Галлюцинации.

Свою первую я увидел в восемь лет. Мои руки обросли шерстью, как у собаки, и я упал в обморок. Иногда мне снилось, как я отрезаю свои кисти, испытывая при этом странное чувство удовлетворения.

Мне девять с половиной. Я упал с велосипеда. Из раны на колене вместо крови хлещет желтоватая вода.

Мне десять лет. В шкафу живет Бабай. Я не вижу его, но каждый день нахожу новые волосы около корзины с бельем.

Десять лет и два месяца. На кровати родителей сидит волк.

Одиннадцать. Пора прекратить бояться колодца во дворе. С такой мыслью я решаюсь заглянуть внутрь. Из воды на меня глядит огромная свинья.

Одиннадцать лет и один месяц. У взрослых не ноги, а копыта. Сон: отец с рылом свиньи пытается укусить меня и мать.

В школе убили парня-одноклассника, хорошего друга. Он связался с плохой компанией. Я всё равно вижу его в классе и даже разговариваю с ним.

В супе плавают кусочки тел насекомых. Из ванной по ночам доносится шепот, которого никто не слышит.

Подозреваю, что у меня есть минимум две разных матери, похожие между собой. Конечно же, каждая из них может читать мои мысли.

Самый пик моей болезни пришелся на двенадцатилетие — это я точно помню. Я мог видеть следы гигантских ног — их я определял по тому, как были загнуты ворсинки на ковре. Перед сном я аккуратно разглаживал их в одну сторону, а проснувшись, обнаруживал, что рисунок, составленный ворсом, изменился. Неужели Бабай думал, что он сможет остаться незамеченным?

Как я уже сказал, у меня было две мамы. Первая мама любила меня и дарила игрушки, а вторая только ругала и подкладывала в суп насекомых. Еще она много пила и всегда носила темное. Я решил прогнать ее и соорудил ловушку из лески, протянутой над полом. После того дня первая мама не появлялась еще неделю.

Друг отца сказал, что все люди произошли от животных. А от какого животного произошел папа? Я знал ответ. От того, которое живет за шкафом.

Под родительской кроватью была маленькая дырочка, через которую можно было заглянуть в другое помещение. Но это получалось, только если не подводить глаз вплотную — иначе она исчезала. «Возможно, это просто кусок блестящего стекла», — сказал отец. Так я и поверил! Пусть тогда попробует объяснить, что он делал под кроватью вчера ночью.

Разумеется, я не стал говорить это вслух — ведь я помнил, кто он такой.

Автор: Максим Кабир

— Россия, — любила повторять бабка Арина, — держится на трёх китах: Боге, Сталине и железных дорогах. Как сталинскую зону закрыли, так и ветку железнодорожную, что к зоне вела, бросили. А как дороги не стало, так и часть России, что от неё кормилась, померла.

В словах старухи была доля истины. Этот суровый таёжный край колонизировался в буквальном смысле: где появится колония строгого режима, туда и змеятся рельсы, там и цивилизация. Вглубь болот прокладывали путь зеки-первопроходцы, а по сторонам дороги возникали посёлки и целые города.

В 34-ом от железной дороги Архангельск-Москва отпочковалась ведомственная ветка, не обозначенная ни на одной схеме. Вела она далеко на Юг, в закрытую тогда зону и заканчивалась станцией 33 — в народе прозванной Трёшки. На Трёшках находился исправительно-трудовой лагерь, в котором бабка Арина во времена молодости была поварихой. Обслуживающий персонал лагеря проживал в рабочем посёлке Ленинск, но Арина поселилась южнее, в рыбацкой деревушке у полноводной реки Мокрова. Там живёт она по сей день с мужем Борисом, хотя и река уже не та, и лагеря больше нет. После того, как Трёшки закрыли, лагерный район опустел. Ветку за ненадобностью частично демонтировали, Ленинск, как и десятки других поселений, обезлюдел. Сегодня в рыбацкой деревне живут три человека: Арина с мужем да старичок Кузьмич, их единственный сосед.

Тайга жадно пожирает брошенный кусок цивилизации. Зарастает мхом да кустарником дорога. Долгие зимы рушат пустые домики в посёлке. Трёшки ушли в лес, загородились стыдливо сосняком и лиственницей. Воплощенный в бесчисленных колониях Сталин канул в вечность, унеся за собой безымянные железнодорожные полосы.

— Вся надежда, что Бог удержит нашу Россию, — шепчет Арина, под Россией подразумевая себя, деда Бориса и Кузьмича, забытых на околице Родины стариков.

А Мокрова бежит серебряным шнурком, впадая где-то в Северную Двину, и никуда не впадающие рельсы проглядывают под зеленью.

— Бог, говоришь, — качает головой Борис, показывая жене очередной улов.

Раньше в Мокрове рыбы водилось видимо-невидимо, и Борис тянул полные сети своими сильными загорелыми руками, а Арина любовалась, какой он у неё крепкий и красивый. Силы и в восемьдесят не покинули Бориса: мышцы молодецки выступали под дубленой кожей, когда он доставал улов. Но рыбы с тех пор в Мокрове поубавилось. А в последнее время попадались какие-то калеки: то карася достанет слепого от рождения, то корюшку с костяными наростами на голове.

— Гляди, — показывает Борис и вовсе странный экземпляр, вроде краснопёрка, но прозрачная вся, кости видно сквозь желейные бока и глазных впадин не предусмотрено никаких. — Мутант, едрить его!

Арина ругает мужа за такие слова:

— Нечисть к ночи не поминай! А рыбу сожги, крестясь.

Борис подшучивает над недалёкой старухой, но улов бросает в костёр и крестится исподтишка.

А за Мокровой поднимается синим пламенем лес, и где-то в его недрах, в ядовитом болотном тумане стоит Чёрная Церковь.

* * *

— Что вы знаете про Чёрную Церковь? — спрашивают стариков гости из Архангельска, принимая у Арины тарелки с ухой. Уху она делает из консервов, не доверяет больше реке.

В двухтысячных они сюда зачастили — субтильные городские юноши и девушки с огромными рюкзаками и огромными фотоаппаратами. На арендованных «нивах» они приезжают в тайгу, чтобы запечатлеть брошенные города. Сталкерами себя кличут, да знают ли что про жизнь в мёртвой таёжной зоне?

Их маршрут обычно пролегает через Ленинск в Трёшки. Там и правда есть на что посмотреть. Арина, когда поясница не хватает, ходит на место бывшей работы ежевику собирать. В лагере всё осталось как раньше: покидали его в спешке, никому из расформированного конвоя не хотелось задерживаться здесь. Бараки гниют, нары в них гниют, потерявшие ценность бумаги гниют, учебки и медсанчасти гниют. Скоро-скоро Трёшки станут перегноем, рухнут, как рухнула старая караульная вышка, и ничего не останется, лишь тайга.

Щёлкайте фотоаппаратами, пока можете, бледные городские дети.

Сегодня на ужин их трое пришло: два мальчика и девочка, красивая, как актриса из кино забытого. Туристы всегда заходят в посёлок, поглядеть, что это за рыбаки живут на окраине мира, почему не уехали вместе с остальными. Удивляются, узнав, что на всю деревушку три старика осталось. Арина с Борисом их радушно принимают, и Кузьмич в гости приходит. Он хоть маленько из ума выжил, но молодежь любит.

Дети показывают трофеи: пожелтевшие розыскные карточки, подобранные в Ленинске, фотографии Трёшки (на одной видна столовая, где работала Арина). Стариков больше интересует жизнь в Архангельске. Путин, Медведев. А Ельцин умер уже. Если даже Ельцин умер, что останется завтра, кроме тайги и болот?

