проследили, он и ушел в ночь. Искали долго, и наши мужики, и из соседних деревень, и милиция, только следов никаких. Так и закрыли дело. Такая, видать, у него судьба. После того случая все одно, он меченый был — ЭТИ до него все равно бы добрались.(c)

Эту историю рассказала мне бабушка. Случилась она в семье её крестницы. Они как раз купили новый дом. Семья состояла из трёх человек — муж Сергей, жена Оля и маленький сынишка Миша. Мише было 4 года, когда он начал плакать по ночам. Он жаловался на страшное существо, которое живёт у них под лестницей и каждую ночь ходит по дому. Родители списывали всё на детские выдумки. На какое-то время семья уехала к бабушке в деревню, а по возвращении ребёнок успокоился, просто спал со светом.

Мише исполнилось 5 лет, и всё было хорошо до того момента, как папа решил убрать с чердака старые вещи. Тогда у сына случилась истерика, ведь папочка будет ходить по лестнице на чердак, а под ней живёт страшилище!

— Он схватит папу! — заливался слезами Мишка. Но, конечно, ребенка не послушали.

Сергей целый день носил коробки с чердака. Под вечер Оля с Мишей пошли на прогулку, а Сергею осталось вынести ещё пару коробок с хламом. Вернувшись в дом, Оля поднялась на второй этаж и увидела мужа, лежащего без сознания у лестницы на чердак. Рядом лежали рассыпанные вещи и коробка. Вызвали «скорую». Оказалось, что у Сергея сотрясение мозга, к тому же был сломан позвоночник. Позже он объяснил, что споткнулся на лестнице. А Миша заявил маме, что это то существо хотело утащить папу, за что заработал подзатыльник от мамы — мол, сколько можно выдумывать.

Только позже муж рассказал Ольге, что нёс последнюю тяжелую коробку, когда вдруг почувствовал, как кто-то схватил его за ногу. Он испугался и попытался высвободиться, но потерял равновесие и упал. С тех пор Сергей передвигается на коляске...

Мише уже 19 лет. Но до сих пор родители скрывают от выросшего сына страшную правду. Несколько лет спустя после падения они решили разобрать старую лестницу. То, что нашли под ней, привело супругов в ужас. Это были кости — скелет какого-то существа, похожего на человека по строению, но намного меньше ростом, со странным строением черепа и зубов. Там же валялись пропавшие в доме вещи — серьги и другие побрякушки.

Это началось очень давно. Ещё в детстве. Когда я спал в кроватке, окно открылось. Мне было года 3, но с тех пор я помню четко каждый день своей жизни. Что то влетело в комнату и зависло надо мной. Это что-то было ласковым. Оно баюкало меня. А потом напоило своим молоком. Спустя полгода у меня показались когти. Я сидел перед телевизором, смотрел «Ну погоди!» и из моих детских пальчиков потянулись ногти, срастаясь в острые коготки. Я не закричал. Я как-то чувствовал, что это нормально. Тихо чтобы ни отец ни мать не заметили я вышел в ванну. Там я 10 минут пытался врастить их обратно. И вышло! Они убрались внутрь. Затем изменения происходили все чаще и чаще. Мои ноги выворачивались наоборот, рот расширялся до ушей, плечи и ребра хрустели ползая во мне, облегчая мое тело и плоть, делай её гибкой и легкой. Однако, я знал что это нормально. Что-то во мне теперь понимало кто я. Я не боялся. Я знал что должен прятаться и учится. Скрывать изменения очень легко, нужно усилие мысли, и все приходит в норму. Я обычный человек. Выгляжу таким. Очень-очень долго. Сколько захочу. Я не задаюсь вопросом, что меня таким сделало, и куда это меня заведет. Мой город большой, я люблю его и людей живущих в нем.

В школе я первый раз поел. Это был мой одноклассник. Он периодически меня доставал, и наконец я влез к нему в форточку. Моё лицо когда я на охоте не похоже на моё настоящее, так что он меня не узнал. Бедный парень, я месяц наведывался к нему просто доводя его до сумасшествия. Какое удовольствие просто стоять за его спиной. Знать, что он не спит. Знать что он боится обернутся. Стоять и молчать, присутствовать в его комнате, рядом с ним. А потом что-то сказать прямо на ухо и за секунду бесшумно влезть на потолок, цепляясь длинными руками и ногами. Он вскакивает бежит к маме, а я раскачиваясь на люстре выпрыгиваю в форточку. Сласть. Конечно, долго это не могло продолжаться. Но знаете, чем страшнее человеку, чем загнаннее он, чем больше в нем паранойи и безысходности, тем слаще его пить.

Я повторял этот фокус раз десять за всю школу. Раз семь учась в университете, а теперь чуть ли не каждый месяц. Всегда тонко рассчитывал, как и что делать. Когда твоё тело приспособлено скрываться и ползать в темноте. Когда все что нужно это довести человека до остановки и разрыва сердца, выпить его последний вздох, ты становишься воистину творческим и находчивым. Когти и зубы это лишь приятный бонус, ну и средство защиты, я думаю. А вот пустые глазницы, отлично помогают видеть в темноте, видеть дыхание, трепет ресниц. Переломанные руки и ноги, которые становятся болезненно тонкими, отлично держатся за любую поверхность, и совсем не шуршат. Люблю влезать через окна или неприкрытые балконы. Медленно, не дыша. Осмотреться, определить жертву. Тут много тонкостей, например, один, одна или с семьей. Характер работы, отношение к жизни, домашние животные. Люблю начинать тихо. Перевернуть что-то на кухне. Постучать в дверь. Конечно я стучу изнутри, а потом из шкафа или из ванны, смотрю как жертва испуганно смотрит в глазок. «Кто это?» говорит он. Я тихо крадусь к нему в комнату. Под кровать. Или на антресоль. Есть разница, когда ты позволяешь людям что-то чувствовать и когда не позволяешь. Люблю в середине ночи, будить жертву. И просто быть с ним. Обнимать его под кроватью или лежать у ног. Как их тресет. А я терплю и облизываюсь, появляться рано. Даже днем, просто мелькнув в коридоре можно напугать человека. При умелом обращении можно и через домашнее животное. Они внимательнее людей. Через них пугать владельца очень легко. Я люблю эту игру. Тысячи способов. Скрестись в стекло, просто сидеть на коробке кондиционера за окном. Расцарапать дверь, я могу часами и часами рассказывать все тонкости правильного обращения с людьми.

Просто прыгнуть на позднего прохожего из кустов не мой метод. Я люблю вкусных людей. Довести до самоубийства очень сложно, но ах! Какой вкус у таких смертей! Выныривать из темного угла и припадать к последнему вздоху. Что за пиршество. Кто-то возможно скажет: «Раз ты можешь быть человеком. Не нуждаешься в этом ужасе, зачем ты это делаешь?» Не знаю. Я не встречал таких как я. Но думаю что они есть, и нас предостаточно. А на вопрос, зачем? Будь вы мной, вы бы поступали также, потому что это интересно и весело. А вкус, последнего вздоха? Ах, ничто его не опишет. Зачем же я все это рассказываю? Чтоб вы знали. Ничто вам не поможет. Никто и ничто. Я загоню вас, как скакун загоняет лошадь. Я выпью вас до дна. Превращу вашу жизнь в ад. Просто потому что могу и у меня это получается. В этом весь я.

Не знаю даже, с чего начать. Мутная история — и больше странная, чем страшная. Для начала расскажу чуток о себе. Заранее извиняюсь за показательный жаргон, но иначе, увы не умею. Родился и вырос я в Нижнем Новгороде, в одном из таких спальных районов, где «воровская тема», блатнячок и стрижка «под ноль» — верный показатель правильных пацанов, а все остальное расценивается как стопудовый показатель чертилы или педрилы. Сам я от «тюремной романтики» далек, решил стать работягой, как и мой покойный батя. Школу закончил на твердые тройбаны (мог бы и лучше, че, но пацаны бы ботаном посчитали), подался в техникум.

Вот после второго курса технаря со мной эта мутная тема и приключилась. Был у нас в доме один парняга странноватый — неразговорчивый, все время лохматый, круглый год в берцаках и военке, по пустырям всяким на постой шастал. Типа нифер, только без всяких цепочек и браслетиков.

Ну, иду я один раз с работы, смотрю — наши дворовые этого доходягу щимят: стали в кружок да швыряют друг дружке — а в нем весу-то столько, что во мне и в четырнадцать лет поболе было. Ну подрулил я к ним, выяснил, что ни с хрена парня травят, пару подзатыльников обормотам навесил (с моей рамой — влегкую) да и отпустил доходягу с Богом. Тот выдавил из себя то ли «спасибо», то ли «сочтемся», да поковылял домой.

Это все типа присказка, но без нее никуда. А сказка началась где-то через месяц, когда мать решила сдать пустующую комнату. Квартирантка к нам подселилась — обычная сухонькая нервная баба, лет за пятьдесят, набожная, с виду тихая. Заселилась, повесила иконки в своей комнате, обжилась — а где-то через неделю муть-то и началась.

Смотрю — мать-то по виду сохнет; что ни день — не выспавшаяся, будто больная. Испугался — последний родной человек же остался, предложил к врачу. Тут квартирантка как взвилась: «Болезни — кара божия, — говорит, — в храм надобно, а не к врачу». Ну я челюсть подобрал и говорю, мол, слышь, дорогая, мы люди тоже крещеные, да только на Бога надейся, а сам не плошай. Не успел договорить, как на меня не только тетка-квартирантка, но и родная мать наорала... В жизни ведь голос не повышала, добрая была, ласковая, а тут... Обалдел я, в общем, да к себе пошел — не силком же теперь по врачам тащить. А через пару дней и меня скосило. Из рук валится все — на стройке мешок с цементом на ноги себе упустил. Бригадир по-привычке матом покрыл, потом подошел, глянул, да без слов домой отпправил.

Вот сижу я на скамейке — ни жив ни мертв, руки-ноги ватные, рассказываю пацанам за жизнь свою, как тут мимо тот парняга проходит, за которого я вступился. Все на него ноль на массу, а тот остановился, послушал, да говорит: «Покажи эту вашу квартирантку». Все начали над ним стеб тянуть, а он на них внимание не обращает и ко мне опять: «Покажи, а? Хуже-то не будет». И было что-то в его глазах такое, тоска не тоска, просьба не просьба, да только согласился я, короче.

Зашли мы, значит, а мать с теткой той в комнате сидит, та ей что-то про храмы да про ангелов рассказывает. Вид у матери больной до жути, а тетка — так наоборот, глаза горят, румянца добавилось — как помолодела.

Парняга тот к ним подсаживается здоровается вежливо и говорит: «А можно, мол, и я послушаю?». Словоохотливая квартирантка только и рада, а я стою и наблюдаю. Вот время идет — десять минут, двадцать — а тетка сбиваться посреди фразы стала, позеленела вся. Глянул на парнягу — а у того лицо перекошено, на губах кривая ухмылка застыла, и в глазах дикая-дикая такая ненависть горит, взглядом стенку буравит.

Тут тетка как подскочит, как завизжит — орет чего-то на парнягу, того и гляди в лицо вцепится. Что дальше произошло, никогда не забуду — поднял тот доходяга лицо, прямо в глаза ей глянул, зубы оскалил, да зашипел так, как дворовые коты шипят, когда шкуры друг-другу полосуют. Только ту тетку и видели! Единственное, на следующий день зашла — по стеночке ходит, глазами на нас косит, пожитки забрала, да и свалила восвояси. С тех пор — ни слуху, ни духу.

А через пару дней смотрю — и мать снова ожила, да и ко мне силы вернулись. Ну, думаю, зайду к парнише, поинтересуюсь, чего такого он сделал. Дня два я с ним никак пересечься не мог, а на третий встретил на лестничной площадке и говорю, мол, постой, братиша, без базара — удружил с той воблой, но что это вообще за хрень была и с чего ты как кошак мартовский шипел?

Тот оглянулся — я аж за крестик вспомнил: лицо осунувшееся, будто постаревшее, синяки под глазами. Тут я и подумал невольно: а сколько парняге реально лет? Никто реально-то так и не знал, а на вид — то ли восемнадцать, то ли шестнадцать... сейчас вон меньше тридцати шести вообще не дашь.

А парняга тем временем дверь открыл и говорит: ладно, мол, заходи — поговорим. Сели мы у него на кухоньке, он откуда-то коньячок вытащил — в нычке, видать, держал — да хороший табачок, и говорит: «Ты в мистику и чертовщину всякую веришь?». Ясен пень, нормальному пацану всякой херни боятся зазорно, я и говорю — нет, мол, дурь это все. Парняга в ответ: «Вот и я не верю. Только есть такие люди, которым человеческое внимание да сочувствие — как воздух. Их не любят, обычно после таких и голова болит, и вообще сил нет, но некоторые умеют так захватывать внимание собеседника, словно гипнотизируют. Неважно, на какую тему они треплются — тут главное то, что избавится от такого прилипалы не все самостоятельно могут». «Ну, ясно, — говорю. — Тетка та — стерва, это я понял. А чего ты такой финт-то отколол?».

Парень ухмыльнулся и говорит: «Понимаешь, она ждет своей реакции — внимания, сочувствия. А я ей вместо этого подсунул чистую злобу. Тут она свое настоящее лицо и показала. А что до шипения — так то все равно, что выматериться, просто в чужом доме неудобно было».

Тут я чуток охренел: «Шипение — типа выматериться? Не, ну я догадываюсь, что кошаки друг друга не ласковыми словами во время драки величают, но это-то тут причем?».

«А притом, — отвечает парняга. — Если помнишь дедовы сказки, изначально нечисть не молитвой отваживали, а крепким словом. К месту и с чувством употребленная ругань оглушает не хуже хорошего взрыва. По сути, мат — концентрированная злоба, а злоба — эдакий продукт переработки испуга».

«Не, — говорю, — хрень какая-то».

«Может быть, — говорит парняга. — Да только когда возле тебя на стройке бетонная плита грохнулась, ты вовсе не «Отче наш» вспомнил».

«Ыть, и верно», — думаю.

Так тогда и разошлись. Только погодя вспомнил, что неоткуда ему про стройку знать — не общаются с ним наши, а самого его там не было. О многом пытался распрашивать этого странного соседа, но тот больше отмалчивался, но если говорил, то такое, во что и верится с трудом — ну его, в другой раз как-то расскажу.

А с самим парнягой грустно как-то вышло. Тот один жил — из друзей только кошак черный. Однажды тот издох — тихо, своей смертью. Парень его схоронил, а самого будто в два раза убавилось: мрачный ходит, как туча над ним повисла. Часто он по ночам шатался по кладбищам; за каким чертом — того не знаю. Я его спрашивал — не боишься, мол, мертвых? А он отвечал: бойся живых. Так и вышло — как-то под утро его и нашли — ни одной целой кости. Я пацанов поднял — быстро выяснили: тогда компашка залетная на районе была — не из местных. Многие с отсидками, причем по весьма гнилым приводам, типа изнасилований. О них мы позаботились: по закону — не по закону, да по совести точно. Да что толку? Мертвых не воротишь.

А с тех пор, как парняга кони двинул, начала на райончике странная хрень происходить: будто пока был доходяга живой — порядок какой-то наводил. Но об этом — в другой раз. Если другой раз будет.

------

О себе, да о начале всей мути, что у нас произошла, да о доходяге я рассказал — а дальше вот чего вышло. Как парнягу-то похоронили, пару месяцев все было, как обычно — работа, пивасик с пацанами вечером — все норм, короче, как у людей. И тут, аккурат в начале осени, чертовщина и прочая хрень и началась. Поначалу все больше бабки на скамейках жуть нагоняли — ну да чего с них взять? Язык как помело, жизнь скука — чего бы и не позадвигать страшные сказки про живую темноту, ходячих мертвецов на кладбище да скорый конец света. Таких концов света на моей памяти уже штуки три было.

Батюшка из ближайшей церквушки тоже масла в огонь подлил — не открыл наутро двери. А когда те же пугливые бабули ментов вызвали, чтоб те выяснили, чего стряслось, и церковь вскрыли, тот сидел посреди зала в кружке, мелом очерченном, с молитвенником рядом, крестом в руках зажатым — бороду жевал да что-то про чертей бормотал. Короче, беса гнал батюшка.

Ходили мы себе с пацанами, посмеивались: мы-то знаем, что черт — это такая незавидная роль в тюрьме, а не волосатый мужик с рогами, и нормальному пацану чертей бояться не положено. А потом пропал Игнат. Хватило мозгов у этого дурика на бухую голову заявить, что он черта не боится — ну вот вообще. Компашка до подколок скорая — ну и сказали ему пацаны, мол, если за базар отвечаешь, иди и принеси венок со свежей могилы на кладбище, а иначе, Игнатка, если сдрейфишь — выбегай с утреца пораньше во двор в одних семейках да песни пой, солнышко буди.

Игнатка пяткой в грудь себя стукнул: «Отвечаю! Пацан сказал — пацан сделал!» — и пропал. На следующий день пошли дурилу искать всем районом. Район прочесали, наливайки прочесали, в участок наведались (там аж обалдели, что хулиганье отпетое само в отделение пришло), кладбище тоже — нет Игнатки. Нашли. Сидел на пустыре возле кладбища в кустах — венок обнял, глаза стеклянные, слюни пускает да бормочет чего-то. Похоже, молитву.

Подобрали, привели в родные места, водкой отпоили. Бедолага отошел маленько — и давай задвигать: призраки, мертвецы, черти-демоны («Сам Сатана, едрить! Отвечаю!») по его, Игнатки, чистую, незамутненную да безгрешную душу. Слушаем — гонит, думаем, подходящий героический рассказ сочиняет. Посмотрели на рожу — не гонит. Истерит. Игнат — пацан веселый, истории сочинять да приукрашивать мастер — но такого за ним отродясь не водилось. Не из робких он.

Короче, в тот вечер вся наша компашка больше молчала и пиво в глотки не лезло — свое каждый думал. А я сидел, и вертелся у меня в башке игнаткин треп. Дурь лезла всякая в голову. Ведь когда Игнатку нашли да домой тащили, на том пустыре возле кладбища, где еще свалку устроили, метрах эдак в тридцати мирно кушал мусор барбос — тощий, кожа да кости. Только сейчас как-то стрельнуло. Не тощий он. Пуза нет у него — сгнило пузо. И запах гнилой не от свалки был. Мотнул я головой — вот же дурь в башку лезет! Вот что значит, один дурик лапши на уши навешает — хрень потом всякая мерещится. Белку, видать, Игнатка словил — пора бедолагу в клинику отправлять.

Озвучив эту идею, посоветовал отныне Игнатке не наливать да присмотреться к пацану — вдруг действительно допился. Пацаны повеселели — такое объяснение все расставляло на свои места. На том и разошлись.