Борис родился в Южанске, самом крупном населённом пункте на пути безымянной ветки. Сейчас там проживают человек триста, но всего десять лет назад это был обычный провинциальный город с достаточно развитой инфраструктурой. В 96-ом там даже газету выпускали — «НЛО» называлась. На всё СНГ выходила. Знаете, какие темы тогда в моде были: снежные люди, пришельцы, ерунда всякая. Народ в перестройку Солженицинами накушался, хотелось фантастики лёгкой. Вот «НЛО» и удовлетворяло запросы. Статьи там печатались одна другой глупее, но попадались и исключения. Именно в «НЛО» опубликовали забытую историю о Чёрной (или по-другому, Болотной) Церкви, и именно оттуда о ней знали гости Бориса.

Но он-то жёлтую прессу не читал, он про Церковь и её Архитектора с детства слышал. В Южанске про неё тогда все слышали.

— Не слышал я ни про какую Чёрную Церковь, — качает головой Борис, а сам на Кузьмича смотрит, глазами показывает, чтоб он молчал. Кузьмич дурной, но понимает, что детям про такое говорить нельзя, и только сопит расстроено. Про Путина хочет разговаривать, про перспективы их края: а вдруг Путин заново лагеря построит, и жизнь наладится, и, как раньше, по брошенной дороге поезда поедут. Кузьмич бы им руками махал и дудел бы, как паровозный гудок…

— Но, как же, — настаивает красивая девочка — Лиза её зовут. — Мы давно этой темой интересуемся, в Южанске были. Вот, посмотрите.

И она протягивает старику ксерокопию документа, написанного от руки красивым почерком с ятями и упразднённым «і». Документ обозначен, как доклад, и датирован 1866 годом.

«Судомъ разсматривалось дѣло крестьянина Григорія Петровича Своржа, 1831 года рожденія, русскаго, крещённаго, проживающаго въ городѣ Южанскѣ, Архангельской губерніи. Указанный крестьянинъ былъ взятъ подъ стражу по подозрѣнію въ убійствѣ настоятеля Михайловскаго храма города Южанска, отца Иннокентія, въ міру — Саввы Мироновича Павлицкаго, убитаго звѣрскимъ способомъ въ ночь на 1 мая текущаго года на порогѣ храма. Въ ходѣ разслѣдованія подозрѣваемый призналъ свою вину и разсказалъ, что убилъ отца Иннокентія топоромъ съ цѣлью завладѣнія церковнымъ имуществомъ. Жандармамъ, указавшимъ на отсутствія грабежа въ составѣ преступленія, пояснилъ, что не взялъ изъ храма ничего, ввиду сильнаго испуга отъ содѣяннаго. Учитывая чистосердечное признаніе подсудимаго, судъ постановилъ заковать его въ кандалы и ближайшимъ временемъ отправить на каторжныя работы въ Сибирь пожизненно».

Ниже: дата, подпись судебного пристава (инициалы неразборчивы).

Арина читает доклад вместе с мужем, заглядывая ему через плечо. Мурашки бегут по коже. Оба вспоминают далёкий 79-ый год и белозубую улыбку Павлика.

* * *

Павлик — Паша Овсянников — был им как сын, хотя знакомы они были меньше года. Его, старшего лейтенанта, перевели в Трёшки из Архангельска за диссидентские разговорчики. Тридцатилетний красавец, обладавший недюжинным интеллектом и собственным взглядом на мир, возглавил лагерный конвой. Вот уж не думал Борис, что сойдётся с вертухаем, а с Пашей сдружился сразу же и накрепко. От ужасов лагерной жизни сбегал лейтенант на выходные к Мокрове удить рыбу. Так они познакомились, так Паша стал добрым гостем в их доме. Мутантов в 79-ом в реке не водилось, поезда шли мимо густонаселённых берегов, зеки валили лес и прокладывали дорогу вглубь таёжных массивов, а Борис и Паша собирались за штофом водки обсудить политику да прессу. Интересовали лейтенанта и северные легенды, коих немало знал старший товарищ.

Арина любила Пашу, видя в нём сына, которого Бог ей не дал. Она никогда не говорила об этом вслух, но вину за смерть лейтенанта возлагала на супруга. Кто дёрнул его за язык, заставил рассказать про Церковь? Известно кто. Тот же, кто надоумил душегуба Своржа эту Церковь построить.

Женщина закрывает глаза и слышит паровозный гудок… и шум далёкой стройки, и рёв грузовичка, спускающегося к рыбацкому посёлку со стороны Ленинска.

— Эй, старый! — кричит она. — Прячь антисоветскую пропаганду! НКВД едет!

— Ох, дожились! — шутливо отвечает помолодевший на тридцать лет Борис. — Слава Партии, есть заначка Бухарина!

Овсянников входит в дом, кланяется хозяевам. У него ямочки на щеках и глаза голубые, как Мокрова в апреле. Только сегодня в них затаилась тревога, и задумчивая морщинка легла меж бровей.

Он снимает шинель, садится за стол.

Уж не приключилось ли чего? — думает Борис.

— Приключилось, Борис Иваныч, приключилось.

Побеги в Трёшках случались нечасто, тем более в 79-ом, когда вместе с государственным режимом смягчился и режим заключённых. Да и раньше бегали одни самоубийцы: бегать-то здесь особо некуда. Ежели на восток, в Архангельск или, там, Южанск, поймают в три счёта. А к Вологодской области, в тайгу смысла и того меньше. Дед Бориса говорил, что архангельские болота прямо в ад идут, что глубина их непостижима. Ерунда, конечно, однако утонуть в трясине проще простого. Потом, медведи, волки, кикиморы — тайга полна разным зверьём. Заключённые и при Ежове с Берией считали, что расстрел лучше, чем сгнить в лесу. А тут такое — побег!

Борис справедливо полагал, что за последнее время вохра совсем обленилась, переложив свои обязанности по охране зеков на природные условия края. И вот итог, вчера перед отбоем обнаружили нехватку двоих рецидивистов.

— Мы, — Паша говорит, — до рассвета подождали, а только небо порозовело, пошли на восток. В октябре проверка из Москвы, не хватало нам такого конфуза. Взвод пошёл, там, где рельсы заканчиваются, разделились по трое.

— Через Пешницу пошли? — спрашивает Борис. Пешница — так называлось когда-то село за станцией, его, когда Боря маленьким был, лесной пожар уничтожил, да так и осталось пепелище.

— Через Пешницу и вглубь. Где Мокрова мельчает.

Борис присвистывает: далеко зашли. В памяти всплывают истории стариков про духов леса, про кикимор с болотницами, про церковь Своржа.

А Паша рассказывает. Шёл он с двумя подчинёнными, палкой прощупывал почву на предмет топи. Выбирал такой маршрут, какой выбрал бы, будь он беглецом. К девяти утра наткнулся на прогнившие деревянные сваи, что в былые времена поддерживали мост. Моста нет, а эти почерневшие бивни остались. И возле них следы недавнего привала. Попались, голубчики.

По свежим следам повёл Паша свою группу дальше. А потом… потом…

— Ты, Паша, рассказывай, ничего не скрывай. И не бойся глупым показаться. Ужель птицы петь перестали?

Паша удивлённо вскидывает брови: откуда знаете?

— Да как же, пятьдесят лет здесь обитаю. Кое-чего про тайгу нашу слышал.

— Да, — продолжает Паша, — птицы замолчали. Будто пластинку кто-то выключил. Резко так. И потемнело, словно сумерки уже. Мне не по себе стало, но я от ребят скрыть пытаюсь, хотя вижу, и они смущены. Вокруг сосны, торфяник. Мысли о смерти в голову лезут. И ещё чушь всякая. И это… перекреститься захотелось.

Член партии опускает глаза смущённо. Он, наверно, и креститься-то не умеет, а вот, захотел. Потребовалось.

— Стыдиться нечего, — твёрдо говорит Борис, — я в детстве туда по грибы ходил. И креститься хотелось, и в монахи постричься. Нехорошее место, Павлик, очень плохое. Если зеки твои пропали, не найдёшь. И искать не стоит.

Лейтенант молча смотрит в окно, на тайгу за Мокровой, а потом негромко говорит:

— Так мы нашли. Нашли.

И впрямь нашли — недалеко от моста разрушенного, на природной залысине посреди леса. Одного мёртвым, другого абсолютно сумасшедшим.

— Бывает ли такое, чтоб человек за одну ночь с ума сошёл? — спрашивает Паша. — Да ладно, человек — Михайлов, бандит, каких свет не видел. Он в Омске дюжину людей зарезал, и ничего, психика не расстроилась. А тут…

А тут рецидивист Михайлов задушил товарища по побегу Челядинова, набил полные уши болотного ила (и себе, и трупу) и сел посреди поляны дожидаться конвоиров.

— Ещё и пел при этом! — подчёркивает ошарашенный Овсянников.

— Что пел? — не из праздного любопытства уточняет Борис.

— Да, может, и не пел, а просто повторял: «бом, бом, бом»… Но нараспев так… На нас никак не прореагировал. Глаза стеклянные, в одну точку смотрит и талдычит своё. Мы его под белые ручки доставили в лагерь. Он сейчас в лазарете связанный, что с ним делать — ума не приложу. Мои орлы тоже молодцы — едва заставил вернуться за Челядиновым. Борис Иваныч, я вот думаю, может, они ягод каких съели, что крыша у них поехала?

— Тут не в ягодах дело, — отвечает Борис. — Ты, Паша, про Чёрную Церковь слышал?

* * *

— Не слышали мы ни про какую церковь, — отвечает Борис детям в 2009 году. — Ближайшая церковь в Южанске. Раньше в лагере было что-то вроде молитвенного домика — будка такая с иконой. Но она в девяностых сгорела.

Кузьмич прячет глаза, когда красавица Лиза обводит присутствующих пытливым взором.

«Не верит, — понимает Арина, и тоска пронзает её сердце. — Истину ищут, бесята, а истина-то в болоте на дне».

— Вы не могли о ней не слышать, — произносит Лиза. Она явно главная в их троице. Парни молчат, смущённые её наглостью, — вот здесь о ней писали.

Девушка достаёт из рюкзака потрёпанную газету со статуями острова Пасхи на обложке. Южанское «НЛО» за 96-ой год.

Борис хочет ответить, что подобный мусор не читает, но его сбивает выражение Лизиного лица. С какой мольбой, с какой надеждой смотрит она на него.

— Я эту статью в детстве прочитала, — говорит девушка. — В девять лет. И так мне эта история врезалась в память, что когда мы с ребятами начали сайт про аномальные явления верстать, первое, что в голову пришло, написать о Болотной Церкви. Я все архивы облазила, всё, что можно, нашла. Здесь она была, возле Трёшки. Но где именно? Где?

Борис разворачивает газету, шелестит жёлтыми страницами. На развороте статья с громким названием «Таёжное чудо».

Старик пробегает глазами по строчкам: «Чем занимался Сворж в ссылке, никто не знает, но доподлинно известно, что через 13 лет после убийства батюшки он вновь появился в Южанске. Живой и очень страшный».

* * *

О том, что Григорий Петрович Сворж вернулся, в Южанске слышали. Его даже видели несколько раз: заросшего бородой до самых глаз, постаревшего, будто почерневшего кожей. Он-де ночевал по оврагам, питался на базарной помойке. Сдавать жандармам его не стали. Люди полагали, что человек, который пешком прошёл от Сибири до Южанска, свой ад уже перенёс и мучить его сверх того не по-божески. Была ещё одна причина: жуткий взгляд чёрных-пречёрных глаз каторжника. Связываться с ним не хотели. Поговаривали, что из ссылки он сбежал не один, и что товарищами своими в пути питался. Поговаривали, что за грязными усами он скрывает клыки. Да мало ли чего поговаривали. В конце концов, Сворж недолго пробыл в Южанске. В 1880 году (ему тогда было почти пятьдесят) ушёл на восток, и след его затерялся ещё на несколько лет.

Всплыло имя Григория Петровича в середине восьмидесятых девятнадцатого века. По краю прошёл слух, будто на болотах за Пешницой поселился страшный как черт мужик, и будто строит он там дом.

— Не дом он строит, а дворец! — говорили сельские жители. — Уже три этажа возвёл, самостоятельно!

— Из чего ему строить? — не верили скептики. — Не иначе в Вологде гвоздей закупил?

— Без гвоздей строит! — клялись первые. — Из коряг, из окаменевших деревьев да грязи. А по ночам ему строить караконджалы помогают. Караконджалами в народе называли спутников Лиха Одноглазого, рогатых безобразных тварей.

— Вот что! — вступал в разговор взрослых веснушчатый мальчуган. — Я на болотах ягоду собирал, собственными глазами стройку видел. Нет там никаких караконджал. А Сворж есть. Косматый, злой. И то, что он строит, верно, только это не дом, а церковь. Чёрная она, что стены, что крыша. По бокам её балки подпирают — брёвна сосновые. Вся она неровная, неправильная, жуть берёт. С купола ил стекает, а на маковке заместо креста перекрученная коряга. Я, как увидел, сразу оттудова дёру дал!

И вновь пошли слухи от Пешницы до Южанска, про Церковь Болотную Чёрную, хоть её саму мало кто видел. Не потому, что пряталась она, а из-за страха людского разумного на грешное дело смотреть. Но были смельчаки, и подтверждали они: Церковь существует.

— Ну и что! — отмахивались упрямые скептики. — Согрешил человек, теперь вот грехи замаливает, храм для лесных зверюшек строит.

— Не для зверюшек, а для хмырей болотных. И сам он уже на человека не похож: лает, на четвериках скачет да, знай, бока своего уродства глиной смазывает.

Но какой бы невидалью ни была болотная стройка, глаза она не тёрла, ибо оставалась скрытой в таёжной чаще. И Архитектор (как прозвали каторжника) к людям не захаживал. Шли годы, Церковь превратилась в местную страшилку, обросла вымышленными подробностями, вроде икон с рогатыми мордами и трона внутри (для самого Лиха). В 18-ом году людям было не до фольклора. Гражданская война докатилась и до самой тайги. Интервенты захватили Архангельск. Потом, в 20-ом, пришли большевики, и неожиданно даже для местных жителей один архангельский комиссар вспомнил про Болотную Церковь.

* * *

Борис опускает глаза вниз газетной страницы на фамилию автора статьи.

— Почему бы вам не расспросить этого Павлухина В.А?

Он искренне надеется, что некий Павлухин В.А. давно мёртв и не сможет послать детей туда, куда сам Борис когда-то послал лейтенанта Овсянникова. Он удивляется, когда Лиза говорит:

— Мы хотели его разыскать, но оказалось, что автор «Таёжного чуда» погиб. Вскоре после выхода этого номера Павлухина разорвала его собственная овчарка.

— Случается, — стараясь скрыть эмоции, бубнит Борис.