Засыпал я в тот день тяжело. Обычно-то отрубаюсь после дня, как убитый — а тут муть какая-то: душно — и только в сон проваливаюсь, как начинаю шкурой чуять, будто тени в комнате плавно движутся. Достало меня — открыл глаза. Ну, думаю — от духоты это. Приоткрою окно, чтобы легче дышать. Встал, к окну идти намерился... и, едрить-колотить, заорал благим матом (ни в жизнь такую конструкцию ни до, ни после повторить не мог). Снаружи на оконной раме, широко расставив лапы, сидела какая-то хрень. Именно хрень. Помню плохо — видел я ее только секунду. Тело у хрени было вроде человеческое, белое, как бумага; конечностей явно больше, чем человеку положено — непарное количество то ли рук, то ли ног, с разным количеством суставов, изгибающихся... ну, короче, не бывает так с нормальными руками-ногами. И голова — на длинной тонкой шее, свободно на ней проворачивающаяся под любым углом. Глаза не запомнил — запомнил, что большие. И рот... нет, не рот — ротяра! Улыбающийся (именно улыбающийся, не скалящийся! Типа, привет, братиша, а я тут у тебя на окошке сижу, пялюсь, как ты в кровати ворочаешься — и очень мне забавно), с будто обломанными кривыми желтыми зубами внутри.

Схватил я табуретку — ну, думаю, щас окно открою, вжарю, куда придется, а потом пусть с тобой всякие профессора разбираются, да выясняют, че ты за чупокабра! А хренушки. Нету ничего за окном. Пусто. Ну, думаю, приснилось же.

Мать зашла.

— Сына, — говорит, — приснилось чего, что ли?

— Да, — отвечаю. — Душно, вот и снится дурь всякая.

А самого трясет. Мать головой покачала и говорит:

— Ты не волнуйся, это сон просто... только окно не открывай полностью, а? Форточку приоткрой.

Не одному мне, похоже, снилось...

На следующий день собралась наша компашка снова. Не наливали не только Игнатке. Вообще никто не пил. Тупо помолчали минут десять и разошлись по домам.

На этот раз перед сном я обошел все окна и на всякий случай тихонечко возле каждого матерился себе под нос, проверяя, что все закрыто. Дверь тоже матерком покрыл. Для успокоения. На этот раз спал нормально — только чудилось сквозь сон чье-то обиженное ворчание снаружи.

Продолжалась подобная хренотень где-то до середины зимы. Колюня отправился в дурку. Деда с соседнего подъезда инфаркт хватил. Игнатка на полном серьезе свалил в монастырь. Потом все начало затихать. А к концу января иду, значит, из магазина — темнеет рано, на улицах пусто (ясен пень, никто особо выходить не хочет), фонари светят тускло, ветра нет, тихо — только снег под ногами скрипит... Смотрю: тени возле дома! Именно тени — типа как силуэты. На детской площадке и возле стен бегают, мельтешат. Тут словно шелест по ним прокатился — они все разом подорвались, заскользили к дому — и исчезли.

Заходил с опаской — чего ждать, уже вообще не знал. Ан нет — тихо все. Уснул впервые за четыре месяца сразу, спал спокойно.

Наутро выхожу на лестничную клетку — и натурально офигеваю! Возле двери покойного доходяги сидит его кот. Тот самый, который когда еще соседушка мой живой был, нашел свою дверь в вечное котячье лето.

Ну и я типа так осторожно ему: «Кис-кис!». Кошак обернулся, глаза желтые щурит. Да нет — показалось. Тот весь черный был, а у этого пятно на лапе белое. А похож-то как!

А вечером после смены иду домой — и охреневаю повторно. Возле двери соседней квартиры стоит тощая фигура доходяги! Берцаки, военка — все на месте, только стрижка короткая, армейская. Поднялся я, замер за спиной — что делать, вообще не соображаю! Кашлянул так, чтобы внимание привлечь. Оборачивается, улыбается. Не — не он. Лицо другое... а ведь похож!

— Здорово, — говорит. — А мы, стало быть, соседи, парень! Ты заходи — за знакомство выпьем, за новоселье.

Захожу я, а сам слова из себя выдавить не могу! Было это все уже, было — не гоню! И коньячок тот самый — из той же нычки, и табак...

Парень коньяк по стаканам налил, выпили за знакомство, тот о себе рассказал. Зовут Игорем, служил на Северном Кавказе, схватил там положенную порцию свинцовых сувениров, в лечебке повалялся — пока выздоравливал, вес потерял — к службе уже не годен. Ну да худа без добра нет — дембельнулся досрочно, квартирку вот выделили, как ветерану боевых действий. Жетоны с номером порядковым показал, да набитую на руке группу крови... не врет, вижу.

Рассказал я ему за доходягу, что в квартире до него жил. Солдатик головой покачал, губы поджал, да говорит — мол, что с отморозками разобрались, то правильно сделали. Потом улыбнулся, подмигнул и говорит: «Ты, Дима, не волнуйся. Будет порядок».

На том и разошлись. Только в прихожей смотрю — там тот самый кошак сидит, которого я утром видел. Только пятна на лапе уже нет.

Время шло, чертовщины на райончике больше не наблюдалось, а сосед новый все больше на старого походил, елы: шевелюра отросла, одевается так же — и видели его в тех же местах.

Молчал-молчал, да рассказал как-то пацанам все про соседа. Раньше бы поржали да и разошлись, но после этой зимы все как-то серьезней стали. У Дёни батя в военкоме работал, вот и решили через него проибть че-нить про этого Игоря. Номер его я целиком не запомнил, но того, что было, должно было хватить, чтобы похожие дела найти. Так через недельку и нашли.

Служил Игорек на Северном Кавказе, и в Нижний Новгород вернулся — прошлой осенью, как раз перед памятной зимой. В цинковой упаковке. Убило его осколками за несколько месяцев до дембеля. И адрес могилы прилагался. Съездили мы с пацанами — посмотрели. Так и есть.

Пацаны дальше выяснять не захотели. Тут я их понимаю — тут ничего позорного. Да сам я так не мог все оставить. Взял как-то бутылку да зашел к соседу.

Тот здоровается, улыбается, закусь достает. А я сижу, сказать не могу ничего — как онемел. Ну, Игорь и спрашивает: что, мол, случилось — не помочь ли как? Тут я и выложил, что мы узнали. Сосед мой только рассмеялся, да, говорит, так и есть. Ему от Родины не только квартира досталась, но и готовое место на кладбище. Не думали тогда, что выживет он — из похоронки вычеркнуть забыли. Так что гроб пустой пришел — а он уже после приехал, как из лечебки выписался.

Сижу, думаю — все складно парняга говорит. Так, походу, и есть. Только глянул в глаза — и кажется: недосказал. Многое недосказал. Не стал больше расспросами донимать — так и жил.

Парень он хороший, и вообще...

Да только так и не оставляет меня вся эта тема в покое. Я с зарплаты старенький комп купил, интернет провел — читал много, все думал хоть что-то найти. Хоть какие-то ответы. Ни-че-го.

Нет, эффект, конечно есть — мне говорят, что звучать стал умнее, что ли, от жаргончика нашего в повседневке почти избавился — вот только когда волнуюсь, все время обратно на «феню» скатываюсь.

Да только ответов так и нет. А вопросов ой как много...

И главный из них — кто (или что) такое мой сосед?

Не думаю, что когда-то это узнаю.

Было это во времена моего первого университета, только начинались нулевые. Проводили мы вечера со своими друзьями и одногруппниками на волшебном районе УЗТС, в сумерках превращавшийся в «УЗТС — страну чудес, пришел в кроссовках — вышел без». По понятной причине на остановку меня провожали местные друзья. Езду на маршрутках я тогда не практиковал, ибо обладал студенческим проездным на трамвайчик, что было весьма экономно. Но так как шел уже двенадцатый час ночи, можно было уехать только на маршрутке. Не совсем еще разбирающийся в номерах маршруток и путях их следований, я просто открыл дверь первой попавшейся и спросил, следует ли она до «двенашки» (улица Двенадцатого Сентября), и водитель кивнул.

Часть пути прошла незаметно, винные пары и музыка в плеере убаюкивали, но краем глаза я начал замечать нетипичные для моего района объекты. Выяснилось, что тарантас едет на север (двенадцатый микрорайон). Понятное дело, что маршрутка ехала совершенно не на ту «двенашку». Вылез я у Северного кладбища, закурил и загрустил. Был истрачен последний червонец, а до дома было о-о-оочень далеко. Собственно, встал выбор, делать круг через центральную часть города, наполненную жизнью и светом огней, либо идти напрямик через заброшенное кладбище, с датами на могилах бородатых годов. Грусти добавляли мелко моросящий дождик, мозоли от новых кроссовок и звонки вечно беспокоящийся обо мне матушки. Тяжело вздохнув, я снял кроссовки, бережно связал их шнурками и повесил на шею, предварительно засунув в них по носку. Потоптался голыми ластами по асфальту, зачем-то соорудил из мокрых волос подобие ирокеза и отправился в путь через кладбище.

Кладбище я это знал хорошо — друг строгал гробы в конторе на остановку ниже, так что при свете дня я частенько ходил к нему не по проезжей части, а по милому тихому кладбищу с поющими птичками при свете солнца. Несмотря на то, что оно бездействовало, изредка тут проходили похороны, иногда свежепреставившихся хоронили рядом со своими древними родственниками.

Часы показывали полночь. Я преодолел больше половины погоста, стараясь не обращать внимание на темноту, посторонние звуки и вой ветра в непогоду. Торопливо шлепая по мокрому асфальту, я прикинул, что скоро должна показаться внушительная могильная плита, где похоронены мать с двумя детьми, погибшие в автокатастрофе. Одинокий ворон зловеще каркнул неподалеку, и я увидел её — огромную глыбу гранитного памятника, возвышавшуюся над центральной аллеей. Дождь затих, на мгновенье разошлись тучи, и бледный свет луны открыл мне пейзаж во всей красе. Стояли сумеречные могилы, голые ветви черных деревьев склонились вдоль аллеи и, покачиваемые ветром, словно звали-манили идти дальше, к зловещему монолиту с надрывающимся на нем вороне.

То, что я чуть не обделался — это не сказать ничего. Отгоняя от себя все жуткие мысли, я сделал еще несколько шагов вперед и уже мог рассмотреть высеченные на граните улыбающиеся лица детей.

— А-ха-ха-ха-хаааааааа...

Детский смех, ДЕТСКИЙ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, СМЕХ прозвенел в кладбищенской тишине.

— А-ха-ха-ха-хаааааааа...

— Ха-ха-ха...

— А-ха-ха-хаааа...

Холодный ужас перекрыл дыхание, ледяные когти схватились за сердце.

— Да лезь уже и бери его, потом доедим, — кричал мальчик.

— Не хочу сам, лезь, вон он же рядом, — отозвалась призрачная девочка.

Сердце сделало один грохочущий удар и встало.

Наверное, так совершаются все геройские поступки, когда человек осознает, что терять ему уже больше нечего. В понимание того, что я сейчас умру самой ужасной смертью, вклинилось самое неуместное, самое дикое и ненормальное чувство, какое только может быть в этой ситуации.

Любопытство.

Упавшая изо рта сигарета лежала на воротнике и прожигала шею, но я даже не мог её стряхнуть. Зато на негнущихся ногах и с небьющимся сердцем я продолжил движение вперед.

Двое детей. Мальчик и девочка, в каких-то обносках, стояли у ограды и протягивали через прутья руки к памятнику. У основания надгробия лежал мокрый пряник. Сердце ожило и продолжило свой ход, правда, в весьма истеричном темпе.

— С-У-У-УК-И-И-И!!! — взвыл я на все кладбище.

Цыганские детишки, собирающие по могилам конфетки, положенные туда бабками после церковных служб, обернулись и увидели красавца МЕНЯ. Мокрый, с ирокезом на башке, дымящимся воротником и перекошенным от недавно пережитого ужаса и злобы лицом, я явился для них самим воплощением зла, призрачным кладбищенским карателем за украденные печеньки. Босые ноги и висящая на груди обувь венчали композицию. Дети бежали долго и шумно, перемежая русский мат с ругательствами на своем языке.

Добрался домой я уже без приключений, распинывая попавшихся под ноги кур из близлежащего цыганского поселка.

На следующий день, в половине восьмого утра, я обувался в коридоре, собираясь в университет. Выпрямившись, я посмотрелся в зеркало. На волосах что-то белело. Решив, что зубная паста побывала не только у меня во рту, я начал оттирать левую сторону от оной.

Но волосы были чистыми — левый висок украшала седина...

Лия была первой женщиной, с которой я не мог расстаться уже полтора года. Нет, это была не любовь, а ненасытное безумие. Покойная бабушка говорила мне: это половой подбор, то, что в сказках называют второй половиной яблока. Самое, самое. Не оторвешься.

Лия, наверное, на самом деле была для меня этим половым подбором. Я дурел от нее, сильней чем от водки. Как пламенный латиноамериканец хотел ее в любое время дня и ночи. И это несмотря на то, что ей было уже за тридцать и она имела двух детей от разных мужей. Последнее, я имею в виду детей, на Лие почти не отразилось.

Как с ней было хорошо… И как стало страшно в конце.

В тот памятный день я сидел за письменным столом и вымучивал абзац за абзацем очередной кусок своей научной поденщины. Стояло лето, за окном мальчишки играли в футбол. Павлик с Вадимом — Лиины сыновья — ушли купаться да Москва реку. Лия жила на Ленинградском проспекте возле метро «Водный стадион».

Сидел я, мучился, писал рывками какие-то фразы, а настоящие мысли были далеко. То вздохну, то о чем то задумаюсь, а о чем, бог его знает. Очнусь, оказывается гляжу на диван и перед глазами мелькает еще, тая, ее тело. Хлопнет дверь лифта, прислушиваюсь. Томлюсь…

Наконец она пришла. Услышав, как поворачивается ключ в замке, я кинулся к двери. Подхватил ее на руки и понес на диван. Она смеялась. Но недолго. Я успел лишь расстегнуть блузку, как в дверь затрезвонили, заколотили так, что сразу стало ясно — случилась беда.

Я отворил дверь: за ней стоял усатый парень в желтой майке и держал на руках Вадима — младшего Лииного сына. Вадим обвис на его руках, как мокрая тряпка, запрокинув мертвенно белое лицо.

Лия вскрикнула, зажала рукой рот, ее качнуло к стене.

Парень шагнул через порог и сказал тихо:

— Мальчик ваш утонул. Качали ему искусственное, ничего не помогает… Мужики хотели бежать — скорую вызывать, да брат говорит: тут рядом… Звоните.

И понес Вадима в комнату.

Это уже было странно: почему не вызвали скорую на место?

Парень положил Вадима на пол. Рядом Павлик скулит. Они очень разные были: Павлик — черноволосый, плечистый, а Вадим — светлый, щуплый.

Все перед глазами стоит, словно сейчас только случилось.

Павлик всхлипывает:

— Дяденька, дяденька, сделайте ему еще. Он оживет.

А Вадим лежит мертвый, в серой майке почему-то, рот разинул.

Парень зыркнул на меня, на Лию — она кинулась к телефону, трясется вся, пальцем в дырки не попадает.

Парень ни слова не возразил, опустился на колени и начал делать Вадиму искусственное дыхание. Только что толку: видно — мертвее не бывает.

А Лия никак не может дозвониться — на грани истерики. Я ее оттолкнул, сам начал набирать — занято!

Павлик на колени встал возле брата, бормочет что-то сквозь слезы, не разобрать ничего. Слышу краем уха только:

— Миленький, миленький, оживи…

Миленький взял да ожил. Глаза открыл, рот захлопнул, смотрит в потолок.

И настала тишина, как в немом кино.

Меня холодной волной с макушки до пят окатило. Мертвые не оживают! Да и глаза у него были не живые, хоть и глядели.

Так мне стало жутко, что имей я силы, убежал бы, сломя голову. Но меня словно гвоздями к месту прибило. Стою и повторяю про себя: «Быть не может, быть не может…». И так это необычно и страшно: как собака, чую мертвеца, а разум поверить отказывается.

Лия с Павликом бросились Вадима обнимать, а я не смог себя пересилить. Слава богу, они обо мне и не вспомнили. Зато он вспомнил: глянул на меня своими тусклыми стекляшками, словно кобра, и отвернулся.

Лия увела Вадима в детскую, я проводил парня. И сел за стол. Взял ручку, чиркнул какую то загогулину и застыл над листом. Сидел, разбирался в своих ощущениях. Ну вот, как собака чую! Но Господи, разве можно разумом поверить в такое! При нашей жизни, имея пять лет института за плечами. Бред! Бред! Поверить в это — значит признать, что мне пора идти сдаваться в «Кащенко».

«Бежать отсюда надо», — подумал я, и в этот миг вошла Лия.

— Спят, — шепнула она и прижалась ко мне.

Я дернулся.

— Ты что?!

— Перенервничал, — я покосился на ее руки, и мне померещился на ладонях неосязаемый, мне одному заметный след мертвечины.

Лия опустилась в кресло, бессильно откинула голову.

— Господи! Господи! — зашептала она. — За что мне такие муки! Ну что, мне его теперь всю жизнь за руку водить. Ведь он теперь уйдет куда-нибудь, а я с ума буду сходить…

— Тебе надо выпить, — сказал я, быстро вставая. — А то начнется истерика. Травмировать детей после такого ни к чему.

Я достал из бара бутылку коньяку и налил полфужера Лие и целый себе.

И с этого дня началась у нас какая то призрачная жизнь. За день накопится, и совсем уже было решусь — уйду завтра, соберу манатки и тихо смоюсь. А за ночь в Лииных объятьях вся решимость растает. Не могу! Не могу-у!

И остаться не могу. Ночью сквозь закрытые двери, в самый безумный момент страсти, чувствую его змеиный взгляд. И что ужасно: под взглядом мертвеца наслаждение мое возрастало! Я вонзался в Лиино тело, насиловал яростно, душил ее в объятьях, и все время при этом думал: она мать этого мертвеца, оборотня. А-а! А-а-а! А-а…

А чего он выжидает, стал думать я. Я один знаю о нем, значит, выжидание его касается меня. Раз ждет и следит, значит, у меня есть какая-то сила, которую ему пока не одолеть. ПОКА. Потому что уж больно спокоен. Словно знает, стервец, что и когда я сделаю, как подпаду под его власть.

Надо бежать! Бежать. Надо бежать!

НЕ МОГУ!

Прошли дни, неделя. И впечатался навечно в память его образ тех последних дней — мертвенно-бледного с тусклыми глазами, всегда в серой майке, в которой его принесли, словно она приросла к телу. А что под ней?

Как только я задал себе этот вопрос, так стал замечать: его фигура меняется. День ото дня, но замечаю это лишь я один. Плоть стекала с плеч, со спины к пояснице, собираясь в жирную рыхлую складку. Дрожала при ходьбе, как студень. Это при его-то худобе! Казалось… нет! Так и было на самом деле — он разлагался заживо. Позвоночник его проступал сквозь майку, как обглоданный хребет падали. Но никто не замечал этого, кроме меня.

По ночам я обнюхивал Лию, прежде чем взять ее. Но она пахла обычно — духами, телом.

Как же мне узнать? Как же мне узнать точно? Если я буду знать точно, я разорву эти сети.

И тогда мне пришла в голову мысль: если Вадим мертвец, значит, он не должен дышать! Нужно только подкрасться к нему ночью и послушать.