— Может быть, вы вспомните? — просит девушка. — В детстве вы наверняка слышали эту историю. Большевики хотели использовать Церковь в антирелигиозной пропаганде, показать народу, до каких извращений дошли богомольцы. Они отыскали храм Своржа, но что случилось потом?

* * *

Потом…

Потом был 79-ый год, водка в граненых стаканах, сало и чёрный хлеб, закат на пиках сибирских елей и ещё живой Паша Овсянников…

— И что же, нашли большевики эту Церковь?— спрашивает Паша. А Борис продолжает рассказывать историю Своржа и не замечает, как горят глаза слушателя. Как жадно внимает он каждому слову.

— А то. Их местный мальчуган провёл. Комиссары как увидели плод многолетних трудов мастера-отшельника, так и побагровели от ярости. Всякое желание агитировать пропало. Одно желание осталось: стереть с лица земли богомерзкое сооружение да поскорее. Они-то все умерли вскоре, красноармейцы эти, но мальчик-проводник прожил долго и говорил, что старшой их плевался и кричал, мол, уничтожить немедленно. Порешили они вернуться с пулемётами и издалека Церковь расстрелять.

— А чего ж не сжечь или взорвать?

— Того, что к самой Церкви они дороги не нашли. Будто из самой топи она росла, так что только издалека смотреть и можно. Они притащили доски, сколотили помост на берегу. Уже приготовились стрелять, как вдруг из лесу выбежало что-то похожее на большого пса. Ну, это им так показалось, на самом деле, то был старик, только уж больно неухоженный, заросший и чёрный. И передвигался он, как пёс.

Рассказывают, зыркнул дикарь на советскую власть глазищами горящими — и шасть в Церковь. Лишь внутрь зашёл, как постройка покачнулась, заскрипела чёрными брёвнами и вмиг исчезла. Утонула в болоте, только рябь над кривым крестом пошла. Не в кого стрелять красноармейцам, пошли они домой. А затем и умерли один за другим, кто от чего.

— Враки!— горячо восклицает член партии Овсянников. — Где такое видано, чтоб здание на трясине стояло!

— Тише, тише, — шепчет Борис, косясь на дверь. Не хочет, чтоб жена услышала, какими он байками тешит гостя. — Не враки, а легенды. С легенд спроса нет, и доказательства им не нужны, и этот ваш реализм. Мне дед рассказывал. Я тебе рассказал.

— Хотите сказать, что это было на том месте, где мы беглецов нашли.

— Нет. Много глубже. Это сейчас тайга начинается за Пешницей, а в 20-ом там ещё Мокрова текла. Оттуда и остатки моста. Я там в детстве гулял, вопреки родительским наставлениям. Отец, узнав, журил, а бабка прям порола. Порола и повторяла: «Хошь болотные колокола услышать, пострел?»

Паша спрашивает про колокола.

— Это тоже часть легенды. Как Церковь в болоте утонула, так из топи по ночам колокольный звон раздаётся. Мол, за старания, бесы подарили Своржу колокол, кто его звон услышит, тот разума лишится. Старики запрещали в тайгу ходить, чтоб ненароком на проклятое место не напороться. Но это, как ты понимаешь, тоже выдумки.

Борис подливает лейтенанту водку.

— Погодите, Борис Иваныч. Не хотите ли вы сказать, что Михайлов услышал звон болотных колоколов?

Паша спрашивает так серьёзно, что Бориса охватывает смутное беспокойство.

— Да ну, — нарочито весело отвечает он. — Говорю же тебе, если и была Церковь, то намного южнее. И вообще, какая Церковь Болотная, когда наши спутники бороздят космос?

* * *

— Фольклор не из воздуха возник! — спорит Лиза, возвращая старика в сегодняшний день. — Существовала она, вы нам просто дорогу показать не желаете, ведёте себя с нами, как с детьми. А у нас всё оборудование имеется, и по болотам нам ходить не впервой.

— Фу-ты, ну-ты, заладила! — злится Борис. — Если б существовала она, сюда бы давно туристы нагрянули, разобрали бы её на сувениры. На месте Трёшки построили бы ларьки, чтоб торговать уменьшенными копиями.

Кузьмич радуется этой мысли, свистит, как паровоз, но никто не обращает на него внимания.

— Вычитали глупость и сами глупостью занимаетесь! — заканчивает Борис гневную тираду. Арина гладит его по плечу: «Ну, не надо, они не собирались тебя обидеть!»

Лиза, виновато потупившись, извиняется.

— Мы так надеялись, — говорит она.

* * *

А в памяти Бориса возникает Паша. Красивый, молодой. Смотрит он на старика пытливо и говорит:

— А я, Борис Иваныч, недавно был в тайге.

— За грибами, небось, ходил? — спрашивает непонятливый Борис. Он слишком сосредоточен на поплавке и про Церковь совсем забыл. С тех пор, как он рассказал о ней товарищу, прошёл месяц.

— Я на том месте был, где мы беглых нашли.

Удочка едва не выскальзывает из рук Бориса:

— Это ещё зачем?

— Ну, как же. Интересно мне стало. Михайлов-то так в себя и не пришёл, вынуждены были его в область конвоировать. Пускай, нет там ничего, но причины для его безумия быть должны. Научные причины. Может, газы какие, может, акустика особая.

— Научные! — восклицает Борис. — Нет там никакой науки, и соваться туда нечего!

— Нет, вы послушайте! — мягко возражает Паша. — Принимали ведь раньше обычное болотное свечение за болотных духов! Называли его свечками покойников, считали, что это древние призраки клады стерегут. А теперь мы знаем про возгорание метана, радиоактивные осадки, фосфоресцирующие организмы! Стало быть, и другие мифы объяснимы с научной точки зрения. И про колокол ваш тоже!

Борис, бросив удочку, спорит, убеждает, умоляет друга оставить затею, не приближаться к болотам, и тот вроде соглашается…

Вроде…

— Ты что же, старый болван, Павлику про Церковь рассказал?! — кричит Арина, вернувшись с работы. — Он у всех в лагере о ней спрашивает, ко мне в столовую с расспросами заходил!

— Да я так, байку травил, — бурчит Борис. — Не веришь же ты в самом деле, что она там до сих пор?

И жена качает головой и пьёт настойку от сердца, и Мокрова течёт и течёт вдаль.

А Пашки в феврале не стало. Пропал без вести, как его ни искали, не нашли. Известно лишь, что он незадолго до исчезновения в областную психбольницу ездил, Михайлова навещал.

* * *

Течёт быстрая Мокрова вдоль живописных берегов. Течёт параллельно ей старая железка, укутанная травой и мхом. Жёлтый и зелёный цвета правят в этом краю всеми своими оттенками. И вдруг — брошенная изба чёрным пятном посреди луга. Остов трактора с ещё сохранившейся синей краской на ржавых боках. Потом болота, всё ещё крепкие железнодорожные мосты, покосившиеся семафоры. Устремляются рельсы сквозь заросли лиственницы, а за ними целый посёлок: десятки заколоченных домов, деревянный клуб с провалившейся крышей, пожарная часть... Некому больше здесь жить, нечего охранять. Дальше на юг пожираемая тайгой, похожая на покусанное яблоко колония. Перекрытия крыш вывороченными рыбьими рёбрами торчат над бараками. Кое-где ещё сохранились стёкла. Над оврагами гниют мостки, огороженные ржавыми решётками. Тронешь железо — превратится в труху, как обратился в труху смысл бодрых, но лживых лозунгов, развешенных то тут, то там. За Трёшкой нет ничего. Ничего человеческого.

Весной 89-го приснился Борису сон, будто кто-то в избу стучит посреди ночи. Он двери отпирает, а на пороге Паша. Шинель насквозь мокрая, лицо белее белой глины, а под глазами тёмные круги.

— Где же ты был столько лет? — ахает Борис, впуская гостя в избу.

Входит Паша. Походка у него странная, ноги не гнутся, и пахнет от него болотом, и тина с шинельки свисает. Но ведь это Пашка! Пашка вернулся!

Борис кидается на кухню, режет хлеб, наливает в стопки водку. Гость, скрипя суставами, садится за стол. Берёт ломтик ржаного. Нюхает.

— Всё это правда, — говорит он грудным булькающим голосом и смотрит на старика пронзительным взглядом. — Про Своржа и колокола.

Он накрывает хлебом свою стопку и произносит тихо:

— Ты, Борис Иваныч, меня найди. Там несложно. От старого моста на север. Сам всё поймёшь. Только ищи меня на Пасху. На Пасху болотным колоколам звонить запрещено. Никто тебя не тронет. Как найдёшь, сам поймёшь, что делать.

Засим он встаёт и тяжело уходит к дверям.

— Пашенька, подожди, я Арину разбужу! Она за тобой каждый день плачет, пусть хоть краем глаза на тебя посмотрит.

Но гость уходит, не поворачиваясь, и Борис просыпается в холодном поту.

* * *

На Пасху он взял у соседа мотоцикл с коляской и поехал на юг, ничего не сказав Арине. Оставил транспорт в Пшенице, оттуда пешком. В одной руке лопата, в другой — багор. А в голове все байки, что он когда-либо слышал. Про желтолицего болотняника, пугающего грибников вздохами да всхлипами. Про кикимор, заманивающих путников в трясину криками о помощи. Про болотных криксов, запрыгивающих на спину и катающихся на человеке верхом до первых петухов. А ещё про хитрых лесавок, уродливых шурале, злыдней и хмырей…

А вокруг, куда ни глянь, топи; и чёрные столбы деревьев стекают с зелёных крон, и колышется ряска над смертельными ямами. Ягод — видимо-невидимо, и слышны голоса тетеревов, глухарей, пищух, неясытей. А потом нет голосов. Нет птиц. И хочется побежать назад, но Борис не сворачивает, на ощупь идёт через тайгу.

Сегодня Пасха. Сегодня нечисти на земле делать нечего.

Пашу он нашёл. Паша лежал на изумрудно-белом покрывале кислицы, почерневший, но не разложившийся за десять лет. Чёрная выдубленная кожа облегала высушенное лицо, перекрученные кисти торчали из рукавов шинели. А шинель мокрая насквозь, хотя дождей не было уже месяц. Значит, раньше он лежал в болоте, где кислород не мог разрушить ткани, где холод и сфагнум законсервировали его труп, обратили в торфяную мумию. И лишь недавно кто-то достал Пашу из болота, чтобы Борис предал его земле.

Хоронили лейтенанта рыбаки из посёлка. Никому в Ленинске не сказали. Там никого уже не осталось, кто помнил бы Овсянникова, а родных у Паши не было. Кроме Арины с Борисом. Не хватало, чтобы, узнав о мумифицированном трупе, в тайгу нагрянули учёные. Нет в тайге науки. Чёрная Церковь есть, а науки нет.

* * *

— Простите нас, — говорит Лиза, пряча в рюкзак злосчастную газету. — И спасибо за угощение.

— Вы нас простите, — смягчается Борис. — Мы здесь совсем от людей отвыкли. Сколько лет втроём кукуем.

Гости собираются, благодарят за уху. Испортившаяся атмосфера вновь налаживается. Кузьмич достаёт из кармана горстку конфет «Холодок» и протягивает Лизе. Улыбается. И вдруг, впервые за весь вечер начинает говорить:

— Это ещё что! Это разве невидаль! Вот была война, фашисты землю забирать пришли! Весь народ советский встал супротив. И звери встали, и птицы. И все существа встали. И домовые, и банники, и лесавки с водяными — все на войну пошли. Сталин отряд сформировал из нечистой силы, и она с фашистами сражалась, вот как было. Банники их камнями раскалёнными били, лесавки в топь заманивали. Леший с пути сбивал и прямо на мины вёл. Здесь это было, у нас. Не зря на гербе нашей Архангельской области Святой Архистратиг Михаил в лазуревом вооружении с червленым пламенеющим мечом и с лазуревым щитом, украшенным золотым крестом, попирает черного лежащего дьявола. Низвергнут лукавый, фашисты низвергнуты. Лишь болота остались. Чёрт, когда мир создавался, похитил у Господа кусок земли, съел да выблевал. Вот и болота получились. А вы говорите, невидаль.

Все смотрят на Кузьмича удивлённо, а потом Лиза произносит своим красивым голосом:

— Ну, нам пора. А Церковь мы и сами найдём. Тайгу с ног на голову поставим, но найдём.

И долго потом смотрят старики, как арендованная в Архангельске «нива» поднимается по склону от рыбацких избушек, делает поворот и уносится в строну Пешницы.

— Так тому и быть, — вздыхает Борис. — Вы Церковь найдёте, я — вас найду.

* * *

Арина крестится и заставляет Кузьмича перекреститься, но тот гудит, как паровоз, и машет птичьей лапкой вслед исчезающему автомобилю. Вот уже двадцать лет подряд ходит Борис на Пасху в тайгу. В этот день отдаёт болото по одной своей жертве, выкладывает её аккуратно на покрывало кислицы, чтоб старик забрать мог. Раньше легче было, а нынче он совсем дряхлый стал. Порой до сумерек волочит труп по лесу. Все они под ольхой похоронены, недалеко от посёлка. Пашка первый был. Сейчас там маленькое кладбище. Двадцать торфяных мумий. Борис, когда ещё почта до них доходила, выписывал журнал «Дружба народов» и прочёл в одном из номеров стихотворение Александра Блока:

Полюби эту вечность болот:
Никогда не иссякнет их мощь.
Этот злак, что сгорел, — не умрет.
Этот куст — без истления — тощ.

Теперь, закапывая очередную мумию, он читает блоковское стихотворение вместо молитвы, и Кузьмич сопровождает чтение паровозными гудками сложенных в трубочку губ:

Одинокая участь светла.
Безначальная доля свята.
Это Вечность Сама снизошла
И навеки замкнула уста.

Однажды он и Лизу похоронит: почерневшую, скорченную. Если до Пасхи сам не помрёт.

И мерещится ему болото, где под ряской, под трёхметровым слоем утрамбованных трупов лосей, росомах, волков, лисиц, белок, бурундуков, стоит Чёрная Церковь. И горят в её оконцах бледно-голубые огни — свечи покойников. И ждёт она, что однажды опоздает старый Борис, не успеет до окончания Пасхи из леса уйти.

И мощь её никогда не иссякнет.

Наверняка в каждой деревне найдется пара местных страшилок. Обычно их рассказывают деревенские бабульки или ребятня во время костровых посиделок. Как правило, это байки о домовых, пиковых дамах, гробах на колесиках и прочей доморощенной мистике. В лучшем случае вам перескажут историю о местном маньяке, если таковой имелся — разумеется, со всеми подробностями и приукрашениями.

Меня это тоже стороной не обошло. И среди всей этой белиберды мне попалась одна история, резко отличающаяся от привычных.

* * *

Есть такой поселок — Мятлево. Именно там мои бабушка с дедушкой купили участок. До этого у нас никогда не было дачи, и мне, девятилетнему пацану, просто крышу сорвало, когда я впервые попал в настоящую деревню. Целыми днями бегал босиком по траве, купался в речке, валялся на стогах сена. Очень скоро поладил с деревенскими ребятами, и они сразу же начали просвещать меня, городского невежу, на тему местных легенд.