Паркет тихо поскрипывал под босыми ногами, сердце колотилось в горле, пот струйками тек по бокам от страха, но не было сил более жить в неизвестности. Не убьет же он меня в конце концов. При брате, при матери. Кругом люди, тысячи людей, тысячи квартир. Крикни — сбегутся сразу.

Вадим лежал на левом боку лицом к стене. Луна освещала его тощее плечо, руку, лежавшую поверх одеяла.

Я остановился в двух шагах от постели, прислушался. Не слышно! Очень уж громко сопит Павлик. Еще шаг, ноги отказываются идти.

Склоняюсь над ним. Затаиваю дыхание…

И вдруг его руки капканом сжимаются на моем затылке. Рот оскаливается страшно — зубы, ослепительно белые в лунном свете, неестественно большие, растут на глазах, вытягиваясь кривыми клыками.

Я дико закричал. Вырвался. Одним безумным прыжком проскочил комнату и через мгновенье уже сидел на постели. Лия, часто моргая спросонок, спросила испуганно:

— Что случилось?

— Кошмар, — говорю, — приснился. — А сам слышу тихий злорадный смешок в спину. И соображаю: это он смеялся мне в спину, когда я вырвался из его рук. ГАДЕНЫШ! И тотчас мерзкий смрад бьет мне в лицо. Спазма перехватывает горло. Запах лезет в ноздри, забивает легкие, и я бегу в туалет. Меня рвет.

Умывшись и прополоскав рот, возвращаюсь и без сил падаю на постель.

Павлик заглядывает к нам. В первый миг я напрягаюсь, думая, что гаденыш пришел насладиться эффектом. Но нет, у того, что стоит в дверях, волосы темные. Лия встает, машет на сына рукой:

— Иди, иди. Ничего интересного. Спать надо. А то завтра вас в школу не добудишься.

Захлопывает дверь и ластится ко мне. Я лежу безучастный, с похолодевшими руками и ногами, только тело дрожит не переставая.

Впервые я не ответил на ее ласки, впервые не захотел. И наконец решился: завтра же уйду.

Но с утра уйти не удалось. Утром ребята не пошли в школу. Павлик закашлял, зачихал, у него поднялась температура. Померял и Вадим, и у него оказалась повышенная.

Помню: отдает матери градусник, а сам краем рта скалится на меня.

— 37 с половиной, — говорит Лия.

Это у трупа-то недельной давности! Но этим меня уже было не пронять. В уме я уже разработал план. Лию отправлю в аптеку, а сам за это время вещички соберу и дам деру. Мальчишки в одной комнате, я в другой — несложно. Крикну от двери:

— Я ненадолго! На работу вызывают!

И все.

Но не тут-то было. Лия не пошла в аптеку, а вызвала врача. Сидит, ждет. Врач не идет. Я говорю ей: ступай, я один здесь прекрасно управлюсь. Она ни в какую: как же, я уйду, а вдруг врач. Он скажет все мне, отвечаю. А она: на вас, мужчин, полагаться — и машет рукой. Я тоже махнул. Жду. А врач все не идет и не идет.

Мальчишки притащили спальный мешок в нашу комнату и разлеглись на полу — дурачились. Лия сидела, читала, покрикивала на сыновей изредка, чтобы не слишком бесились, а то, мол, еще температуру нагонят.

И тут гаденыш отмочил шутку. Подошел и встал передо мной, гнусно ухмыляясь.

— Иди, иди! — замахал я на него, а он еще ближе. Я инстинктивно выставил вперед руки, а он повернулся спиной и прижался ею к моим ладоням. Как раз той жирной складкой над поясницей. И я ощутил, что тело его под майкой мягкое, как плохо застывший студень. В глазах у меня помутилось.

Пришел в себя: они опять возятся на мешке.

Сижу совершенно очумелый. Тогда все и случилось.

Вадим подмял Павлика и, впившись ему в горло зубами, рванул по-волчьи вбок. Кровь хлестнула фонтаном из перерезанного горла. Лицо трупа почернело: только глаза белели на нем и зубы розово блестели от крови. Ногти вытянулись желтыми когтями, и гаденыш с воем стал раздирать ими грудь брату.

Больше ничего не помню. Дальше все с чужих слов.

Оказывается, через секунду в дверь позвонил врач. Он услышал нечеловеческий вой, дикие истошные вскрики, и побежал за милицией.

Дверь взломали и нашли в квартире два трупа. Один еще не успел остыть, другой был давний, порядка двух недель. Возле дивана был найден я сам в бессознательном состоянии, весь перепачканный кровью. Главное — кровь была у меня и на губах. А в кресле сидела и выла, раскачиваясь из стороны в сторону, как маятник, сумасшедшая женщина.

Времени у меня много, и я часто задумываюсь над двумя неразрешимыми загадками: откуда у меня на губах кровь Павлика — это раз: как Вадим стал упырем, ведь для этого надо, чтобы ему прокусил горло и выпил кровь другой упырь. Так просто это ведь не передается, не грипп — это два.

Может быть, я когда-нибудь выйду отсюда, а может, и нет. А вдруг я теперь тоже упырь — и только затаился и жду, когда меня выпустят? Зачем кусать идиотов? Они и так хороши: шепчутся, знаки какие-то чертят в воздухе, оглядываются. Привязанные уже к незримому миру, видят его в полуслепую, он мучит их уже теперь.

А я — кто я? Затаившаяся тварь?

Говорят, я совсем седой. Не знаю — правда ли.

Так уж получилось, что я хожу в походы. Когда-то, году в 2004, вступил в ролевое движение, и понеслась. Не то чтобы я был заядлым туристом, способным пройти по непролазной лесной чаще 20 километров в день и не вспотеть. Я не выживальщик-экстремал. Просто люблю иногда выбраться подальше на природу на несколько дней, обладаю необходимым набором навыков и снаряжения для комфортного пребывания вдали от цивилизации. Невзирая на это, в среде своих менее опытных друзей прослыл кем-то наподобие Беара Гриллса. Всякий раз, когда какой-нибудь приятель затевает вылазку за город и собирает компанию «детей прогресса», зовут меня. Хочу заранее попросить прощения за столь долгий рассказ, но некоторые детали просто нельзя упустить, иначе картина всего произошедшего со мной будет неполной.

Однажды летом, лет пять-шесть назад, мне позвонил мой старый знакомый, назовём его Валерой. Валера расспросил о моих планах, и я ответил, что их у меня попросту нет — девушка ушла к другому, мать в отпуск к морю укатила, дед проживал на даче. Я мог располагать своим временем, как заблагорассудится. Валерий после сказанного заметно оживился:

— Слушай, — сказал Валера. — Тут тема про тебя есть, короче. Тоха (ещё один наш общий товарищ-турист), помнишь, рассказывал под газом, что у него прадеда НКВДшники из села вывезли ночью? Ну, помнишь, он еще говорил, что приехало дохолеры машин, всех погрузили?.. Помнишь? Так вот, я эту деревню в «Google Maps» нашел! Ага. Со спутника. И Тоху уже уговорил, так что вещи пакуй. С меня экипаж. И это… Виталю тащи с собой. Ну, всё, бывай!

Стоит сказать, ремарка про Виталия меня насторожила. Дело в том, что Виталька — мой хороший товарищ, с которым мы знакомы много лет. Он прошёл службу в воздушно-десантных, имел даже какие-то там грамоты и значки за отличную службу. В общем, парень был подготовленный. Если его звали, значит, намечался мордобой с пристрастием. Но я быстро отмел беспокойство — мало ли, может, в этой деревушке бомжи расселились или наркоманы. Тем более, раньше частенько приходилось сталкиваться с неадекватными «мЭстными», которых хлебом не корми, только дай городских погонять.

В общем, сделав необходимые звонки, затарившись продуктами на себя и вверив заботу о квартире и собаке закадычной подружке, я быстро собрал необходимые вещи. Выезжать решили наутро после Валериного звонка, и в 5:15 под моим подъездом уже пыхтела и чадила его оранжевая «Нива».

Нас тогда выезжало пятеро. Я, Виталик, Антоха, одетый в до боли знакомое старое камуфло, Валера и его барышня, которую звали Женя. Женя и Валера были одеты не для похода: на нем была майка-сеточка, шорты, вьетнамки и пижонские водительские перчатки без пальцев, а на ней — короткая джинсовая юбочка, сандалики и абсолютно вырвиглазный топ с губкой Бобом. Погрузили вещи, расселись кое-как, включили музыку, тронулись.

Стоит сказать, что я плохо помнил историю с деревней, где проживали Тохины прадед и дед, тогда ещё двенадцатилетний пацан. К алкоголю, а тем более пьяным россказням, я всегда относился скептически. Разговорив по дороге Антона (не без помощи авторитетного Виталика), разузнал подробности выселения. Со слов его деда, деревенька, куда мы направлялись, находилась в соседней Кировоградской области. Жили там несколько семей — по большей части люди, приехавшие на строительство железнодорожной ветки вроде как промышленного назначения, да ещё старики, жившие тут еще с царских времен. По железной дороге должны были то ли руду возить, то ли уголь из строящейся за десяток километров шахты. Жили себе люди, никого не трогали, честно работали, по вечерам лучину жгли да песни пели — благодать, одним словом. Однажды ночью по просёлочной дороге загромыхали автомобили, из них выгрузилось много вооруженных людей, жителям деревни объявили, что у них 10 минут на сборы и, затолкав в машины, увезли в какой-то райцентр, откуда уже сами выбирались кто куда. На дворе заканчивался 1938 год.

В машине повисло молчание, нарушаемое только рекламой по радио. Антон заметно нервничал — было видно, что Валерка его заманил скорее собственным энтузиазмом и врожденной лихостью, чем обещанием показать родину предков. Первым молчание нарушил Виталик, похлопав Антона по плечу своей лапищей, пророкотав привычное: «Не ссы, братуха!». После чего обстановка несколько разрядилась.

Карта (а ехали мы по карте — навигатор тогда был роскошью) утверждала, что мы почти на месте. На дорогу ушло часа три — и это без учета того, что нам теперь надо было искать грунтовку, которой не пользовались с 40-х годов, расчищать её, чтобы проехать, а то и вообще пешком идти. Мне оба варианта не нравились.

В конце концов, пропетляв по местным дорогам ещё с полчаса, мы встретили аборигенов. Ну как аборигенов — бабку. Древняя такая старушка, сгорбленная, идет сама вдоль поля, в руке бидончик такой, желтовато-белого цвета, тряпицей накрыт. На переговоры отправили Антона — он и название деревни знал, и вроде как корни у него общие с местными. Из машины было видно, что бабушка что-то переспрашивает, а Тоха сильно волнуется, жестикулирует. Бабуся улыбнулась, закивала, махнула пару раз свободной рукой, указывая направление. Антоха вынул что-то из кармана, протянул старушке, но та поглядела, головой помотала, и дальше пошла — обиделась, видно.

— Милая бабка, даже денег не взяла, — сказал, вернувшись, Тоха. — Всё путём — за полем налево и до бурелома. Там пешком километра два-три.

Всё было именно так, как сказала старушка — и поворот был на месте, и бурелом. От бурелома шла просека, которую мы определили как старую дорогу. Вскинули на плечи рюкзаки, Валера взял спортивную сумку, а Женя — свою маленькую лакированную сумочку. Я ещё подумал, что она уж больно на заплутавшую в лесу путану похожа. Ну да ладно — дело не моё.

Пробирались мы, нещадно ломая подлесок, около часа-двух. Уже было около полудня, и цель была близка. Все как-то даже радовались. Скоро нам предстоит встреча с неизведанным, путешествие в прошлое, загадки в духе Индианы Джонса.

Первым труп деревни заметил я, потому как шёл первым. Почему-то именно с трупом у меня ассоциировалась эта картина. Среди деревьев явно выделялись рукотворные формы домов. Я предложил оставить вещи и пойти осмотреться. На том и порешили.

Рассыпавшись веером, стали рассматривать дома, которых здесь было, по моей прикидке, десятка два. Во дворах росли одичавшие плодовые деревья с мелкой завязью. Деревянные постройки время не пощадило — крыши рухнули внутрь, открыв доступ семенам деревьев, и теперь внутри рос такой же подлесок, как и снаружи. С кирпичными домами дела обстояли получше. Таких домов в деревне было пять, как сейчас помню. Кое-где поросшие мхом и лишайником низкие, угрюмые строения с маленькими окнами походили на недовольных жаб. Окна были, по большей части, выбиты, но в одном домике пару стёкол было на месте. Да и выглядел он получше и почище, чем другие, хотя, судя по высокой траве и сгнившему деревянному крыльцу, и нем ноги человека не было уже лет 50 как минимум.

Решили группой обойти все кирпичные дома по очереди, оставив самый целый напоследок. Первый же дом встретил нас очередной чудесной картиной победы природы над человеком: прямо посреди большой комнаты с остатками печи сквозь половицы пророс ясень. Дерево росло прямо сквозь крышу, его крона укрывала дом от дождя. Внутри обнаружилось несколько свидетельств прошлой эпохи: тяжелая керамическая чернильница, чугунная дверца от печки с немецким клеймом, а также перламутровая овальная пластина, которую я определил как оклад рукояти ножа, хотя это могла быть просто декоративная накладка.

Второй и третий дома мало отличались от первого. Те же ветхие полы, тот же антикварный хлам в паршивом состоянии. Хочу заметить, что в этих домах мебель, какая была, уже давно развалилась. Всё увиденное вызывало уныние и ощущение тленности бытия.

В районе трёх часов дня решено было окончить осмотр домов. Было интересно, но солнце уже медленно клонилось к закату, а лагерь мы ещё не поставили. Даже место не выбрали. Валера нехотя согласился — ему очень уж хотелось всё обсмотреть, всё обследовать. Женя во всём поддерживала Валеру, и мы с Виталей и Антоном тогда даже всерьёз задумались, не надувная ли она.

Выбрали место для стоянки в пятнадцати минутах ходу от деревни. Разбили лагерь: выкопали костровую яму, вокруг неё расставили палатки, развели костёр. Стояли тремя палатками — в одной я и Виталий, во второй — Антон, а третью, принадлежавшую всё тому же Антону, отвели Валерке и его барышне.

За ужином, уже когда порядком смерклось, неугомонный Валера достал из спортивной сумки двухлитрушку пива и предложил нам. Я в походах не пью, равно как и Антоха, а Виталя отказался из солидарности. Поэтому всю «торпеду» приговорил один Валера. Набравшись храбрости, он стал подзуживать нас пойти в деревню ночью, «пофотографировать упырей». Мы потратили почти весь вечер, успокаивая разгулявшегося приятеля, и только когда десантник Виталька пообещал его к дереву привязать, если он не угомонится, Валера затих. Ближе к полуночи все разлеглись по спальникам, а Виталька закемарил прямо у костра. Я тоже уснул, и мне даже чего-то там снилось.

Нас разбудил крик. Даже не крик, а вой какой-то. Будто человеку работающая болгарка на ногу упала. За этим воплем последовал ещё один, потоньше — кричала явно девушка. Затрещали, ломаясь, ветки. Я аж похолодел и сел в спальнике, вытянувшись по струнке. Вход моей палатки расстегнулся, и в проёме я увидел очертания головы Виталика.

— Братуха, не спи! — хрипло шепнул здоровяк, вытащил из палатки своё мачете, и, оставив вход открытым, пригнувшись, исчез за кругом света, излучаемого всё еще горящим костром. Я наспех нацепил ботинки и прихватил топор — Виталька стоял за палаткой и прислушивался. Потом он резко метнулся к костру и начал набрасывать в огонь заготовленные ветки, пока пламя не поднялось на высоту около метра. Я достал из кармана фонарь (а надо сказать, что в походе сплю я всегда одетым хотя бы в брюки) и переключил его в режим стробоскопа, направив в сторону развалин деревни. Антон так и не вышел из палатки, хотя я абсолютно точно был уверен, что он там. Я и сам порядком струхнул тогда, так что не осуждаю его.

Спустя минуту или две из леса на нашу поляну выбежало нечто, от чего я чуть не напрудил в штаны. С трудом мы узнали Валерку. За ним, сотрясаясь и падая с ног, приковыляла Женя. Мы с Виталей усадили ребят на бревно, служившее нам скамьей, начали успокаивать. Женя плакала, обхватив голову руками. Валера бормотал что-то нечленораздельное, постоянно вскакивал и оглядывался в сторону деревни. Десантник достал из палатки алюминиевую флягу с коньяком, а я — аптечку, чтобы оказать друзьям помощь.

Валерка где-то посеял вьетнамки, он был без майки и одной перчатки, его тело покрывали многочисленные ссадины, синяки и царапины. Ширинка на шортах была расстегнута, от парня пахло свежей мочой. Женя выглядела похуже. Она была без топика, в одной юбочке и сандаликах. Все ветки, которые Валера отгибал, пока бежал сквозь лес, рикошетили в девчонку. У неё было несколько глубоких царапин на груди, руках и ногах, волосы спутались, а нижняя губа была прокушена. Оба они были бледными, как магазинное молоко. Как мы с Виталей не старались их разговорить, ничего не получалось. Только прикончив Виталькину флягу, ребята отключились. До самого рассвета мы с приятелем-десантником просидели у костра, поддерживая максимально яркое пламя — он с мачете, я с топором.

Утром в палатке Антона что-то завозилось. Виталя подошел ко входу и за ногу выволок сонного приятеля на свет Божий. Здоровяк наказал Антону следить за Валеркой и его Женечкой, велел приготовить завтрак и сварить кофе, и буркнул в мою сторону, сунув Антону в руки своё мачете:

— Погнали, братуха, в село мотнёмся.

Отказывать товарищу было чревато. К тому же, не хотелось потом, как в плохом ужастике, топать в злосчастную деревню по одному, чтобы неведомому существу, напугавшему наших ребят, было легче питаться.

Деревня ничуть не изменилась. Мы шли по видимому следу ребят — поломанные ветки и смятая трава говорили сами за себя. След вёл к тому самому домику с уцелевшими оконными стеклами. Виталька предложил обойти домик по периметру, широким кругом. Мы пошли. Надо сказать, что домик этот был на видимой окраине села — за ним виднелось какое-то более-менее свободное от деревьев пространство…

И тут Виталька заметил то, что до сих пор мне иногда чудится во сне. Когда-то это была небольшая кирпичная постройка. Может, сарай, может, домик. Он стоял на границе леса и того самого свободного пространства. Мы, не сговариваясь, стали подходить ближе, забыв о домике, к которому вели следы наших друзей.

Это кирпичное строеньице стояло под небольшим углом, и половина его уходила под землю. Над этой превратившейся в груду красной кирпичной крошки частью была часть земли, удерживаемая корнями дерева. Корни эти были отчётливо видны, и походили на огромные кривые зубы. Это было похоже на то, как если бы у леса была пасть, и он пожирал этот домик, будто вафлю. Нам, двум двадцатилетним лбам, стало не по себе, аж до рвоты. Мы развернулись и быстрым шагом направились к домику.