Шли 90-е годы. Истории передавались только из уст в уста, поэтому ты мог услышать пару десятков версий одного и того же события, а до первоисточника не докопаться.

Так было и с историей о Муравьином человеке.

Его даже называли по-разному: Муравьиный человек, Муравьиный глаз, Муравьеглазый, просто дядя-Муравей.

Единственное, в чем сходились все истории, так это в описании его внешности. Он выглядел как обычный мужчина средних лет, высокого роста, худой, с неопрятными черными волосами и землистым цветом лица. Одет он всегда в грязный засаленный плащ ниже колен, такие же грязные, потертые штаны и обветшалый свитер; все черного цвета. Отличительной чертой дяди-Муравья являлись солнечные очки, за которыми нельзя было разглядеть его глаза.

С первого взгляда можно принять Муравьеглазого за обычного прохожего. У него нормальное человеческое лицо. Худое, вытянутое, с нездоровой кожей, покрытой прыщами (правда, многие утверждали, что это следы от муравьиных укусов). Даже если Муравьеглазый остановится и заговорит с вами, то вы не сразу поймете, в чем подвох. Но через какое-то время можно заметить, что у него во рту бегают муравьи. Когда он улыбается, они ползают по его зубам. Чем дольше вы будете разговаривать с Муравьеглазым, тем больше муравьев будет появляться у него на лице — они начнут выползать из ноздрей, из ушей, из-под волос и солнечных очков. Муравьеглазый не будет обращать на них никакого внимания. А когда он решит, что с вас хватит, он снимет свои очки. И вот тогда вам конец. Последнее, что вы увидите — это его пустые глазницы, плотно набитые кишащими муравьями.

В том, как Муравьеглазый обходился со своими жертвами, мнения расходились. Одни утверждали, что он ест людей, другие — что просто убивает. Некоторые считали, что сам Муравьеглазый не ест тех несчастных, которым не повезло его встретить, а кормит их телами своих муравьев. Последняя версия объяснялась тем, что Муравьеглазый давно умер, и жить может только благодаря муравьям, которыми набит, как мешок зерном. Они заменяют ему кровь и все внутренние органы. Поэтому он вынужден заботиться о них и подкармливать.

Как именно Муравьеглазый убивал, тоже никто точно не знал. Тут уж рассказчики соревновались в изобретательности, сочиняя все более и более жуткие способы убийства. Возможно, он просто умело вешал лапшу на уши, так что собеседник до последнего не чуял опасности. А когда, наконец, понимал, в чем дело, то было уже поздно. За время беседы муравьи пробирались к нему под одежду, а затем и под кожу. Даже если несчастный успевал удрать, то его ждала лишь еще более мучительная и долгая смерть — муравьи начинали размножаться и медленно пожирать добычу изнутри. Еще была версия, что Муравьиный глаз носит с собой нечто вроде парализующего яда. Во время разговора он выплескивает его прямо в лицо жертве, а когда та обездвижена, пускает своих муравьев пировать.

В любом случае, встреча с ним не предвещала ничего хорошего.

Больше всего любили спорить о его появлении. Когда и каким образом объявился этот персонаж, толков ходило множество. При чем тут уж спорили не только пацанята вроде меня, но даже взрослые и пожилые люди, особенно те, кто жил в поселке уже давно.

Вот еще одно отличие Муравьеглазого от обычных детских страшилок — его обсуждали отнюдь не только дети. Взрослые, пожилые, мужчины, женщины, старики, дети, да вся окрестность знала о Муравьеглазом. Поэтому историй о том, откуда он тут взялся, я тоже услышал немало. Самая простая заключалась в том, что Муравьеглазый — это сам Лукавый, прикидывающийся человеком. Сама нелепая из историй рассказывала о каких-то сатанистах, которые поймали парня и решили принести его в жертву, живьем скормив муравьям. Было еще около десятка версий, но чаще всего я слышал все-таки одну, наиболее правдоподобную.

Началась эта история лет за 10-15 до моего приезда. Тогда на отшибе деревни особняком стоял дом с подвалом. Этот дом принадлежал одному человеку, взрослому мужчине. Он уже похоронил родителей, а собственной семьей так и не обзавелся. Хозяин плохо следил за домом, и скоро там завелись муравьи.

Вообще-то, в нашей деревне это было распространенным, даже бытовым явлением. В стенах деревянных домов то и дело поселялись муравьи-древоточцы. Вытравить их всегда было делом долгим и муторным. Сейчас я думаю, что именно эти муравьи и могли стать причиной общего иррационального страха, который воплотился в легенде о Муравьеглазом. Древоточцы не особенно агрессивны и серьезной угрозы для человека не представляют, но один их вид наводит ужас. Причина в размерах.

Древоточцы, или кампонотусы — это действительно здоровенные и крайне мерзкие твари. Один муравьишка может вырасти до размера фаланги пальца взрослого человека.

И вот такими соседями обзавелся наш герой. Впрочем, травить их он не спешил и мирно сосуществовал рядом с ними на протяжении пары лет. А потом с ним случилось несчастье. Мужчина упал с лестницы в подвале и сломал позвоночник. Сломал очень неудачно и оказался совершенно парализованным. Через какое-то время на беспомощную жертву сползлись муравьи и решили, что она очень неплоха на вкус.

Дядя-Муравей, тогда еще обычный мужик, не только жил одиночкой, но и не отличался особой общительностью. Поэтому прошла неделя, прежде чем деревенские сообразили, что хозяина дома слишком уж давно никто не видел. Когда беднягу наконец нашли, от него мало что осталось. Любители посудачить особенно смаковали этот момент отвратительными подробностями. Мол, поначалу тела даже видно не было под шевелящейся черной массой, а потом муравьи забили ему всю голову изнутри и копошились внутри глазниц, ну и всякое такое.

В итоге муравьев разогнали, остатки тела как-то пристроили в крематорий, а некоторое время спустя в деревне начали замечать Муравьеглазого.

Жуткая легенда имела не менее жуткое дополнение. Где-то год спустя в этот дом въехала супружеская чета, видимо, какие-то очень дальние родственники. Они ни разу не вспомнили о владельце дома при жизни, зато сразу оттяпали себе недвижимость после его смерти. Потом полгода там сновали рабочие, превращая развалюху в симпатичный дачный домик. Подвал срыли, муравьев вывели. После окончания ремонта супруги приехали туда пожить недельку. Прожили они там недолго. Их обнаружили мертвыми через сутки после приезда. Причем их смерть принесла и третий труп. Любопытная соседка, которая отправилась к ним познакомиться, скончалась на месте от инфаркта. Скорее всего, увидев их тела.

Нет, муравьи по ним не ползали, сами тела не были повреждены. Судя по тому, что находились они в постели, супруги встретили смерть во сне. Все выглядело почти мирно, если бы не их лица. Об их лицах до сих пор рассказывали с содроганием.

Носы супругов глубоко ввалились, а сами лица были приплюснуты. Казалось, сверху на них надавили чем-то тяжелым. Рты у обоих были широко разинуты, практически до вывиха челюсти. Но страшнее всего были глаза. Совершенно непонятным образом глаза у обоих расползлись в разные стороны, ближе к вискам. И не глазные яблоки, а сами глазницы.

Объяснить такую трансформацию черепа довольно сложно, но для местных все было предельно ясно: это дело рук Муравьеглазого. Позже кто-то из очевидцев додумался, что лица супругов напоминали очертания муравьиных морд в анфас. Как с этим разбирались следователи и патологоанатомы, история умалчивает. Вроде как в итоге все дело передали столичным ментам, а может, кому и посерьезнее.

О погибших супругах разговоров ходило едва ли не больше, чем о самом Муравьеглазом. Но главный факт в том, что именно после их смерти он стал постоянно появляться в деревне.

* * *

Сразу хочу заметить, что кроме той супружеской пары, погибшей задолго до моего приезда в деревню, Муравьеглазый больше никаких трупов не оставлял. Конечно, если в местном лесу кто-то пропадал без вести, сразу начиналось перешептывание: вот мол, Муравьеглазого встретил. Но кроме устных рассказов доказательств его существования не было. Покрытых муравьями трупов или людей с искаженными лицами никогда не находили.

Я каждое лето ездил в эту деревню целых семь лет подряд. За это время я успел стать свидетелем несомненного влияния дяди-Муравья на местных жителей, будь он реальностью или выдумкой.

Во-первых, очень частыми были рассказы о ночных кошмарах с муравьями, а иногда и с участием самого Муравьеглазого.

Например, одной девушке приснилось, как у нее берут кровь из вены, и сквозь шприц она видит, что в ее крови плавают дохлые муравьи. Другой раз сон увидел один из обычных местных мужичков. По его заверениям, до этого он никогда в жизни не видел снов. Он держал двух собак, обычных дворняжек, но очень их любил. Как-то ночью вскочил, услышав, что собаки визжат и скулят. Пока он бежал вниз на помощь, собаки замолчали, и раздалось жуткое чавканье вместе с каким-то поскрипыванием. Когда мужик выбежал во двор, то увидел, что растерзанные трупы собак лежат на земле, а над ними стоит гигантский муравей, размером с человека и рвет их на части. Когда он жевал куски мяса, то его челюсти и издавали то самое поскрипывание. Заслышав остолбеневшего мужика, муравей оторвался от своей добычи и повернул голову в его сторону. На этом моменте мужик проснулся, обливаясь потом.

Еще один сон мне рассказала довольно немолодая женщина, мать троих детей. Надо заметить, что она была очень практичной, совершенно не склонной к мистицизму. Этот сон она увидела, когда ее младший сын был еще младенцем. Как-то днем муж работал в поле на тракторе, старшие дети были в школе, а она возилась дома по хозяйству и с ребенком. Когда тот задремал, утомленная женщина решила позволить себе отдых. Уложив малыша в кроватку, она прилегла на тахту в соседней комнате и уснула. Ей приснилось, что она все так же лежит на тахте, только совершенно не может двигаться, а глазами все видит. Она увидела, как входная дверь со скрипом открылась. Несколько секунд спустя в дом вошел высокий худой человек в черном плаще и солнечных очках. Женщине стало страшно, ей захотелось вскочить с тахты или хотя бы закричать, но тело словно окаменело. Человек медленно подошел к тахте. Заметив ее беспомощное состояние, он наклонился прямо над ее лицом, издевательски ухмыляясь. По его коричневым, гнилым зубам ползали муравьи. Так он постоял над ней некоторое время, а потом развернулся и пошел в соседнюю комнату. Как раз в ту, где спал малыш.

Тут женщине стало так страшно, что она скомандовала себе немедленно встать, и в этот момент проснулась. Сразу же кинулась в детскую. Там никого не было, кроме ребенка. Он по-прежнему крепко спал в своей кроватке, живой и невредимый. Напуганная женщина разбудила его. Ей казалось, что если малыш продолжит спать, то Муравьеглаз доберется до него во сне. Разбуженный мальчик заревел, но ничего страшного с ним не случилось. Кто знает, как все могло обернуться, если бы мама позволила ему спать дальше.

Некоторые люди рассказывали о том, что видели Муравьеглазого. Один парень даже описывал свой с Муравьеглазым диалог.

Как-то поздно вечером, когда уже стемнело, он возвращался из леса и вдруг услышал громкий ритмичный свист. Таким обычно подзывают собак. Он огляделся и заметил высокого человека в черном плаще. Парень удивился, так как этот человек показался ему незнакомым. Поселок-то небольшой, и все друг друга знали в лицо. Возможно, это как-то из приезжих дачников? Подойдя к незнакомцу, он вежливо спросил, не заблудился ли тот. Незнакомец повернулся к парню лицом и тот с изумлением увидел солнечные очки. Уже давно стемнело, солнечные очки явно были ни к чему. Озадаченный парень предположил, что незнакомец слеп или у него какая-то глазная болезнь. Незнакомец ответил, что не заблудился, но от него убежала собака и теперь он не может ее найти в темноте. Парень спросил, как выглядит его собака. В ответ незнакомец начал подробно расписывать внешность собаки, вплоть до пятнышек на обратной стороне левого уха и прочей ненужной чуши. По словам парня, голос незнакомца как-то странно завораживал, будто гипнотизировал. Уже забыв, о чем идет речь, парень просто стоял и слушал его голос, как вдруг заметил, что губы собеседника не шевелятся. Мгновенно очнувшись, он испуганно шарахнулся от незнакомца. Тот ухмыльнулся и сделал шаг навстречу, но парень уже поспешил дать деру.

Вопреки легендам, муравьи под кожей у него не завелись и вообще ничего страшного не случилось.

Почему Муравьиный человек так любит свистеть и не двигает губами во время разговора, мне предстояло скоро узнать самому.

* * *

Как-то раз судьба преподнесла мне и двум моим друзьям настоящий подарок. Родители Михи собирались на сутки уехать в город, и мальчик должен был остаться в доме один. Разумеется, он немедленно позвал меня и еще одного друга, Витю, предложив круто повеселиться. Я отпросился у бабушки с дедушкой на ночевку к другу.

Когда стрелки перевалили заполночь, мы сначала врубили телек, надеясь увидеть там «фильмы для взрослых». Но скоро перещелкивание каналов наскучило, и мы решили сыграть в прятки в темноте.

Полный кайф!

Отрубив свет во всем доме, мы сначала прятались внутри него, а потом осмелели и расшили территорию игры до участка.

В один из раундов водить выпало Витьке. Он ушел в дальнюю комнату и начал там считать, а мы с Мишей побежали искать укрытие на улице. Не сговариваясь, мы оба кинулись к деревянному туалету. Немного поспорив, кто из нас первым выбрал это место, мы махнули рукой и решили спрятаться там вместе. Так мы сидели, хихикая и зажимая носы, пока не услышали шаги снаружи. Решив, что это Витька, мы затаили дыхание. Шаги остановились.

Прошла минута, две. Шагов по-прежнему не было слышно. Вряд ли Витька все это время стоял бы на месте. Мы начали недоумевать — может, нам просто послышалось или он незаметно вернулся в дом? Миша уже хотел выглянуть наружу, но на свое счастье не сделал этого. Потому что мы услышали тихий свист. У друга мгновенно лицо вытянулось и он вжался в стену. Мне тоже стало как-то не по себе, но я ничего не понял и вопросительно посмотрел на друга. Практически губами он произнес:

— Муравьеглазый.

Тут уже и я в стену вжался.

Свист продолжался недолго, всего пару минут. Потом мы услышали удаляющиеся шаги, которые скоро стихли вдали. Но мы просидели в этом толчке еще много времени. Полчаса, час. Не знаю, сколько прошло, пока мы осмелились вылезти и добежать до дома. Там мы нашли перепуганного Витька. Он прятался под кроватью.