Виталька выматерился — он обо что-то споткнулся. Я раздвинул траву, и волосы на моём затылке зашевелились. Это было литое чугунное надгробие. Такие ставили в 30-е годы. К нему была привинчена табличка с рельефными буквами и звёздочками по бокам: «Томский Николай Игнатьевич. 1876 — 1933». Мы огляделись. То тут, то там из земли торчали небольшие деревянные столбики. Мы стояли посреди кладбища. Было уже не страшно, скорее, преобладало ощущение, что мы поступаем неправильно, находясь здесь. Мы переглянулись и отправились поскорее изучить домик с окнами и, наконец, покинуть эту проклятущую деревню. Я даже буркнул что-то вроде «Извините!», и мне чуток полегчало.

Я запомню этот домик надолго. Домик был поделен на три комнаты — две маленькие, и одну большую. В углу большой комнаты была прибита полочка, на которой стояла покореженная и усохшая деревянная рамка. Либо портрет Вождя, либо икона — других вариантов быть не могло. Была тут и мебель. Всё было ветхое, покрытое толстым слоем пыли, но узнавалось: чугунная кровать с остатками гнилых железных пружин, трухлявый сервант с пожелтевшей посудой, тумбочка с деревянной ручкой на резной дверце, стол… на столе, в пыли, я увидел чёткий отпечаток задницы. На полу к столу вели две цепочки следов — вьетнамки и сандалики. Вокруг стола, особенно возле отпечатка задницы, было сильно натоптано вьетнамками. Валера-Валера! Острых ощущений захотелось. Я улыбнулся сам себе и обернулся к Витале, чтобы едко пошутить по этому поводу. Виталька был серьёзен и бледен. Он кивнул куда-то в угол комнаты, и я посмотрел туда. Лучше б не смотрел! В уголке, аккуратно сложенные, лежали вещи Валерки — вьетнамки, майка-сеточка, а сверху, словно дохлый скворец — перчатка без пальцев. В пыли вокруг не было следов. Ни Валеркиных, ни Женькиных — вообще никаких! Виталька как-то машинально схватил Валерины вещи, толкнул меня локтем под бок и буркнул: «Закрой коробочку и пошли. Зае**ли, полтергейсты х**вы!».

Мы уже вышли из большой комнаты и собирались выходить из дома, как чёрт меня дернул заглянуть в одну из маленьких комнатушек, ту, что ближе к выходу. На полу посреди комнаты стоял бидончик желтовато-белого цвета. Через минуту я был уже в лагере.

* * *

Антон вел машину не так уверенно, как Валерка. Начал накрапывать дождь, в машине пахло перегаром, валидолом и немного мочой. Валера и Женя неспокойно спали на заднем сидении, между ними угрюмой громадой восседал Виталик, потягивавший водку из бутылки, купленной в первом придорожном ларьке. Большую часть дороги мы молчали. Первым заговорил Тоха:

— Вы, ребят, извините, что так вышло. Мне Валерка как-то по пьяному делу обещал ко дню рождения ту самую деревню найти. Вот и нашел. Не отказывать же ему, он же старался, искал. Ну правда, а, ребят? Извините.

— Да иди ты!.. — процедил сквозь зубы Виталька. Он смотрел куда-то в одну точку за окном.

— Слушай, Антоха, — сказал я. — А чего деревню-то выселили, дед не говорил? Ну скажи, уже как бы все равно туда вряд ли вернемся.

Антон помолчал минуту, затем вздохнул и впервые за наше путешествие достал сигарету и закурил. Его голос казался каким-то уж совсем далеким и лишенным окраски:

— Да не знаю я. Дед говорил только, что когда солдаты людей в машины грузили, одна бабулька-старожилка всё отказывалась ехать. Упиралась, руки заламывала, на колени падала. Всё говорила, что не может она уехать, что муж у нее, герой-красноармеец, там похоронен, что без нее там всё хозяйство погибнет. Так и уехали без неё, никто её и не нашел в райцентре после выселения, хотя искали. И прадед мой с прабабкой и дедушкой маленьким искали. Дед ещё говорил, что бабулька хорошая была, приветливая, детей любила. Свои-то после революции поумирали — кто от тифа, кто от голода, в тридцать третьем. Каждое утро в соседнее село ходила к подруге, с которой в воскресной школе училась — поболтать, молочка набрать. Вот возьмёт с утра бидончик, и пойдёт…

Очнулся я уже в городе.

P.S. Почти сразу прервался контакт с Валеркой. Он сначала лечился, говорят, а потом просто нас всех сторониться начал. У него же остался и плёночный фотоаппарат с фотографиями того села. Потом Антон, уверенный в том, что все ролевики — всенепременнейше гнусные сектанты, прекратил общаться со мной, а после укатил в другой город. Пару лет назад уехал на поиски работы Виталька-десантник. Сначала созванивались, да потом он то ли номер сменил, то ли за границу уехал — старый номер его вне зоны действия постоянно...

В возрасте шести лет со мной произошла жуткая и неприятная история, в прямом смысле сломавшая мне жизнь, но, тем не менее, я вырос таким, какой я есть, и не собираюсь о чем-то жалеть. Однако дело не во мне.

В тот день мы с отцом играли в прятки в двухкомнатной квартире — обычной «хрущёвке» новой планировки. Мы были дома одни — мать задерживалась на работе, как обычно, а отец забрал меня из садика пораньше и с удовольствием развлекал меня. Прятки были нашей любимой игрой. Он всегда прятался очень умело и изобретательно, и я, глупый недалекий карапуз, иной раз действительно не мог его найти. Тогда отец начинал тихонько покашливать, а когда я шел на звук, он выпрыгивал из укрытия. Я делал вид, что пугаюсь, и дико хохотал от восторга и счастья.

Так вот — наступали вечерние сумерки, свет мы еще не зажигали, и вот пришла моя очередь искать. Отец сказал, что сейчас он спрячется так, что найти его будет непросто даже самым опытным искателям.

Больше я никогда его не видел.

Он не мог никуда деться из квартиры на восьмом этаже. Окна и единственная дверь были закрыты на шпингалеты изнутри.

Когда с работы вернулась подвыпившая мать, я с ревом и соплями открыл дверь и закатил истерику.

С того дня моя жизнь полностью изменилась. Мать решила, что отец ее всё-таки бросил. В итоге она спилась, и ее лишили родительских прав. Я переехал жить к тетке, сестре матери. Спасибо ей большое за сохранение недвижимости, так как мать во время первых запоев пыталась продать квартиру каким-то сомнительным типам, спаивающим ее до потери чувства реальности. Тетка заставила мать переписать квартиру на меня, и до совершеннолетия я жил у нее, еще и получая доход с квартиры.

Между делом, я сейчас припоминаю: тетка частенько жаловалась кому-то, что квартиросъемщики почему-то надолго в квартире не задерживались, а порой и вовсе исчезали бесследно, не заплатив, или наоборот — оплатив аренду наперед, бежали из квартиры сломя голову.

Так или иначе, но недавно, после своего 18-летия, я переехал в свою унаследованную квартиру.

К чему я вообще все это пишу? Дело в том, что за 12 лет меня вполне убедили, что отец действительно ушел от нас с матерью оригинальным и подлым способом, и в его исчезновении не было никакой мистики. И мне бы радоваться началу самостоятельной жизни, но уже третий день, когда начинает вечереть, но свет зажигать еще рановато, я слышу странное покашливание, напоминающее мне что-то из раннего детства. И каждый раз я уверен, что вот-вот откуда-то из укромного местечка — из-за стула или из шкафа — выпрыгнет отец.

Я не знаю, что я буду делать, если это в самом деле произойдет.

Детство. Вы любите воспоминания о нем, не так ли?

Милое…

Беззаботное…

Наивное…

Детство.

Чего только стоят эти чудные игры под открытым небом, эти веселые мгновенья, когда весь мир для тебя — сказка. В детстве всегда много друзей, можно делать глупости, ведь ты — ребенок. И как же прекрасно вспоминать эти мгновения, сидя за чашечкой чая и блаженно улыбаться, наслаждаясь этой ностальгией.

Но я не люблю эти воспоминания. Не потому, что детство у меня было без этих счастливых мгновений, нет. И друзья были, и родители, и игрушки. Всё было. Только моя память сыграла со мной злую шутку.

Для вас уже не новость, что дети видят мир иначе. Да, они видят то, что не видим мы, взрослые. Но со временем эти воспоминания уходят глубоко-глубоко, в самый дальний угол нашего подсознания. Нам смешно от рассказов про монстра, который живет в шкафу иль под кроватью, мы не верим в вызывания гномиков и фей, глумимся над сказками о русалках и леших. Но стоит воспоминаниям из «каморки» всплыть наружу, вы почувствуете то, что чувствую я. У каждого из нас найдется странное воспоминание с того «милого» времени, от которого по телу пройдут сотни мурашек.

Я помню этот день так, словно произошло всё вчера.

Массивный свитер брата, юбка до колен и какие-то шлепанцы… Да, мама с братом ушли в универмаг, и одеться мне пришлось самой. Тогда мне было плевать на внешний вид, хотелось поскорее выйти во двор. Меня не остановила мрачная осенняя погода — хотя было начало сентября, на улице было довольно-таки прохладно. Небо стало бледно-белым — знаете, когда смотришь на такое небо, всегда хочется поскорее прийти домой и сесть у телевизора, укутавшись в теплый плед.

А мне было восемь.

А мне было все равно.

Я хотела веселья, хотела гулять.

Несмотря на столь юный возраст, мама мне доверяла. Она много работала, поэтому я часто приходила со школы в пустой дом (брат обычно приходил позже, он был в выпускном классе), подогревала себе еду, делала уроки, убирала в комнате. Я была весьма самостоятельна и в свои года имела ключи с забавным брелком в виде звезды. Внутри этой звезды была блестящая жижа, которую я любила разглядывать, перед этим хорошо тряся эту штуковину, дабы блестяшки хаотично «танцевали» и вновь опускались вниз. Забавно, правда?

Закрыв дверь, три раза дернув ее, проверяя, закрылась ли она, я быстро спустилась по лестнице и, перейдя небольшую тропу, оказалась в своем родном дворике.

Да, двор был весьма скуден. Одна ржавая горка, с которой мы побаивались кататься, а вот прятаться под ней было в самый раз. Непонятное плиточное сооружение с долей песка внутри служило нам песочницей. А вот под большим кленом мы любили делать секретки из стеклышек от пивных бутылок.

В этот раз двор был совершенно пуст.

Совершенно.

Даже не было пса по имени Шницель, который почти всегда лежал около забора.

Но я не хотела домой. Я надеялась, что вот-вот и двор наполнится моими друзьями, которым так же, как и мне, не сидится дома.

Но двор был пуст.

Я встала около горки, стала смотреть себе под ноги, на песок, вглядываясь в него внимательно, словно зная, что там, под ним, что-то ценное.

— П… п… ф-ф… п… ф… пф-ф-ф… ф-ф-ф…

Что за странные звуки я слышу? Это были звуки, которые не может издавать любое существо, живущее на этой земле. Это не просто фырканье, чавканье, бормотание… Не знаю, как объяснить… просто такого не может быть. Не может, и все. Даже я тогда это знала. Не может, и все. Абсурд, да и только.

Я посмотрела прямо перед собой.

Их было пятеро.

Я не знаю, как их описать. Монстры? Ожившие игрушки? Духи? Галлюцинации?

Нет, не то.

Это просто они. Они просто есть.

Они тут.

Оно, похожее на рыбу, с огромным ртом и глазами, улыбалось мне…

Огромная толстая кукла с тремя руками и четырьмя ногами улыбалась мне…

Оно, с огромной мотней вместо рта и человечьими руками, улыбалось мне…

Огромный круг с конечностями, как у тряпичной марионетки, улыбался мне…

Даже маленькое, темненькое и глазастое оно без рта тоже улыбалось мне…

Они улыбались мне.

Улыбались.

Все.

Я улыбнулась в ответ. Мне было не страшно. Наоборот, мне стало так легко, так просто, так хорошо. Подойдя к сооружению-песочнице, я небрежно села в её центр, глядя на своих «гостей». Они, не издавая ни единого звука, прошли следом.

— Меня зовут Милана, а вас?

Они улыбались. Все до единого. Мне должно было быть неприятно от их пристального наблюдения, но этого не было. Я тоже улыбалась. Мне было весело, чертовски весело! А ведь я просто сидела на холодном песке и смотрела на пять улыбающихся существ.

— Я буду копать!

Сказав это, я действительно стала интенсивно копать яму, грубо откидывая песок в сторону «гостей».

А они улыбались.

А мне было весело, чертовски весело!

Показалась лапа.

Следом ещё одна лапа.

Шея.

Зубы.

Нос.

Глаза.

Привет, Шницель!

Шницель…

И тут я поняла, что это вовсе не улыбки.

И тут я поняла, что мне не весело.

Я вскочила и мигом побежала в свой подъезд. Оглядываться было нельзя, да и не хотелось. Будучи шустрой малой, за считанные секунды оказалась уже дома. Взглянув в окно, я увидела лишь пустой двор, яму, которую выкопала вместе со Шницелем, да старушку с красным пакетом, которая не спеша проходила мимо. А куда делись они, я не знала. Да и знать не хотела.

Сегодня, как всегда, я сидела на кухне и наслаждалась мрачным холодным осенним утром. Мой стол находится рядом с окном. Поэтому я люблю сидеть за ним, поедая сушки, смотреть на двор, где играют дети. Но сегодня случилось то, что заставило меня вздрогнуть. В совершенно пустом дворе играла девочка. Она громко смеялась и что-то бурно обсуждала, смотря в пустоту. А потом подошла к песочнице и начала копать. Нет, «гостей» я там не увидела, а девочка не вытащила из песка мертвого пса. Она просто повернулась в мою сторону (а живу я на 3-м этаже), посмотрела прямиком на меня и поманила рукой к себе, мол, присоединяйся.

И да, она улыбалась.

А эту улыбку я уже знаю.

Несколько человек пошли в поход с ночёвкой и поздним вечером наткнулись на лесничью сторожку. Ночью в лесу страшно, вот и зашли. За чайком лесник (крепкий пожилой мужчина) начал рассказы...
— Ну что вам рассказать?.. В лесу опасно. Нет ни змей, ни волков, ни медведей. Даже они не уживается с теми, кто тут по-настоящему хозяйничает. Если ночью куда пойдёте по лесу — обращайте внимание на то, что иногда за вами будет кто-то ходить. Вот идёшь, светишь фонариком, сразу тишина такая, даже насекомые не трещат. А сзади вас, за деревом, какой-то шорох. Обернёшься — а там нет никого, посветишь и никого не увидишь. Только спиной повернёшься — шорох, как будто кто-то пару шагов сделал, уже ближе, и снова тишина. Мне дед ещё рассказывал, что никогда и ни при каких обстоятельствах нельзя ждать, когда оно подойдёт и уж тем более смотреть на него — говаривал, что в его деревне таких любопытных находили на деревьях, откуда их спускали на верёвках и потом отпаивали водкой неделю. Кто-то так вообще пропадал, как сквозь землю, кто-то с ума сходил, а сединка, так она у всех появлялась. Так что если услышите явный шорох за собой и никого там не увидите — поворачивайтесь спиной, проматеритесь как следует, и, не оборачиваясь, быстро идите.
Ох, лес этот старый, много тут происходило. Тут и солдатиков видели, которые домой с войны не вернулись, но они мирные, ничего страшного не сделают. А вот самоубийцы злые, могут и убить запросто. Они из леса выйти не могут, вот новый человек для них — как муха, надо которой поиздеваться можно. Те, кто утопился, запросто могут в воду по шею завести — а будешь думать, что по полянке идёшь. Выше шеи они ничего сделать не могут — на ней крестик православный. Раньше деревья, на которых они вешались, спиливали и сжигали, а сейчас уже так не делают. Так вот, если под этим деревом лагерёк разбить, то покойник житья не даст — кого в костёр толкнёт, кому на голову ветку обрушит. А если и заснёте — душить начнёт за нос. Они тут самые злые.
А вот невинно убиенные и безвременно погибшие — те хорошие. Если кто в болоте утонул - уведут зазевавшегося грибника подальше - грибочек ему покажут в другой стороне или белкой по деревьям попрыгают - а грибник и рад будет за ней пойти. Так что помните, если какая зверушка в лесу у вас перед носом бегает — это душа чья-то добрая вас спасти хочет.
А солдатиков, солдатиков тут много. Вот вы когда ночью спать будете, прислушивайтесь. Они тоже иногда рядом обретаются, можно в тихую ночь услышать, как они песни поют или разговаривают. А если увидите их вечером — без страха стройте на этом месте палатки, они на плохом месте не остановятся. А ночью можно даже спросонья их силуэты меж деревьев увидать.
А сквозь землю тут провалиться можно запросто. Болот много, а сходу и не понять. Бывало, идут двое, первый проходит нормально, оборачивается — а второго и нет вообще, за секунду в трясину затянуло. В таком случае говорят, что это водяной его утащил, и теперь он будет злым духом. Так что возле болот по ночам даже не ходите — глаза замажут так, что топь твёрдой поляной покажется. И поминай как звали...
А здесь, в сторожке, я вам ночевать не советую. Я-то привык, а вы, ребята, я смотрю, городские, так вам непривычно будет очень — тут иногда по ночам всякая нечисть в дверь царапается, пыхтит. Иногда в окошко коготком постучит или в трубе зашурудит. Но и снаружи глядите в оба. В туалет ходите в какое-нибудь место, где нет ни проточной воды, ни болот — духи ох, как не любят, когда в их доме кто-то гадит! Будут толкать, дёргать, а на обратном пути вообще запутать — привал и не найдёте.
Терялись здесь частенько — город рядом, сюда всякий сброд бегает. Бандиты, бывало, лет пятнадцать назад, приедут и в мешке чей-нибудь труп в канаву выбросят. Травкой зарастёт, водичкой зальёт — и незаметно. В лесу-то их не очень много, а вот вдоль дороги — полным-полно. Бывает, даже появляются, машину на дороге ловят, под колёса бросаются — неупокоенные души, они такие, не могут вынести то, что кто-то ещё живёт, а они должны вечно вдоль дороги бродить. Бандиты, бывало ещё, что живого кого привезут, прямо в лесу убьют и зароют, да ещё и маслом машинным польют, чтоб животные не нашли. Так жил тут как-то недалеко парень, он слышал, как в тихие вечера в некоторых местах кто-то тихо плачет. Находил место, звонил знакомому менту, они приезжали и правда труп раскапывали, который давным-давно уже там лежит.
А лешие — так вообще обычное дело. Идёшь, бывало, по лесу, а вдали из чёрного дупла какого-нибудь старого дуба на тебя рожа пялится. И неподжижно так, бледная, глаза огромные и чёрные. Просто смотрит и смотрит. А когда начнёшь к ней подходить, обязательно или ветка треснет, или птица резко запоёт — отвлечёшься — а лешего уже и след простыл. Под такими деревьями даже в самый сильный дождь прятаться нельзя - леший специально дереву помогает, развесистым его делает, чтоб того, кто под деревом спрячется, за что-нибудь укусить — сидит человек, дождь льёт, уши чешутся — он думает, что от дождя, мол, на уши вода капает, а приходит домой — ба, а у него всё ухо в точках. Или шея.
Это леший его покусал.
А возле лесных озёр вообще спать никогда не ложитесь — туда ведь тоже самоубийцы ходили. Девочки, в основном. Топились. Так ночью будут вас туда звать. Если на берегу парни только — то ещё ладно, сообразят, а если среди них девушка есть, то пиши пропало — дух красавицей обретётся, скажет, мол, вода тёплая, давайте искупаемся, а какие-нибудь дурни возьмут и полезут.
Тут деревня лет тридцать была рядом с лесом — удобно было, хорошо — грибочки, дровишки, травки всякие лечебные. Жили бы нормально, но нечисть из леса в дома пёрла, как в гости. Бывало, проснётся утром хозяйка, пойдёт в хлев — а у коровы молока почти нет, а то, что осталось, горькое ужасно. А если ещё и вымя в крови — то точно какие-нибудь чертенята молочка попить ночью приходили. А некоторые, кто из гостей поздно возвращался, то и так их видели. Бывало, идёт человек, а на заборе кот сидит, глазами светит. Ну человек под хмельком, для него любая живая тварь — как родной человек. Ну он подойдёт, обзывать его ласково как начнёт, руку потянет к нему и увидит, что это не кот совсем, а череп какой-то кудлатый и потрёпанный на заборе сидит и не глаза у него, а глазницы пустые. И зубами клацает. Только человек перекрестится — а и нет ничего, ночь лунная, светлая. Так что ночами старались не хаживать.
Был случай такой — построили пришлые дом свой (давно это было), решили жить. На вид вроде как хорошие люди, сдружились даже с нашими. А потом всё чаще стали выжатыми приходить, как будто ночами камни таскают. Мы спросим: "Чего?", а они только рукой махнут. Потом рассказали, что каждую ночь у них по комнатам кто-то ходит. Шагов не слышно, а половицы скрипят. Иногда в углу кого заметят, там стоит кто-то и на них смотрит, а хозяева даже пошевельнуться не могут — страх сковал. Или детёнок наутро весь в синяках проснётся. Да много чего было, пока они из города кого-то не вызвали и они им весь подвал не перерыли. Оказывается, в войну тут деревня уже стояла, так оттуда всех мужиков на работы согнали, а женщин с детьми расстреляли и в яму побросали. А на этой яме дом как раз и построили. Так они оттуда сразу уехали, дом даже не стали продавать — так он заколоченный и простоял, туда всё детишки бегали.
Ох, и много про этот дом они нам понарассказали! Конечно, прибрехали наверняка много, но один пацан с белыми висками прибежал как-то, рассказывал, как он заглянул в окно, а на него оттуда чья-то страшная харя посмотрела. Нижней половины рта, говорит, нет, глаза вмятые и зелёные, на лице лохмотья коричневые. Так после этого туда детям запретили ходить, но кто ж послушался... Один детёнок с крыши упал (хорошо, что обошлось), другие в пол проваливались и ноги ломали, кто крики слышал оттуда, но в это уже все поверили — бывало, ночью, когда луны даже нет, пойдёшь к дому, подождёшь, когда ветер умолкнет — а из дома тихий стон или крик доносится. А собаки вообще десятой дорогой его оббегали — если с хозяевами бегут — лаем заливаются, как будто там стадо медведей, а если ещё ближе подойдёшь — воют и убегают, никакими криками не подзовёшь. Потом дом сожгли, от греха подальше...
А вот это уже со мной было. Маленький был, дома одного оставили. Ну я шкодить начал, конечно, спички нашёл, которые от меня прятали. "О, радость какая!" — сажусь на пол, поджигаю их, а они секунду погорят и сразу тухнут, как будто задувает кто-то. Я хохочу — зажгу, спичка разгорится и тут же задувается — а никакого дыхания или ветерка нет! Родителям рассказал, когда они пришли — прописали, конечно, сказали, что это ангел-хранитель мой мне помогал.
В домах так вообще много всякого происходило. Домовые те же. Бывало часто, что ни мышей, ни тараканов в доме нет, а по ночам за печкой возня и кряхтение. Коты, у кого были, днём ни с того ни с сего начинали по полу кататься, урчать и с воздухом играть — так почти у всех было, видимо, старички котов любят. Но не у всех было так. Бывало, чашки у людей в пустой комнате со стола сами по себе упадут, или по щеке ударит кто-то ночью. Просыпаешься — а нет никого.
В таком случае, говорят, надо спрашивать, к добру или к худу домовой явился. Он ведь может и помогать, и вредить, если хозяева молочка ему не налили и за печь не поставили.
Был ещё такой случай, когда ведьму бесы дома замучили. Тогда коммунисты правили, против мракобесия были настроены, ну и чтобы у нашей деревни проблем не было, жители сами выгнали свою ведьму вон, на болота. Это ещё до войны было, я тогда даже не родился. Так вот, некоторые жители (бабы, конечно), к ней часто бегали. Ну и как-то раз, после сильной-сильной грозы наткнулись на её тело. Мне говорили, что в избушке все окна были выбиты, изнутри пятна чёрные повсюду, как будто кто-то спички жёг, а бабка сама в углу забилась, там и умерев от страха.
Ещё говорят, что у пьяниц и дурачков свои ангелы-хранители, особенно у дурачков, которые и зла-то никакого не совершили. Много случаев было, все и не вспомню. Уж сколько алкашей снаряды немецкие на части разобрали, а ни один не взорвался (у нас этой дряни по всему лесу набросано, теперь хоть копатели приезжают, находят и сдают куда надо, а раньше такого не было). Безобидные они, пьянчужки деревенские. Да и не только они. Вот был у нас случай с Ванькой-дурачком. На Пасху люди шли в церковь одной толпой, а он где-то сзади прибился (я тогда маленьким был, но помню хорошо). Тогда ветрено было, дождик крапал. И когда Ванька остановился, чтоб с земли поднять что-то, ветер дунул особо сильно и старый деревянный столб (говорят, что его покрасить забыли какой-то краской особенной, чтоб не гнил) в середине переломился и прямо перед его носом рухнул вместе с проводами. Дурачок упал, люди сразу к нему кинулись, а на нём — ни царапины, только на лицо весь белый-белый, как хлорид аммония — хоть и дурачок был, а понял, как ему повезло. Много баек ходило и о том, как он оглупел — говорили, что его приворожили сильно, и он на этой почве тронулся, говорили, что он с ведьмой поссорился и она его прокляла — раньше-то нормальный парень был, можно сказать, первый парень на деревне.
Подальше в лесу есть заброшенная деревня. Даже не деревня, а так — пара домишек полусгоревших (война же была в то время). Сейчас-то там все молодняком заросло, даже через крыши деревья растут. Туда никто не ходит — кто ходил, рассказывал, что даже если в лесу гомон и трескотня — на том месте всегда тихо и мрачно, даже птичек и насекомых нет. Говорили, что когда туда приходишь, кажется, что там полно людей — никогда в лесу такого не бывает, а там прямо чувствуешь, говорят, как между полусгоревших стен кто-то ходит, в щели наблюдает.
В старых лесах вообще много чего происходит, так что новичкам вроде вас тут может быть не очень уютно.

Вчера

я видел как умерли трое из-за того, что один человек чихнул в комнате, залитой кровью,

дерьмом и светом.


Сегодня

зашли ещё трое, в их руках - дешёвые швабры и жизни друг друга.


Вчера

я увидел, как в обожаемого мной человека стреляли за то, что он оставил розу девушке, жизнь

которой была искорёжена незаслуженной травмой.


Сегодня

Она ничего не помнит, и за три коридора её крик ещё слышно.


Вчера

я видел, как отряд солдат погиб, сражаясь с трупами вчерашних боевых товарищей, которые

просто умерли раньше.


Сегодня

проверяем ещё образец, в этот раз на детишках.


Вчера

видел я, четверых мужчин и девушку застрелили на заброшенной фабрике, до которой никому

нету дела.


Сегодня

это вновь и вновь повторяется. Каждые одиннадцать секунд. Вечно.


Вчера

я видел, как сидел человек в мягком кресле, потягивал скотч и улыбался, отдавая женщине

приказ перестать дышать.


Сегодня

ему дали отгул за хорошую работу.


Вчера

Я видел, как сотни мужчин и женщин в оранжевых комбинезонах словно скот загоняли в пустые

залы, наполненные газом и пламенем.


Сегодня

ещё сотням сказали, что есть шанс получить приговор полегче и послужить Родине.


Вчера

Я видел, как весь мир чуть не погиб тысячами тысяч жутких смертей. Иногда у нас даже

оставалось время на крик.


Сегодня

Я живой, и пишу о всём этом. Хэппи-эндов хотите? Пошли в жопу.

Вы и так живы, и можете это читать.

Помоги нам всем Господь.

_____________________________________
Обезопасить. Удержать. Сохранить.

(с)scpfoundation

Я шел по бесконечному коридору между стеллажами с «капсулами боли». Забавное название, брошенное кем-то из лаборантов, надежно закрепилось за этим изобретением и наиболее точно говорило о его сути. Капсулы боли. Я невольно улыбнулся.

Их было здесь более миллиона, небольших контейнеров, в которых функционировал рабочий материал. Точная копия каждого контейнера располагалась в таком же Центре на Земле.

Этот эффект был открыт около 10 лет назад, и до сих пор мы не знаем сути этого явления. Открыт был совершенно случайно двумя братьями-близнецами, физиками. Во время очередного эксперимента в их лаборатории одного из братьев сильно ударило током. А боль почувствовали оба. Казалось бы, случайность или просто сильное сопереживание. Любые другие братья и не обратили бы на это внимания. Но только не братья Кракены. Их очень заинтересовало пережитое ощущение, и они стали изучать.

Оказалось, что ощущения боли могут передаваться только между близнецами, и эта передача не зависит ни от чего. Вообще ни от чего. И что самое интересное — эта передача мгновенна и не зависит от расстояния между близнецами.

Другими словами, скорость передачи боли превосходит скорость света. Вот этот-то эффект и не поддается изучению и хоть какому-то теоретическому обоснованию.

Мы не знаем, как оно работает, но мы научились использовать это. Точнее, это была моя задумка. И она незаконна. Любые крики правозащитников, которые каким-то образом начинают догадываться, или журналистов, которые в поисках сенсаций несколько раз пытались опубликовать найденные ими материалы — любой из них замолкает, когда на его счет попадают семизначные суммы.

Этот эффект нашел наилучшее применение после начала заселения Марса. Передача радиосигнала между Землей и Марсом занимает от 3 до 22 минут в зависимости от взаимного расположения планет. Разумеется, ни о какой удобной связи между планетами речи не было.

Пока я в своей корпорации не разработал один метод. Мы выращиваем близнецов через искусственное оплодотворение, помещаем каждого из них в капсулу, поддерживающую их жизнедеятельность, подключаем электроды к центру мозга, отвечающего за восприятие боли и... да, собственно, и все.

Далее один контейнер остается на Земле, а второй привозится сюда — на первую колонию на Марсе. И тогда мгновенная передача бита информации просто сводится к причинению боли одному из близнецов и отслеживаю сигналов восприятия боли у другого.

Система работает безотказно. Механизм налажен, и не думаю, что есть что-то, что помешает его работе. Видеосвязь в реальном времени без задержек — с нами это возможно.

Я прошел в свой кабинет, включил компьютер. Как всегда в это время, сейчас я буду звонить семье на Землю.

Экран компьютера вспыхнул и на экране появилось личико моей дочери.

— Папа! Привет!

— Привет, Джейси.

Идеальная скорость связи!

Переезд в новый город часто даётся не особо легко, особенно для 12-летнего мальчика. Обычно появляются проблемы с адаптацией в школе, поиском новых друзей и т.д. Роме в этом плане немного повезло, так как переезд выпал на время каникул, и можно было завести друзей до начала учёбы. И буквально в первый день ему улыбнулась удача - Рома познакомился с соседским мальчиком Гришей, его ровесником, они сразу же подружились и стали проводить много времени вместе. Пару раз Рома звал нового друга к себе в гости, но тот почему-то стеснялся. Наверное, думал, что мама Романа посчитает его сорванцом и хулиганом, ведь по внешнему виду так и казалось: от него часто пахло дымом, одежда была постоянно прожжённая (Гриша говорил, что очень любит жечь костры, хотя вместе с Ромой он никогда этим не занимался, даже не предлагал), растрёпанные волосы и в таком духе приметы дополняли образ неблагополучного ребёнка, хотя по поведению Гриша был обычным мальчишкой, хотя и немного нелюдимым.

Однажды Рома пришёл домой очень взволнованным, на вопрос мамы "Что случилось?" он ответил:

- Мам, оказывается, тут есть парк развлечений. Там платишь только за вход и катаешься на любой карусели! Мне Гриша о нем рассказал. И он... он... - Рома прямо таки задыхался от волнения. - Он пригласил меня туда, его мама уже купила нам билеты. И он обещал познакомить меня со своими друзьями. Они каждые две недели туда ездят. Можно мне пойти с ними? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

- Ну… Парк далеко отсюда?

- Нет, Гриша говорит, несколько остановок на автобусе. Пожалуйста, мам, Гриша обещал, что нам там будет очень весело. Там даже есть весёлый клоун, и он мне должен понравиться.

- Во сколько собираетесь вернуться?

- Парк работает до пяти, так что в полшестого я точно буду дома, мам. Можно поехать?

- Ну ладно, только не забудь взять телефон, я позвоню проверить, как у вас там дела.

Мама была рада, что Роме так быстро удалось найти друзей (с переезда прошла всего неделя), и что им есть, где развлечься. Она не сильно волновалась, так как, по словам её сына, Гриша живёт здесь уже 7 лет и знает местность как свои пять пальцев, а тот факт, что он стесняется зайти к ним в гости и познакомиться, лишь закрепил в её сознании образ благовоспитанного и скромного мальчика.

В предвкушении веселого дня Рома долго не мог уснуть. И даже когда уснул, увидел сон о том, как веселится с друзьями на каруселях, ест мороженое и сладкую вату и смеётся над шутками весёлого клоуна.

В одиннадцать утра, взяв телефон и деньги на проезд и мороженое, Рома пошёл на остановку, где его уже ждал Гриша. Почти сразу подошёл автобус, и мальчишки отправились в путь. Рома активно расспрашивал Гришу о парке, но тот не очень охотно отвечал, видимо, не хотел портить сюрприз, чем ещё больше подогревал интерес. Некоторые пассажиры почему-то косились на Рому, отчего тот стал говорить немного тише.

Примерно через полчаса ребята прибыли на место.

- Надо ещё пройти немного, - промолвил Гриша.

- А твои друзья уже там?

- Да, где ж им ещё быть.

Вскоре они подошли к воротам, там стояли два мальчика с девочкой. Гриша представил их:

- Это Вика, а это Стёпа и Вадик.

Они внимательно изучали нового члена их компании, что немного напрягло Рому, и он решил разрядить обстановку:

- Ну что, пойдём веселиться?

- Пойдем, - монотонно ответили трое его новых друзей.

Как ни странно, в парке было не очень-то людно, Гриша объяснил это тем, что сегодня будний день, а в выходные сюда приезжает немало народу из пригородных сёл, а многим местным парк уже поднадоел и они сюда редко наведываются. Рома не мог понять, как же может надоесть парк развлечений?

Опробовали почти все качели и аттракционы. Правда, с одними из качелей возникла небольшая неприятность: Рома, решив соскочить с них на ходу, не удержался на ногах и упал, довольно сильно ударившись грудью оземь. Даже футболка порвалась. К счастью, других повреждений не случилось, а ушибленное место перестало болеть почти сразу. Быстро забыв про этот инцидент, Рома предложил всем прокатиться на американских горках, он давно мечтал сделать это. Но все наотрез отказались, несмотря на Ромины уговоры. Одному же кататься не хотелось, так как с компанией куда веселей.

В целом, от парка и его новых друзей Рома ожидал намного большего веселья. Гриша теперь больше общался со Стёпой, Вадимом и Викой, они были какие-то подавленные и мрачные. Да и обещанного клоуна нигде не было видно.

Кое-как дотерпев до пяти часов, Рома сказал, что уже пора бы ехать обратно, ведь парк закрывается. Гриша ответил:

- Он не закрывается.

- Как так?

- Он никогда не закрывается, – вторила Грише Вика.

Рома ничего не мог понять:

- Ты же сказал, что в пять парк закрывается, и мы поедем домой.

- Зачем парку закрываться, если тут всем очень весело?

- О чем вы говорите? Весь день ходите хмурые, это так вам весело?

Гриша подошёл поближе и схватил Романа за руку. Его глаза были как будто безжизненные и пустые. Он сказал:

- Оставайся с нами. Нам будет очень весело. Оставайся…

Остальные постепенно стали подключаться к словам Гриши:

- Оставайся, нам будет очень весело…

Помимо уже знакомой четверки вокруг Ромы стали собираться другие дети, некоторые были с родителями. Все монотонно повторяли одни и те же слова, образовывая зловещий гул:

- Оставайся с нами, Рома, нам будет очень весело. Оставайся, нам будет очень весело…

Рома отдёрнул руку и бросился к воротам. У ворот, непонятно откуда, перед ним возник клоун. Он был в грязной одежде, краска на лице была хаотично размазана, взгляд его врезался прямо в глубины детской души. Он прохрипел:

- Эй, дружок, разве тебе с нами не нравится? Тут же все так весело! Оставайся!

Рома оттолкнул его в сторону и выбежал за ворота. Он бежал, не оглядываясь, до самой остановки. Автобус уже отъезжал, но водитель увидел в зеркало заднего вида бегущего парнишку и остановился. Когда Рома запрыгнул в автобус, водитель спросил:

- А ты что это тут забыл в такое время? Уже где-то лет пять на этой остановке не останавливался. С того времени как парк закрыли. Повезло тебе, последний автобус на сегодня, не успел бы, до утра б на каруселях катался, ха.

- Что? Парк закрыли?

- Ну да, тут до него даже и остановки не было.

- Но… Почему его закрыли? Когда?

- Закрыли его пять лет назад, когда на американских горках трагедия случилась. Рухнули они, почти все, кто катался, погибли, ещё и смотрителя придавило, сестры моей свояк, кстати, подрабатывал там смотрителем да клоуном ещё вроде. Жалко, хороший парень был. О случае этом все местные газеты писали ещё. Теперь забылось уже, конечно. Не понимаю я этих каруселей идиотских, рискуешь убиться к чертям, так ещё и деньги за это платишь… А про место это всякое говорят. Всё больше нехорошее. Недели две назад пацан из соседнего дома туда пошёл и пропал. Мать его ждала-ждала, а потом свихнулась и повесилась. Ты малый, тоже бы не шлялся больше возле парка этого, да ещё и поздно так…

Рома с трудом верил во всё сказанное. От волнения он вертел в руках телефон, странно, что мама ещё ни разу не позвонила. Невзначай посмотрел на телефоне время. Одиннадцать часов?! Только недавно он говорил «друзьям», что пять. Не мог же он бежать от ворот парка до остановки целых шесть часов! В голове теперь вертелась одна мысль: «Ужас, мама, наверное, уже в панике».

Так и было. Дома его встретила заплаканная мама. Оказалось, причина её беспокойства не только в позднем возвращении сына.

- Мам, прости, я не хотел поздно возвращаться, просто там в парке…

- Каком ещё парке?! Ты хоть знаешь, как я переживала?! Я тебе звонила весь день, ты был недоступен. В семь часов я позвонила в милицию, когда они, вместе с участковым, приехали, я описала ситуацию, что ты поехал в парк развлечений с другом Гришей. На это они сказали, что парк уже пять лет как не работает! Потом ещё Гриша… Ты говорил, что он живёт в соседнем подъезде, так вот, участковый заверил, что в том подъезде сейчас вообще нет семей с детьми 12 лет. Там жила семья с сыном Гришей, но они съехали после того, как их сын, будучи один в квартире, устроил пожар и погиб. Рома, ты понимаешь, что теперь с нами будет?!

- Что… будет? - удивлённо переспросил Рома. Последняя мамина фраза озадачила его.

- Собирайся… Нечего нам тут больше делать.

И тут глаза Ромы округлились, а дыхание перехватило от ужаса: на маминой шее отчётливо выделялась багровая полоса.

- Пошли… Нам будет очень весело.

Мама подошла к Роме и одёрнула футболку так, чтобы в прорехе не было видно глубокой раны. Пика арматурины, прямо на которую он упал с качелей, пробила грудь мальчика точно напротив сердца.

Прежде всего, хочу сказать, что в историю, которую я хочу вам поведать поверить довольно трудно с точки зрения принятого жизнеустройства. Некоторые её моменты не поддаются логическому суждению и могут привести к множеству домыслов и споров. Это я оставляю на суд читателя и думаю, вам будет над чем поразмышлять после прочтения.

Эту историю я услышал от своего друга, с которым знаком вот уже более 30 лет и за все эти годы ни разу не усомнился в здравости его суждений и чистоте рассудка. Поэтому могу вам сказать, что не верить его рассказу у меня причин нет. Другое дело, что он пересказал его мне, после того как услышал от супруги. В любом случае правда это или нет решать вам.

Мой друг (назовем его А**) человек видный, в молодости был очень красив, статен и красноречив. Душа компании и мечта любой девушки. Но судьба свела его с будущей супругой только на пятом десятке его жизни. Возможно, он сам так хотел. Итак, остепенившись и забыв про холостяцкую жизнь, он решил жениться. Надо бы немного пояснить о его супруге, которая будет главным героем моего рассказа.

Это дама сорока пяти лет, скромная, опрятная, приятной наружности, со множеством положительных качеств из провинциального города, с которой он познакомился на фуршете по случаю открытия первого филиала сети книжных магазинов открытого за пределами Московской Области. Владельцем которого является мой вышеупомянутый друг. Её же тогда приняли на работу в этот самый магазин на должность заместителя начальника отдела кадров. Оставим подробности их знакомства, ухаживаний, свадебной суеты и перейдем сразу на несколько лет вперед. Когда встал вопрос о рождении ребенка.

Мой друг, понимая, что он не молодеет и сил на воспитание потомка остается все меньше решил всерьез поговорить с супругой на эту тему. Но она всячески увиливала от разговора меняя тему или перенося её на неопределенный срок. В конце концов разговор состоялся и супруга сказала что не хочет иметь детей. Без объяснений. Удрученный таким исходом А** не зная что сказать, виня себя в бестактности, решил встретится со мной для совета. После нашего разговора (опустим его) он вернулся к супруге и дал ясно понять, что он требует объяснений.

Супруга всячески не хотела больше обсуждать эту тему но, зная, что все равно придется, под давлением, сдалась. Предупредив А** что бы он не перебивал и не задавал вопросов она сглотнув ком в горле начала рассказ. Её история и будет вашей темой для споров и размышлений…

Далее рассказ ведется от лица супруги моего многоуважаемого А** поданный в более литературной форме вашим покорным слугой.


Тогда я жила в Волгограде с родителями. В институте я встретила свою любовь и по прошествии небольшого отрезка времени мы стали жить вместе. Снимали комнату недалеко от порта. Денег на квартиру конечно не было. Да и родители у нас не богатые были, помочь могли только морально. А у него отец вообще заболел золотой лихорадкой, бросил мать и уехал, куда то на Дальний Восток, больше его никто не видел.

Все шло нормально, он закончив институт пошел на работу, я доучивалась последний курс. Позже расписались, узнала что беременна. Конечно, институт я закончила, но идти работать я уже не могла. Родился сын. Соответственно нужна была комната побольше. Мой муж вкалывал как проклятый иногда пару дней не появлялся дома. Я грустила, мужу было очень тяжело, но мне не легче. Одна с ребенком все эти пеленки, крики. Я думала, что скоро поседею от нервного срыва. Нужна была смена обстановки и вот в один прекрасный день муж вернулся и сказал что его повысили и теперь мы сможем снимать квартиру. А там глядишь и до своей недалеко. Конечно, я была очень рада, но понимала что, скорее всего мужа я буду видеть еще реже.

Прошло время, мы успели пожить на съемной квартире и перебрались в свою собственную. Это была мечта, эльдорадо. Нашему ребенку уже исполнилось 4 годика, муж не пускал меня работать сказал что бы я вела хозяйство и занималась сыном, а я была не против. Пока ребенок был в садике я занималась благоустройством квартиры, готовила, вообщем просто была домохозяйкой.

На этаже дома, где мы жили, было четыре квартиры, наша дверь и дверь соседей были практически друг напротив друга. Другие две квартиры скрывались по коридору за углом. Новых соседей я узнавала постепенно. Наши «противоположные соседи» были люди занятые, их редко можно было застать дома, детей у них не было. Мы здоровались когда случайно сталкивались на площадке, обменивались улыбками и иногда ругались на погоду. С квартирами, которые за углом, я познакомилась чуть позже, когда пошла, посмотреть что же там все-таки «за углом».

Пройдя по коридору, я увидела две двери, одна была обычной среднестатистической деревянной дверью с двумя замками и потертой металлической ручкой в форме шара. Другая отличалась от первой тем, что была обита кожзаменителем серого цвета и канцелярскими кнопками выложенными номером квартиры.

Я подошла к первой двери и хотела постучать, дабы познакомиться, сказать, что я ваша новая соседка, мы с мужем переехали, у нас ребенок и т.д. Только я занесла руку, сложенную в полусогнутый кулак над куском ДСП как дверь открылась. Я немного опешила и подумала, что может зря я вообще пошла сюда. Просто секундное сомнение не влияющее на мое решение. Дверь открылась но открылась на ширину цепочки. Через зазор на меня смотрела часть лица старухи. Я хотела уже сказать что «я, вы знаете, вот тут…». Как старуха сказала:

— Уходи от сюда, ты чего тут шаришь! — голос был весьма враждебно настроен.

— Ноо, яяя…

— Уходи я сказала! Ходят тут высматривают! Я милицию вызову! Я вас проституток знаю! Ишь, ходят… — голос был еще более враждебно настроен.

Дверь захлопнулась, мне не дали даже ничего объяснить. Даже не знала что мне делать, злость и одновременная обида сковали меня и я встала у двери как вкопанная. Я услышала отдаляющийся от двери голос, даже скорее гул, который вероятно все еще продолжал меня хаять, я поняла, что старуха пошла обратно в комнату. К своим проклятым старушечьим делам! Я была зла! Так зла, что больше не хотелось возвращаться в этот угол к этой квартире. Я развернулась и пошла домой, даже забыв, что у старухи есть «противоположные соседи». Сейчас меня это волновало меньше всего, в голове стоял только противный голос и миллион морщин. «Что б ты сдохла!» — буркнула я под нос.

Когда я уже почти завернула за угол, меня окрикнул мягкий женский голос

— Девушка, простите!

Я повернулась на голос и увидела в дверном проеме возле двери обитой кожзамом молодую девушку. Злость сменилась на милость, и я ответила:

— Да?

— Вы должно быть наша новая соседка?— спросила она.

— Да — ответила я.

— Я слышала как вас старуха обласкала — она улыбнулась.

Я тоже улыбнулась и сказала:

— Да уж, неприятное знакомство получилось — и смутилась.

— Ничего… Зайдете на чай? — предложила она.

Так мы и познакомились, её звали Ольга у неё был сын ровесник моего и не было мужа. Мы часто ходили друг другу в гости, наши дети играли в «разбойников» пока мы за кружкой чая мыли кости очередной бедняжки. Её сын не ходил в сад, он находился на домашнем обучении которое впрочем никак не повлияло на его развитие. На вопрос о том, на какие средства они живут, если она не работает, а мужа нет, она ответила что ей помогает её папа. Который не последний человек в этом городе. Вопрос был снят.

Как-то раз когда мой сын приболел, в сад не пошел, я попросила Олю присмотреть за ним пока я сбегаю в аптеку и магазин. Она с радостью согласилась. Я отвела его к ней в квартиру даже не думая что, он может заразить её сына и пошла по магазинам.

Вернувшись домой я положила сумки и пошла к Ольге. По пути я думала, что зря я его отвела сына к ним в квартиру, лучше бы она посидела с ним у нас дома 20 минут, чем я буду чувствовать потом себя виноватой если её сын заболеет. Но всё чувство вины прошло когда я постучала Ольге но мне никто не открыл. Я стучала снова и снова, звала Ольгу и сына по имени, но безрезультатно. Никого не было. В голове роились десятки идей и вариантов, куда они могли деться и что случилось. Я стояла перед дверью с ошарашенным лицом и смеялась:

— Как смешно! Я даже начала волноваться… — говорила я в замочную скважину. Но все мои слова и попытки открыть дверь были настолько безуспешны, что я даже начала вспоминать, о чем мы с ней говорили, перед тем как я ушла в аптеку. Может быть она мне сказала что-то важное а я прослушала… Да нет… Вроде нет…

Сердце билось очень часто я не знала, что мне делать, как быть. Не могла поверить, что что-то могло случиться. Должна ли я звонить мужу? Может все нормально и я что то упустила в разговоре с Олей? Какой я буду выглядеть дурой, когда муж приедет после моего звонка, а мы сидим с соседкой у неё на кухне и хохочем над тем, какая я глупая? Или позвонить? Или… Позвоню. Но сперва постучу в дверь к старухе, забыв про все обиды и гордость. Может эта карга слышала что-нибудь.

Сначала никто не открывал, потом я стала стучать сильнее и просить о помощи. Уже не надеясь что «ведьма» откроет мне, замок щелкнул и дверь открылась.… На цепочку.

— Я же сказала тебе уходи от сюда… — её голос уже не был озлоблен.

— Простите, мой сын, вы не видели Олю, вашу соседку? С ней мой сын, я пошла в аптеку… — я пыталась поскорее все объяснить старухе но слова путались я чувствовала что сейчас заплачу.

— Бедная девочка. Глупая — слова старухи звучали ни как обвинение скорее как приговор. Она что-то знала. Дверь захлопнулась и на мои глаза навернулись слезы. Но дверь тут же открылась и я поняла, что старуха просто сняла цепочку.

— Проходи, — сказала она.

— Зачем? — спросила я но ответа не последовало.

Теперь я могла видеть всю старуху, это была обычная старая женщина лет восьмидесяти, ничем не отличная от других стариков. Я прошла в её квартиру вслед за ней.

— Дверь захлопни! — крикнула старуха которая уже одной ногой шагнула в комнату.

Я захлопнула и увидела, что на внутренней стороне двери мелом был нарисован большущий крест, распятие, а верхняя кромка короба двери была истыкана иголками и булавками.

«Захлопнула? Проходи-проходи тогда!» — голос звучал уже из комнаты. Я проследовала за голосом. Это была однокомнатная квартира я думаю такая же как у моих «противоположных соседей». В комнате у старухи было все прибрано и строго на своих местах я кажется, она была одна из тех чопорных старух, которые я полагала, остались только в Англии.

Переведя взгляд на стену, которая по логике должна граничить с квартирой Ольги я увидела, что она вся в распятиях. Нарисованные мелом, большие, маленькие, бронзовые, позолоченные их тут целые сотни! В красном углу стоял киот, из которого виднелась Богородица, старуха должно быть очень набожна, подумала я.

— Зачем вы меня сюда позвали? Вы знаете где мой сын? — немного злясь, выдала я.

— Боюсь, деточка, что знаю… — почти шепотом произнесла старуха.

— Что это значит!? — крикнула я с досадой.

— Послушай меня! Когда я накричала на тебя, я просто хотела отбить у тебя всяческое желание приходить к моей квартире, а соответственно и к «её». Я вовсе не такая злая и умалишенная старуха как ты думаешь. Просто если бы я сказала тебе что у меня по соседству живет дьявольское отродье, прости Господи, ты не поверила бы мне. Вы молодые вообще перестали верить старикам считая их ненормальными, изжившими свой век мумиями.

— Да нет, о чем вы? — как бы оправдываясь, сказала я, но старуха перебила.

— Я каждую ночь слышу, как она стонет, там, за этой стеной, — старуха показала на усыпанную распятиями стену.

— Что вы несете! Где мой сын!? — я крикнула сильнее, подумав, что это дурной сон.

— Та самая Ольга которую ты видела, жила здесь 2 года назад — продолжила бабка не обращая внимания на мои крики.

— Что значит, «жила»?! — удивленно спросила я.

— А то и значит! Сама видела как её тело и тело её сына Антошки несли по этому самому коридору! Два года назад!

— Ноо, чтооо… — я села на кресло, чувствуя как мои ноги подкосились.

— От Ольги муж ушел, она горевала сильно, не как не могла пережить разрыв. Осталась с сыном вдвоем в этой квартире. Не работала, отец её не бедный человек помогал деньгами, поддерживал всячески. Всё бы ничего, только вот сына она видеть не могла, уж очень сильно он ей отца его проклятущего напоминал. Стала искать истину в вине и иногда так напивалась, что даже забывала сына забрать из садика. Благо отец её решил с этим вопрос. Когда она не могла до садика дойти, он машину рабочую посылал за внуком и говорил что бы к нему домой везли. Потом конечно скандалил с ней, говорил что в лечебницу положит, ребенка к себе жить заберет. Но до этого не дошло. Вообщем однажды она напилась в очередной раз и задушила Антошку. А потом ночью и сама повесилась. Тела нашли через пару дней. Из садика стали звонить, почему Антошка не ходит второй день, никто не отвечал. Связались с её отцом, он то и обнаружил тела, когда сюда приехал. Похоронил он их и сам умер через месяц, сердце остановилось. Не смог себе простить, что вовремя внука не забрал жить к себе. Так и лежат все вместе.

Я сидела на кресле как вкопанная, не веря в реальность её слов. Она продолжила говорить.

— Так вот Ольга так в квартире и осталась, в зеркалах ходит. Не найдет она себе покоя. По ночам стонет и стену царапает. Квартиру так никто и не купил. Запах говорят ужасный стоит ни чем не выведешь. Я говорила Олиному отцу после похорон что квартира не чистая теперь, надо бы там молитвы почитать да освятить. Но он мне конечно не поверил, как и ты не веришь.

Зачем её твой сын не знаю, видимо к Антошке отправила, что бы ему скучно не было. Думает так свою вину перед ним искупит. Не думает, что еще одну жизнь невинную загубила, оно уже вряд ли о чем то может думать, — старуха замолчала.

— Но я видела её с Антошей, мой сын с ним играл, — сказала я в надежде прервать лживую старуху.

— Мы с ней уже давно ходим друг к другу в гости и наши дети хорошо знакомы. Да и мужу я о ней говорила. Мы начали дружить пару месяцев назад в тот день, когда вы на меня милицию наслать хотели! — подытоживая её безумие, добавила я.

Старуха молча смотрела на меня её руки немного тряслись и она добавила:

— Я вчера только тебе грозилась…Вчера… Понимаешь?


Я сидела с открытым ртом и глазами полными слез. Что тут сказать я сперва не поверила старухе, позвонила мужу. Все рассказала, он приехал домой. Вызвали милицию. Опросили старуху с её сказками. Взломали дверь в Ольгину квартиру, нашли там вещи покрытые толстым слоем пыли, не выносимо терпкий запах гнили и тело моего маленького сына лежавшего на полу в одной из комнат.

Далее я почти ничего не помню, лишь то как муж кричит, плачет, трясет меня за плечи. Милиционер сообщает о теле мальчика по телефону стоящему в коридоре у старухи. И я падаю на пол, перед глазами всё белое.

Потом меня положили на обследование в лечебницу. Спустя год меня выпустили, муж уже ушел от меня думая что это я убила нашего сына. Потом я переехала в Воронеж к родственникам. Встала на ноги и встретила моего будущего мужа. Что было дальше уже известно.

Порой я сплю и вижу как мой сын, уже взрослый мужчина бежит ко мне с криком «Мама! Это я! Ты меня не узнала! Мне так много надо тебе рассказать о том, что случилось!». Но это только в мозгах, моих мозгах...


Не буду подводить итог выше написанного, скажу лишь, что мой друг со своей супругой живут в своем загородном домике, завели двух собак, двух кошек и трех соседей. Но в гости к ним они не ходят.

«Трое из Простоквашино» - жуткая изнанка советской классики.

Эта, совсем не детская сказка, имеет скрытый, пугающий смысл. О чем же этот мультфильм на самом деле?

Начинается история незатейливо – некий мальчик, спускается по лестнице и жует бутерброд с колбасой. Прямо на лестнице мальчик знакомится с котом, «живущим на чердаке», «который ремонтируют». Запомним эти ключевые слова, они очень важны для понимания сути происходящего, мы вернемся к ним позже.

Разговор мальчика с котом сам по себе не является чем-то необычным для мультфильмов, хотя как правило звери разговаривают в них друг с другом, а не с людьми. Но исключений полно – например русские народные сказки, в которых орудуют говорящие лягушки, зайцы и медведи. Но этот мультфильм совсем не сказка, в чем мы скоро убедимся.

Из диалога с котом выясняется забавная вещь – мальчика зовут «дядя Федор», что заставляет зрителя задуматься над вопросом – почему маленького с виду мальчика зовут так по-взрослому –«дядя»? И если он дядя, то где его племянник? Что такого яркого произошло в прошлом, что за Федором крепко закрепилась приставка «дядя»? Раньше я тоже задумывался над этим вопросом, но не был готов узнать ответ. А ведь он тут – перед глазами. Но не будем забегать вперед.

Дядя Федор живет с мамой и с папой, никаких упоминаний о других родственниках, в особенности о племяннике. Похоже, эта тема болезненна для этой семьи и ее просто обходят молчанием.

Дядя Федор приводит нового друга – кота с «ремонтирующегося чердака» домой. Родители не одобряют поведения сына, и дядя Федор немедленно пускается в бега. Таких мальчиков-беспризорников в Советском Союзе умело разыскивали правоохранительные органы и немедленно ставили на учет, иногда психиатрический. Странно, но родители дяди Федора не торопятся обращаться в милицию, что ставит перед нами новую загадку, почему они этого не делают?

Тем временем дядя Федор с новым другом котом Матроскиным прибывают в деревню «Простоквашино». Почему мальчик выбрал именно этот населенный пункт? Случайность ли это или осознанный шаг? Мы скоро получим ответ на этот вопрос, но сначала разберемся, что представляет из себя эта деревня.

«Простоквашино» является странным и я бы сказал пугающим местом. В деревне никто не живет – не слышно рева коров, кукарекания петухов и прочих присущих советским деревням звуков. Все ее жители внезапно покинули деревню, перебравшись «за реку». Взглянем на этот кадр – вот куда перебрались жители Простоквашино. Оставив теплые дома с печками «в пол-кухни», огороды, хозяйство, они собрались и в спешке покинули деревню, предпочтя частным домам сомнительное удовольствие проживания в типовых многоэтажках на островке на самой середине реки.

Видно, что кроме многоэтажек на острове нет ни магазинов, ни дорог, ни намека на развитую инфраструктуру. Нет даже моста или паромной переправы, соединяющей их новое жилье с материком. Но жители «Простоквашино» похоже пошли на этот шаг не задумываясь. Что могло согнать их с привычной земли?

Ответ очевиден – страх. Только страх мог вынудить людей, бросив все, перебраться в панельное жилье, уповая на то, что река сможет спасти их от того, от чего они бегут. Пребывая в шоке и ужасе от того, что вынудило их бросить дома, люди оставили их годными для проживания. Дома в отличном состоянии и их можно попробовать сдать в аренду дачникам из Москвы, но эта мысль почему-то не приходит простоквашинцам в голову.

Более того, один дом снабжен приветливой надписью «живите кто хотите». Люди, сделавшие эту надпись, отлично знают, от чего они спасаются. И что хуже всего, они знают, что это «Нечто», столь напугавшее их, может вернуться. Эта надпись – робкая и наивная попытка не разозлить то, что обязательно вернется назад, задобрить его, постараться сделать так, чтобы оно не пожелало перебраться через реку, которая едва ли представляется бывшим жителям «Простоквашино» надежной защитой. Сдать жилье в аренду ничего не знающим о зловещих тайнах «Простоквашино» – значит поставить их жизни под угрозу. На это простоквашинцы не могут пойти. Может быть рынок сдачи жилья в аренду не развит в этом регионе? Ответ на этот вопрос мы получим позже.

Такие деревни и городки широко описаны в литературе, особенно в произведениях Стивена Кинга и Лавкрафта. Почему «Простоквашино» никогда не ставили в один ряд с жуткими американскими городками, в которых вершилось зло? Я полагаю, что речь идет о советской цензуре, из-за которой пришлось рассказывать эту историю так, как она рассказана.

В деревне Дядя Федор обретает нового друга – пса Шарика, вот теперь их «Трое из Простоквашино». Шарик тоже разговаривает на русском языке и дядя Федор отлично его понимает. По-прежнему зритель не получает ответа – так сказка это или нет? Нормально ли животным разговаривать с людьми?

В этот момент зритель узнает, что деревня не совсем пуста. Один человек в ней все-таки живет. Это – сотрудник «Почты России», организации, которую и сейчас многие наши сограждане считают сосредоточием зла, во многом я думаю подсознательно именно из-за просмотра в детстве этого мультфильма - почтальон Печкин. Стивен Кинг может быть и удивился бы, но советский и впоследствии российский зритель видит в этом глубокий скрытый смысл. В полностью безлюдной деревне, в которой свершилось какое-то большое зло, напугавшее жителей, полностью отсутствуют органы советской власти. Нет сельсовета, нет участкового. Есть только Печкин, работающий на Почте в деревне, где почту разносить просто некому. В деревне нет подписчиков журналов и получателей писем, не осталось в ней и пенсионеров, которые могли бы прийти за пенсией.

Возникает резонный вопрос - на самом ли деле Печкин почтальон. Может быть, это скрывающийся от возмездия военный преступник или беглый уголовник, выбравший своим местом жительства этот забытый богом угол, в который и не вздумает сунуться сотрудник милиции, не говоря уж об агентах Симона Визенталя. А может быть Печкин – сексуальный извращенец? Не об этом ли говорит автор фильма, одевая на Печкина характерный плащ? Или же именно то Зло, которое многие ассоциируют с «Почтой России» выгнало жителей из деревни? Дальнейший анализ покажет, что все намного сложнее.

Печкин здоровается с дядей Федором. Вся «троица» здоровается с ним – но артикуляция губ в этом моменте показывает, что говорят все трое разные вещи, а уж никак не «спасибо». Что именно они говорят, любой интересующийся может легко узнать сам, пересмотрев этот момент несколько раз.

Но Печкин похоже не видит никого, кроме дяди Федора, не правда ли странно? Это еще один маленький штришок, приближающий нас к пониманию происходящего.

Первый вопрос от вновь прибывших в адрес Печкина очень характерен:

- Вы не из милиции случайно?

Вновь прибывшая компания взволнована исключительно этим, очевидно интерес со стороны правоохранительных органов им совсем ни к чему, хотя казалось бы – чего опасаться коту или псу. Это очень многозначительный факт, дополняющий нежелание родителей дяди Федора обращаться в милицию с заявлением о пропаже ребенка.

Успокоившийся фактом принадлежности Печкина к «Почте», дядя Федор сообщает о своем желании выписывать журнал «Мурзилка», очевидно пренебрегая перспективой получить свежий номер через несколько лет или не получить его никогда, что еще более вероятно. Дядя Федор делает то, что сделал бы любой маленький мальчик его возраста, но искренен ли он? Не пытается ли он запутать Печкина?

И тут мы возвращаемся к волнующему нас вопросу – почему дядя Федор, пустившись в бега, направился именно в «Простоквашино». Доводилось ли ему тут бывать раньше? Конечно же ответ - да. Именно его деятельность в «Простоквашино» в прошлый приезд возможно и послужила причиной того, что жители деревни предпочли покинуть привычную среду обитания. Но всем ли удалось спастись?

Несмотря на то, что кроме Печкина в деревне никто не живет, дядя Федор дожидается ночи. Вот его истинная цель и зритель конечно же не остается разочарован.

Безошибочно ориентируясь в полной темноте, дядя Федор отправляется в чащу леса и там, руководствуясь только ему приметными ориентирами и звериным чутьем, в считанные минуты откапывает здоровенный сундук. Дядя Федор придумывает этому нелепые объяснения – коту и псу он говорит, что это «клад», попавшемуся на обратном пути Печкину он заявляет, что в сундуке грибы. Даже школьнику младших классов, читавшему Тома Сойера и «Остров сокровищ» Стивенсона, известно, что клады ищут совсем не так, как это сделал дядя Федор. Дядя Федор знал, что делал и руководствовался четким и ясным расчетом.

Что же в сундуке на самом деле? Ценности, отнятые у жителей «Простоквашино» под угрозой оружия в его прошлый приезд в деревню? Или же там труп его незадачливого племянника, пошедшего с Федором в ночной лес и там встретившего свою судьбу? Уж не поэтому ли Федора стали называть «дядей»? Возможно, но это только лишь одна часть отгадки.

Как оказался Печкин ночью в лесу? Он гоняется за маленьким галчонком. Судя по разговору, галчонок серьезно болен, и Печкин предполагает его «сдать в поликлинику, для опытов». Эта фраза ничего кроме улыбки вызвать не может. Никакой поликлиники рядом нет и быть не может, хорошо, если заброшенный морг для тех, чьи тела нашли, а не оказались закопанными в сундуках.

Дядя Федор при слове «поликлиника» не удивляется и заявляет, что «вылечит галчонка и научит разговаривать». Никаких сомнений в болезни галчонка у дяди Федора нет. И в этот самый момент мы получаем неожиданный ответ на вопрос – сказка ли то, что разворачивается перед нашими глазами или нет? Конечно же, нет. Будучи в сказке, галчонок бы уже умел разговаривать, как Тотошка и ворона Кагги-Карр в Волшебной стране. Но галчонок не умеет.

Неважно, что сам Печкин делал в лесу ночью. Важно, что он после беседы с дядей Федором крутит пальцем у виска. Печкин понимает, что мальчик психически нездоров.

И мы понимаем, что подобно галчонку не умеют разговаривать и кот Матроскин и пес Шарик. Их голоса просто звучат в голове у дяди Федора, с ними он общается как с реальными друзьями. И вот тут становится по-настоящему страшно. Дядя Федор серьезно и возможно неизлечимо болен. Период ремиссии его психического заболевания завершился в самом начале фильма, когда появился кот, живущий на «чердаке». «С чердаком не в порядке», и появляется вторая личность – кот Матроскин. То ли в тот день дядя Федор забыл принять таблетки, то ли сделать укол, но он пошел в разнос. «Чердаку» требуется серьезный «ремонт», но дядя Федор в тот момент не понимает этого и бежит, бежит подальше от дома. Дядя Федор хочет обезопасить тем самым маму и папу и избавить их от судьбы племянника, а возможно и тети с дядей, которым тоже скорее всего не выпал шанс спастись на острове в панельной многоэтажке.

Дядя Федор написал в прощальной записке «я вас очень люблю». «Но и животных я очень люблю», - впрочем приписал он тогда, давая понять, что он уже не один. Писать прямо дядя Федор не хочет, хотя прекрасно знает, что в милицию родители обращаться не станут.

А родители дяди Федора не скрываясь обсуждают его наклонности и паззл понемногу обретает законченность. Папа говорит, что дядя Федор хотел бы, чтобы «приятелей дома целый мешок». Вот в чем истинные наклонности дяди Федора – прятать детей в мешок или скажем в сундук. Догадки о судьбе «племянника» уже не просто догадки. Мама Федора не считает, что надо махнуть рукой на психическое заболевание сына. Она опасается за свою жизнь и горько говорит «тогда родители пропадать начнут». И мы понимаем, что «дядя и тетя» Федора – уроженцы «Простоквашино», не добрались до нового панельного жилья, а пропали без вести, подобно «племяннику».

Мама Федора в истерике, он убеждает мужа, что мальчика надо найти, пока он не натворил дел.

Папа соглашается. Естественно, обращение в милицию не вариант - в этом случае можно сесть надолго, поэтому родители Федора решают опубликовать «заметку в газете». И ее текст рассказывает нам о многом. В заметке мы видим фотографию и рост –метр двадцать. Возраст не указан, и тут мы понимаем, что это неслучайно. Дядя Федор просто выглядит как маленький мальчик и, выписывая журнал «Мурзилка», просто маскирует свой истинный возраст. Ему минимум 18 и он вполне может нести ответственность за свои поступки, если конечно психиатрическая экспертиза не признает его невменяемым.

Обратите внимание – папа, публикуя заметку, сделал все, чтобы мальчика не нашли – ни имени с фамилией, ни возраста, ни веса. Нет и контактного телефона. Тут же мы видим ответ на уже поднимавшийся вопрос – могли ли простоквашинцы сдать свои дома дачникам? Конечно да, рубрика «Сниму» показана в газете не случайно. Предложений о съеме немало, а вот желающих сдать жилье нет.

Маленький рост и карликовость Федора – симптом целого букета неприятных заболеваний. Тут и генетические нарушения (взгляните на подбородок дяди Федора в профиль), и гормональные, из которых недостаток гормона роста –меньшая из проблем. Его сложно винить за совершенные им преступления. Осознав всю боль заточения взрослого мужика в стодвадцатисантиметровом тельце, начинаешь сопереживать дяде Федору, понимая какой груз он несет на своих плечах.

Заметка о розыске не проходит незамеченной и попадается на глаза Печкину, который естественно, просматривает во всех газетах криминальные разделы и милицейские ориентировки, поскольку сам очевидно в розыске. Увидев в газете фото, Печкин понимает, что надо «сдать» пацана. Прекрасно понимая, что в сундуке дяди Федора были не грибы, а ценности, а возможно и ужасный компромат, Печкин здраво рассуждает, что Федор слишком опасен, чтобы его шантажировать. И лучше взять велосипед, чем оказаться в мешке, а затем в сундуке.

А болезнь дяди Федора тем временем прогрессирует. Чего стоит письмо, которое он пишет своим родителям от имени всех персонажей своей тройственной личности. Начинает он трогательное письмо сам, но довольно быстро его рукой овладевает вторая личность – кот, затем пес. Начав письмо с позитива, Федор вдруг подсознательно пишет правду – «а здоровье мое…не очень». С этого момента звериное начало его мозга уже не отпускает Федора, все, что ему удается написать это «ваш сын» и все-таки концовка смазана - «дядя Шарик».

Родители Федора в шоке.

Они прекрасно понимают, чем грозит им обострение сына. Поочередно они теряют сознание от ужаса, а затем мама с надеждой спрашивает: «Может быть мы с ума сошли?». Папа не поддерживает ее, сухо отвечая, что «с ума поодиночке сходят». И в этот момент оба прекрасно знают, о ком идет речь. Теперь знаете и вы.

А Федор уже в кровати с градусником подмышкой.

Визуально кажется, что у него что-то простенькое –типа менингита , осложненного полученным от больного галчонка птичьим гриппом, но конечно же вопрос серьезней. Еще немного и жизнь мирных жителей центральной полосы Советского Союза оказалась бы под угрозой, и их пришлось бы массово вывозить на остров Русский, если бы то немногое человеческое, что осталось в мозгу дяди Федора полностью уступило бы звериному. Но угроза миновала – родители все-таки решают забрать дядю Федора домой, хотя изначально не собирались этого делать – какие еще объяснения дать тому факту, что они не указали в заметке свой домашний телефон?

Печкин получает свой велосипед, а две звериные личности сознания дяди Федора остаются в деревне и не едут с ним, отчего зритель пребывает в робкой надежде, что болезнь отступила под натиском мощных медикаментов. Вопрос надолго ли?

Мультфильм, по праву занявший место в «Золотом фонде мультипликации», к сожалению открыл пока не все тайны. Но для этого безусловно требуется специальное психиатрическое образование и глубокие медицинские познания. И кто знает, какие правки внесла в сценарий советская цензура, а о чем просто запретили рассказать создателям фильма. Возможно, мы не узнаем об этом никогда.

А личность почтальона Печкина с анализом его темной стороны еще ждет своего исследователя

Не прошло и двух недель, как я устроился на завод в конструкторское бюро, а мне уже пришлось остаться на работе до утра. Завод готовился к выпуску нового изделия, а мы не успевали привести в порядок конструкторскую документацию. Мы - это начальник бюро Геннадий Иванович, ведущий инженер Мурат Аскарович и я.

Я сидел за своим компьютером и оформлял чертежи, периодически консультируясь со старшими коллегами. Часам к девяти вечера мы решили сделать общий перерыв на чай. За чаем зашёл разговор о политике. Политика меня никогда особо не интересовала, и я быстро заскучал. Вдруг мне вспомнилась одна странность, подмеченная за первые дни работы.

- А почему у нас на входной двери висит предупреждение - после семи вечера стараться не выходить на улицу? - спросил я у Мурата Аскаровича, пожилого киргиза в старомодных роговых очках.

- А ты разве не знаешь? - несколько удивился тот.

- И если до семи с рабочего места не ушёл, то должен до утра на заводе оставаться. Тоже не знаешь, почему? - вмешался Геннадий Иванович.

- Ну... требование режима такое...

- А режим-то почему требует?

Я замялся.

- Я-то думал, ты уже слышал, просто не поверил, - сказал Геннадий Иванович и вдруг немного нахмурился. - Так вот. Неспокойно тут у нас. Нехорошие вещи порой творятся.

Я с недоверием посмотрел на начальника.

- Так тут же охрана кругом! Чужой не пройдёт никто. Или свои...

- В каком-то смысле свои, - перебил Геннадий Иванович. - В каком-то смысле чужие. А строго говоря, их вообще быть не должно. Ни тут, ни ещё где-либо. Не должно быть такого, что у нас тут творится. И не может быть. А гляди-ка ты, творится... Чертовщина у нас тут, короче говоря.

- Шайтан балует, джаным, - вздохнул Мурат Аскарович. - Вот, опять началось...

Я даже не успел подумать, что коллеги зачем-то решили меня разыграть или попугать шутки ради. Проследив за взглядом ведущего инженера, я оглянулся и увидел полупрозрачную белую фигуру, стоящую возле плоттера. Немолодой мужчина выглядел так, как обычно изображают привидений в кино.

Инженеры смотрели на призрака не только без страха и без любопытства, но даже с некоторым раздражением. Как будто перед ними был не гость с того света, а какой-нибудь таракан или муха. Как ни странно, я тоже не испугался. Видимо, мне передалось настроение коллег.

- Белый Конструктор пожаловал. Он обычно первый приходит, - прокомментировал Геннадий Иванович. - И он у нас самый безобидный...

Тем временем, Белый Конструктор подошёл к столу, на котором были разложены чертежи, порылся в них и вдруг раздражённо бросил один из листов на пол.

- Мурат, глянь-ка, что ему не понравилось, - сказал Геннадий Иванович.

- Допьём, гляну, - ответил ведущий инженер и взялся за свою кружку.

Призрак раздражённо передёрнул плечами, подошёл к стене и шагнул прямо в неё.

- А... что это было? - Я не узнал своего голоса. Он стал хриплым и прерывистым. Всё-таки я здорово испугался.

- Разное про него говорят, - ответил Геннадий Иванович. - Вроде как, умер он прямо за кульманом. А в какие годы это случилось и в каком бюро он работал, никто не помнит. А душа не захотела с завода уходить почему-то. Или не может - кто её знает... Вот и ходит он ночами по конструкторским бюро...

Его прервал раздавшийся стук в окно.

- Опять этот идиот, что ли? - раздражённо сказал начальник.

Наше КБ расположилось на первом этаже, и высокий человек мог запросто дотянуться до окна. Снаружи стоял молодой парень в спецовке.

- Эй, мужики, откройте! У меня седьмого чертежа не хватает! - Двойное остекление не смогло заглушить зычный бас парня.

- А сам зайти не можешь, что ли? - в голосе начальника вдруг появилась дразнящая ухмылка.

- Да впустите, чего вы там! Седьмой чертёж мне надо - у нас вся работа встала!

- Ступай прочь, "работа встала"! - передразнил рабочего Геннадий Иванович. - Совсем за дураков нас держишь, что ли? И не колошматься больше, всё равно не пустим!.. Ступай, ступай! - прикрикнул начальник на парня, и тот, пожав плечами, двинулся прочь.

- И не надоело ему! - возмутился Мурат Аскарович. - Хоть бы новое что-нибудь придумал... Знает ведь, что не откроем, так на что надеется?

- А чего он хотел? - спросил я.

- Да упырь это был! - продолжал негодовать ведущий инженер. - Приглашения хотел!

- А... зачем ему?

- Ну, ты как будто не знаешь! - удивился Геннадий Иванович. - Вампир, он же просто так не зайдёт, пока его не пригласишь.

- Ген, а скажи, что же он тупой такой? - Мурат Аскарович не переставал кипятиться. - Какой дурак его пригласит, когда он одно и тоже талдычит?

- Тупой не тупой... - вдруг вздохнул начальник, - а двадцать лет уж поймать не можем. Охранников он за километр обходит, на рожон не прёт. А где он днём отлёживается - никаких предположений нет. Ни одного следа не оставляет. Откуда взялся - тоже непонятно совершенно.

- А почему он... до полуночи пришёл? - За окном было совсем светло, как и должно быть летом в девять часов вечера. Как мне казалось до сих пор, для нечисти было самое неподходящее время.

- А они тут не по солнышку, а по своему режиму живут, - ответил Геннадий Иванович.

- По-заводскому, - хохотнул Мурат Аскарович.

- В семь вечера их время начинается, и до семи утра на заводе они хозяева...

- Джаным, ты только не пугайся, - вдруг перебил начальника киргиз, посмотрев на меня с лёгкой тревогой, а затем показал взглядом на окно.

А там и впрямь было чего испугаться. Прямо к стеклу прильнула бесформенная рожа, лишь крайне отдалённо напоминающая человеческое лицо.

- Вот эта дрянь пострашнее будет, чем упырь давешний, - вздохнул Геннадий Иванович и погрозил роже кулаком. Та не обратила на него никакого внимания и продолжала пялиться на нас через стекло. - Пока кондиционеры не поставили, форточку открыть нельзя было... Вампир, он же не зайдёт просто так, даже если ты дверь ему открыл. Так и будет стоять у порога, приглашения ждать. А эта - она не то что через дверь, через форточку залезет, если откроешь. А вот стекло разбить не может, хоть и немало силы в ней. Дом её не пускает, значит...

- Так разве тут дом? - удивился я.

- Сам когда-то не понимал, - ответил начальник. - Вроде, нежилое же помещение... Может, потому что мы тут до утра частенько остаёмся, они его домом считают. Или у нас защитник какой образовался. Белый Конструктор тот же, может, их шугает... Главное, что не лезет сюда кто не надо. В цехах и в корпусах мы в безопасности... Чего чай-то не допиваешь? Совсем уж остыл у тебя.

Я смотрел за окно и видел, как за перегородкой двойного остекления уставилась прямо на меня смерть, скорая и беспощадная. И только тонкая перегородка стекла удерживала меня от неё...

Вдруг мой взгляд упал на электрическую розетку на стене. А ведь в её глубине таилась такая же смерть, не менее беспощадная. Сунь палец внутрь - и готово... Но часто ли мы думаем об этом, проходя мимо розеток или втыкая туда штепсель? Нет же. Давно уже привыкли, что смерть внутри сидит. Больше того, приручили даже эту смерть, на себя работать заставили...

- Ай молодец шайтан, ай спасибо! - вывел меня из размышлений радостный возглас Мурата Аскаровича. Он поднял с пола сброшенный призраком лист и стоял, склонившись над ним. - Я же допуск забыл обозначить! Если бы не он, так бы и не заметил!

Вон как оно вышло! Даже чертовщину можно себе на пользу обернуть, не то что электричество. Вся-то разница в том, что с электричеством мы освоились и потому свыклись, а с нечистью ещё не успели...

Усмехнувшись и погрозив пальцем роже, продолжавшей пыриться на меня в окно, я допил остывший чай и вернулся за свой компьютер.

Лет 15 назад у моего провайдера был офис в торговом центре, это потом уже он перебрался в шикарные (более или менее) хоромы в другом месте. В этом старом офисе имелся ящик для писем и счетов. Как-то раз мне надо было платить за интернет, и я во славу Сети туда отправился.

Выехал я где-то полдесятого вечера. Из моего сравнительно уединенного места жительства в центр ехать минут 10-15 (в нашем городе всего-то 110 тысяч людей населения).

Прямо напротив офиса «Camalott Communications» стоял дешевый кинотеатр, где в то время показывали шедевр современного кинематографа — «Смертельную битву». По дороге в торговый центр я проехал театр и запарковался на его парковке.

При свете вывески кинотеатра я выписывал чек, как вдруг в стекло со стороны водителя кто-то постучал. Я обернулся и увидел двоих детей, глазевших на меня. Я опишу их, умолчав об одной детали (можете догадаться, какой именно), которую я заметил только в середине нашей с ними беседы.

Оба находились в той полумистической стадии жизни, когда у детей нельзя точно определить возраст. Оба — мальчики, и мне показалось, что им должно было быть лет 10-14.

Первый мальчик был «переговорщиком». Второй же ничего не говорил — по крайней мере, словами. Первый был выше своего спутника, одет в пуловер, балахон с капюшоном, в какую-то серую клетку и джинсы. Ботинок не было видно. Кожа у него была оливкового цвета, волосы курчавые, средней длины. В нем чувствовалось спокойное самообладание. У второго была бледная кожа со следами веснушек. Главной его чертой было то, что он все время нервно озирался. Одежда у него была примерно такой же, как у спутника, но пуловер был светло-зеленым. Волосы — скорее бледно-рыжие. Они не были похожи на родственников, по крайней мере, прямых.

Я подумал: «Ну все, приплыли. Сейчас деньги будут клянчить». И тут атмосфера переменилась.

Когда я переживаю что-нибудь необычное, у меня резко изменяется восприятие. Как будто как раз вовремя узнаешь, что уже поздно. Так вот, сижу я в машине (еще заведенной), заполняю чек, и при появлении двух мальчиков внезапно паникую. Это меня смутило, но я ничего не смог поделать с давящим ощущением страха и мистики.

«Переговорщик» улыбнулся, и от этого у меня по необъяснимой причине кровь застыла в жилах. Я чувствовал, как включается инстинкт самосохранения. На этом уровне я понимал, что что-то не так, но что именно — разобрать не мог.

Я буквально на сантиметр опустил окно и спросил:

— Да?

«Переговорщик» снова расплылся в улыбке, на этот раз еще более широкой. У него было очень, очень белые зубы.

— Эй, мистер, как дела? У нас есть проблема, — сказал он. Голос у него был, как у подростка, но его выговор, спокойствие и что-то, что я до сих пор не могу описать, усилили во мне стремление к бегству.

— Понимаете, мы с другом пошли в кино, а деньги забыли, — продолжал он. — За ними придется возвращаться ко мне домой. Может, вы нас выручите?

Журналисты много с кем по долгу службы разговаривают, и с детьми тоже. Я не исключение. Дети обычно стесняются, мямлят, шаркают ножкой и так далее, когда говорят с незнакомцами. Родители чаще всего учат, что когда дети обращаются к взрослым, то отвлекают их от важных дел, и потому надо хотя бы быть вежливыми.

Этот мальчик был непохож на других. Он прекрасно владел языком и не показывал страха. Он говорил, как будто моя помощь сама собой разумелась. Когда он ухмыльнулся, он как будто сказал: «Я кое-что знаю, и это тебе сильно не понравится. Но ты узнаешь это, лишь сделав все, как я скажу».

В ответ я смог выдавить только:

— Ну, понимаешь…

И тут началось странное. Молчаливый мальчик посмотрел на «переговорщика» смущенным взглядом, как будто его поразила... нет, не его резкая манера общения, а то, что я до сих пор не открыл дверцу. Меня он тоже нервно разглядывал. «Переговорщик» тоже был не в своей тарелке. И я отмечал, что с ними что-то по-прежнему не так.

— Мистер, ну пожалуйста, — снова заладил «переговорщик», не теряя убедительности. Да, продавцы машин могли бы поучиться у этого парня. — Мы просто хотим попасть домой. Мы же просто маленькие дети.

Вот тут я и перепугался. Что-то в тоне и выговоре опять включило во мне тревогу. Мой мозг лихорадочно пытался осознать, что же мне казалось «неправильным» в этих двух персонажах.

Я опять смог промямлить только: «Ну… это…», чувствуя, как впиваюсь ногтями в руль. Наконец, я спросил:

— А вы на какой фильм собрались?

— На «Смертельную битву», разумеется, — сказал «переговорщик», а молчаливый кивнул, стоя пару шагов позади него.

— Ну ладно...

Я быстро глянул на афишу кинотеатра и часы в машине. «Смертельная битва» шла уже час, и это был последний сеанс на этот вечер.

Молчаливый все сильнее нервничал. Я подумал, что он заметил, как я подглядываю, и заподозрил, что я начал что-то соображать.

— Ну мистер, ну впустите нас. Мы не можем сесть к вам в машину, пока вы нас не впустите, — умиротворяюще сказал «переговорщик». — Просто впустите нас, и мы очень быстро исчезнем. Поедем домой к нашей маме.

Мы посмотрели друг другу в глаза.

В ужасе я заметил, как рука уже протянулась к замку и начала его открывать. Я дернул ее обратно — может быть, слишком сильно, но зато перестал смотреть на детей.

Я обернулся, пробубнил свое: «Ну… это…», а потом мой разум словно врубил максимальную четкость. Я наконец обратил внимание на их глаза.

Они были черными как уголь. Ни зрачков. Ни радужки. Просто два черных шара, в которых отражались красно-белые огни кинотеатра.

Тут выражение лица меня выдало. У молчаливого на лице появилось выражение ужаса, которое словно говорило — случилось невозможное, нас раскрыли! А на лице «переговорщика» появилась гримаса гнева. Его глаза ярко сияли в полумраке.

— Ну мистер… Мы же вас не обидим. Вы должны нас ВПУСТИТЬ. У нас же нет оружия…

Последняя фраза вообще напугала меня до смерти, потому что это прозвучало как: «…потому что оно нам НЕ НУЖНО».

Он заметил, как моя рука рванулась к коробке передач. Последние слова «переговорщика» были проникнуты полным и совершенным гневом, но при этом и нотками паники:

— МЫ НЕ МОЖЕМ ВОЙТИ БЕЗ ВАШЕГО РАЗРЕШЕНИЯ. НУ ЖЕ… ВПУСТИТЕ… НАС!

Я как следует дал задний ход (на счастье, сзади никто не въезжал) и рванул прочь с парковки. Я заметил мальчиков боковым зрением и быстро оглянулся. Они исчезли. На тротуаре у кинотеатра не было ни души.

Я ехал домой, трясясь от страха. Если бы кто-нибудь попробовал меня остановить, я бы переехал его, а потом уже разбирался с последствиями.

Приехав на место, я побежал в в дом, осматривая все вокруг, даже небо.

Что же это было? Может быть, обычные дети просили подбросить до дома? И носили стремные контактные линзы? Ага, щас...

Сколько себя помню, я никогда не сомневалась в том, что сверхъестественному есть место в нашей жизни. Это было для меня само собой разумеющимся фактом и каких-либо доказательств не требовало. А все дело в том, что я выросла у бабушки в деревне, жила там до школы и только в семилетнем возрасте была забрана родителями и привезена в большой город.

Наша деревня была вовсе не была современным поселком, который оборудован всеми благами цивилизации, такими, как телефон и Интернет. Это была маленькая деревушка, окруженная со всех сторон лесом, попасть в которую можно было, только зная туда дорогу. Мне выбирать не пришлось — у родителей не было другого выхода, кроме как скинуть меня бабушке почти сразу после рождения; так уж сложились обстоятельства. Другой жизни я тогда не знала, и поэтому все, что меня окружало, я воспринимала нормально, это была моя повседневная жизнь. Я почти не удивлялась всяким странностям, которые происходили вокруг меня, а их, смею заметить, было немало. Но я этого не понимала — думала, что все это так и должно быть. Только сейчас, уже по прошествии многих лет, я понимаю, что тогда вокруг творилось что-то невообразимое для понимания современного человека, а тогда в детском возрасте это мне казалось обычным.

Так, например, однажды пошли мы с дедом в лес за черникой. Мне года три было — какой уж там из меня сборщик был? Это дед в основном трудился, а я больше играла. Сижу, какие-то шишечки на пенечке раскладываю, потом вдруг вижу — мальчик идет, приблизительно моего возраста. Как сейчас помню, рубашонка на нем яркая была, мне понравилась — ярко-красная, что-то наподобие косоворотки. Во что еще он был одет, у меня в памяти не отложилось, только знаю, что в руках у него кукла была из соломы, самодельная, как в старину делали. Я, хоть и в захолустье жила, но игрушки тогда у нас уже нормальные были, советские. Это же конец 80-х годов был. Поэтому эта куколка в руках у мальчика меня очень заинтересовала, и я стала у него ее просить. Мальчик сперва в руки мне ее дал, а потом отбирать начал. Я тяну, а он не пускает. Завязалась у нас потасовка своеобразная, чуть куклу эту не порвали. Мальчик оказался сильнее и выхватил у меня свою игрушку, а я как зареву! Начала кричать на весь лес, голосить. На мои крики прискакал дед, стал метаться вокруг меня, как наседка, спрашивать, что случилось, кто меня обидел. А я ему знай кричу, что хочу лялю, чтобы мальчик мне лялю отдал. Я уж не знаю, понял дед чего или нет в тот момент, но он почему-то быстро как-то притих, по сторонам зыркнул, меня на руки схватил и домой пошел быстрым шагом.

Только потом, в более сознательном возрасте, мы с дедулей вспоминали этот случай и сопоставляли факты. Дед божился, что никакого мальчика, а тем более ляли, там и в помине не было. Он-то сперва тогда там испугался жутко, думал, что меня змеюка укусила, а потом разобрал мой лепет и понял, что чертовщина там какая-то нас настигла, решил уходить быстрей с того места. А ведь я помню, как сидела у деда на руках и смотрела назад — мальчик стоял и смотрел нам вслед, сжимая в ручонках свою игрушку...

Бабки местные всегда говорили, что в том участке леса жуть всякая происходит, только дед не верил и всегда туда по грибы-ягоды ходил. В тот день он убедился, что правду говорили местные старожилы, лучше там не бывать, поэтому больше туда старался не соваться, а тем более с ребенком...

Мой хороший знакомый Дмитрий Иванович в 1997 году работал дальнобойщиком в одном из частных автопарков. Платили за работу очень хорошо, фуры всегда ездили с охраной, поэтому фирма бралась за перевозку любого, даже очень дорогого груза.

В тот день Дмитрию надо было забрать машину с загрузки, чтобы гнать ее из Новосибирска в Москву. Ему сказали, что поедет он без сопровождения охраны: мол, его груз не особо-то ценный, и охрану перекинули на другой объект. Дмитрий стал возмущаться — даже этот груз тянул на несколько тысяч долларов, а в лихие девяностые этого было достаточно, чтоб сгинуть на трассе от рук каких-нибудь отморозков. Менеджеры же остались непреклонными, сказав, что с ним в кабине поедет один охранник — мол, и этого более чем достаточно. Охранником оказался мрачного вида мужчина, исполняющий почему-то и функции экспедитора.

Вскоре они отправились в путь, и приключения не заставили себя долго ждать. Через несколько часов после отъезда на трассу из-за поворота вылетела черная тонированная машина без номеров. Нагнала фуру, поморгала фарами, а из окна показалась рука с пистолетом, приказывая прижаться к обочине.

Дмитрий растолкал дремавшего охранника-экспедитора и сообщил ему, что, похоже, они «попали». Экспедитор, зевнув, невозмутимо посоветовал прибавить газу.

— А толку? Догонят же все равно! — сказал Дмитрий, но скорости прибавил.

— Не догонят, — невозмутимо ответил охранник. — У них водитель не выспался, видишь, засыпает на ходу. Точно, засыпает… — голос напарника стал тише.

Неожиданно машина преследователей, странно вильнув, вылетела с трассы на поле и на огромной скорости врезалась в огромный стог соломы. Притормозив и увидев, что никто из бандитов серьезно не пострадал (они вылезли из машины и яростно пинали ее ногами), напарники продолжили путь.

Следующая странность произошла часов через шесть, когда они остановились на ночлег на дальнобойном «пятачке». Сообразив нехитрый ужин, перекусили, и вдруг напарник сказал, что сходит и проверит пломбы на грузе. Когда он ушел, Дмитрий заподозрил неладное и на всякий случай спрятал под подушкой монтировку. Мало ли, вдруг экспедитор «засланный казачок»? Однако тот почти сразу же вернулся и сообщил, что пломбы в норме. И еще посоветовал Дмитрию убрать монтировку из-под подушки, поскольку он действительно проверял пломбы.

Через несколько часов Дмитрия и его напарника разбудил монотонный стук в кабину. Открыв дверь, Дмитрий увидел очень странную и в то же время смешную картину: вокруг фуры хаотично бегали около десятка «братков» и все время звали какого-то Веню. Одиннадцатый — похоже, тот самый Веня — стоял лицом к грузовику и методично бился головой о кабину. Увидев Дмитрия, он взмолился, чтобы он показали им и его «пацанам», где их машины, поскольку они «всю ночь вокруг фуры бегают, найти не могут». К слову сказать, три здоровенных джипа стояли неподалеку, но мужчины, несмотря на то, что Дмитрий им на них показывал, в упор не видели свои машины. Тут из фуры вылез экспедитор, подошел к Вене, хлопнул его по плечу и сказал Дмитрию: «Покажи ему еще раз». Только после этого тот смог увидеть свой вожделенный автомобиль. Та же процедура была проделана с каждым из братков. На радостях счастливого освобождения Веня отписал Дмитрию «вольную» по всей трассе.

Когда они двинулись в дальнейший путь, Дмитрий попытался выпытать у молчаливого напарника, как он это сделал. Но тот был немногословен и отвечал фразами, весь смысл которых сводился к тому что «я ничего не сделал, это они перетрудились, устали, а может, и наркота виновата».

До Московской области доехали, практически не общаясь. Дмитрию надоело пытаться разговорить экспедитора, а тот всю дорогу читал какую-то книгу. Решили в Подмосковье зайти в придорожное кафе, где на них «наехали» еще раз. Дмитрий не заметил приближающихся трех парней в спортивных костюмах, поскольку сидел к ним спиной, но догадался, что опять случилась какая-то неприятность: напарник, сидевший напротив, сразу стал прожигать вошедших взглядом, задержав на одном взгляд дольше, чем на других.

Подойдя, парни без предисловий начали выяснять у «водилы», что он везет. Дмитрий ответил, что металлолом (так, по крайней мере, было написано в накладной). Один из бандитов сообщил, что дорога платная, и потребовал тысячу долларов. Предъявленную «вольную» он вырвал из рук Дмитрия и просто порвал. Его двум напарникам это не понравилось, и они стали с ним спорить, объясняя, что это «не по понятиям». Первый в ответ вытащил пистолет и пальнул в воздух. Те тоже повынимали пистолеты, и началась дикая драка со стрельбой и бросанием мебели, которая была прервана неожиданно быстро приехавшим нарядом милиции в сопровождении ОМОНа. Удивительно, но у Дмитрия и экспедитора не записали в протокол ни паспортные данные, ни номер машины. Просто проверили документы и отпустили на все четыре стороны.

До конечной точки в Москве добрались без приключений. А спустя несколько дней Дмитрий узнал, что вез никакой не металлолом, а лом чистого серебра общей стоимостью в полмиллиона долларов. Он сказал мне, что многократно прокручивал перед глазами события той странной поездки и представлял себе, что могло бы произойти, если бы те, с кем они повстречались, узнали, что они везут.

Своего таинственного напарника Дмитрий больше никогда не видел. И самое странное, лишь на следующие сутки после рейса он понял, что за весь путь ему так и не пришло в голову спросить, как же его зовут.