Оказывается, досчитав до ста, он уже собирался выйти на улицу, но тут увидел через окно фигуру высокого человека в плаще, который шел по участку. Перетрухнув, Витек залез под кровать и сидел там все это время. Он сказал, что едва не умер от страха, услышав наши шаги. Решил, что это тот самый хрен в плаще.

Ни о каком веселье и речи уже не шло. Мы закрыли дверь на все засовы, задернули все окна и вооружились фонариками. Так и просидели до утра, изредка выглядывая за занавески. За всю ночь мы больше никого не увидели. Под утро уснули, совершенно измученные. Уже назавтра, слегка оправившись от пережитого, я спросил Михана, как он узнал, что это был Муравьеглазый?

— А он всегда свистит, — пояснил Миша. — Горла-то у него нет внутри (наверное, мой друг имел в виду голосовые связки), и разговаривать он не может. Вот и свистит.

— Как же он тогда разговаривал с Леней? — удивился я.

Леня — это тот самый парень, которому Муравьеглаз наплел про потерявшуюся собаку.

— Так Леня же сказал, что у него губы не двигались. Он мысленно разговаривает, наверное, — предположил Миха.

* * *

Три года назад я узнал, что дед собирается продавать участок. На меня вдруг нахлынула ностальгия по детским годам, и в сентиментальном порыве я попросил у деда разрешения пожить пару дней в нашем старом доме. Хотелось попрощаться с этим местом, ведь оно подарило мне много замечательных воспоминаний.

Дело было осенью, начинались первые холода. Я уже успел сто раз забыть о той кошмарной ночи и о Муравьеглазом вообще. Однако когда я вошел в наш старый дом, в котором уже пару лет никто не жил, то содрогнулся от отвращения.

Весь пол был усеян огромными мертвыми муравьями-древоточцами. Похоже, они успели тут устроить себе гнездо, пока дом стоял без присмотра. Наверное, колония уже где-то залегла в спячку, а мертвые бедолаги на полу были из тех, кого не пускают в муравейник.

Я вымел всю эту гадость из дома, но вместо светлых детских воспоминаний в голову лезла отвратительная история о Муравьином человеке, о сожравших его древоточцах, о двух трупах с муравьиными лицами и о той жуткой ночи, когда мы услышали тихий, зовущий свист. Я провел в доме одну ночь и решил вернуться обратно в город. Все равно я уже не найду здесь того, что искал.

Когда я выходил, меня встретила какая-то тетка с соседнего участка. Я ее не знал. Раньше там жила баба Люда, но я слышал, что она давно уже умерла. Наверное, участок перекупили.

— Простите, вы хозяин этого дома? — спросила меня тетка.

— Можно сказать, что я. А в чем дело?

— Да вас тут, похоже, ограбить пытались. Мой муж вчера видел какого-то неместного, по вашему участку бродил, двери дергал. Высокий такой был, в плаще черном. И солнечные очки нацепил зачем-то, хотя дело ночью было, стемнело уже давно.

Автор: Мария Артемьева

Комсомольскую площадь чаще зовут москвичи Площадью трех вокзалов. Как будто мало было бы и одного, чтоб царила тут ежедневная суматоха, вокзалов действительно три — Ленинградский, Казанский и Ярославский. Перекрестье многих путей, где постоянно бурлит толпа — и сбивается городская пена; в этом мрачном глубоком омуте стерегут золотую рыбку обитатели столичного дна. Самые темные силы концентрируются вокруг этого места, и ходят о нем страшные слухи.

* * *

Две девушки из подмосковных Мытищ, Инна и Жанна, с детства были как сестры: ходили в один детский сад, потом в один класс, и так не хотели расставаться, что и будущую профессию выбрали одну на двоих: обе поступили учиться в столичный педагогический институт.

Ездить им теперь приходилось далеко — каждый день электричками в Москву и обратно, в тесноте и давке; но вдвоем и трудный путь легче, и ко всему люди привыкают…

Только Жанну почему-то пугало одно место на Комсомольской площади: вход в метро из подземного перехода. Утром там всегда толпа народу, а переход узкий, душный, и все поневоле движутся медленно, прижатые друг к другу…

— Как будто это не люди идут, а… не знаю… многоножка какая-то, многоголовая гидра. И я сама… как будто не я. Словно у меня отобрали волю. Вроде тряпичной куклы, идешь как в воде… медленно… Топ-топ… топ-топ… Или — каторжники в колодках… Жуть берет. Не знаю, как объяснить! — меняясь в лице, жаловалась подруге Жанна. — Но мне там всегда страшно!

Ее передергивало от омерзения. Но Инна только плечами пожимала:

— Ты, главное, кошелек с документами в карманы не клади! Держи все важное в сумке, прижимай покрепче к себе. А то выдернут из рук, и концов не найдешь!

— Ой, нет, Инка! Если б не ты, не знаю, как и ходить там…

— Не понимаю, чего ты так боишься!

Но Жанна не могла объяснить свой страх подруге; страх — вещь иррациональная. Впрочем, ее, может быть, мучило предчувствие?..

* * *

В начале октября Инна простудилась. К вечеру поднялась температура, и девушка позвонила подружке, чтобы предупредить, что на следующее утро той придется ехать в институт самой.

Первым побуждением Жанны было — прогулять институт. Раз подруга заболела, то и ей не хотелось ехать — она просто не представляла, как пойдет сквозь толпу в переходе на Комсомольской одна, без подруги! Об этом она и сказала Инне.

Но та не согласилась с таким ребячеством:

— Ну, знаешь!.. А если я неделю проболею? У меня же ангина. Получается, мы вдвоем все лекции пропустим, а потом — здрасьте, тетя, Новый год! — как сессию-то будем сдавать?.. Наоборот! Хорошо, что нас двое. Я у тебя потом все лекции спишу. Ты заболеешь — я буду записывать… Ну, чего ты как маленькая?

Жанне поневоле пришлось признать, что подруга, безусловно, права. Надо взять себя в руки.

— Если страшно будет, просто тверди про себя: «Я в домике, я в домике!» Помнишь, как мы в первом классе играли? — предложила Инна.

Девушки посмеялась, и наутро Жанна в хорошем настроении отправилась в институт.

* * *

Как всегда, в подземном переходе у метро собралась толпа.

Люди двигались, плотно прибитые друг к другу, механически раскачивая шаги, словно заводные циркули. Жанна переступала след в след за чужими спинами, стараясь не думать о своем страхе. Внезапно ремешок ее сумки за что-то зацепился в толпе. Студентка обернулась, чтобы удержать сумку, дергая ее на себя. И тут что-то ужалило девушку в бедро — прямо сквозь недлинную нейлоновую куртку и джинсы. От неожиданности Жанна вскрикнула и выпустила сумку из рук.

Она почувствовала шум в ушах и страшную сухость во рту. Перед глазами все поплыло, руки и ноги ослабли, как растаявшее на солнце желе. В последнем усилии устоять на ногах Жанна попыталась схватиться за что-нибудь, но вокруг образовалась пустота. Девушка рухнула на пол и еще несколько секунд наблюдала, как проходят мимо нее люди; как чье-то лицо рядом шевелит губами. Но это было уже немое кино, в котором она ничего не понимала.

Вскоре она и вовсе перестала что-либо чувствовать; сознание сделалось похожим на куски разрезанной кинопленки. То она видела перед собой смеющееся лицо Инны — вместе они сидят в институте на лекциях и переглядываются со знакомым мальчиком; то возникали вокруг белые стены какой-то комнаты, и она чувствовала на коже обжигающий свет лампы. То вдруг оказывалась дома, на родительской кухне — ела яблочный пирог, приготовленный мамой, раскачиваясь на стуле.

«Не наклоняй, держи ровно!» — говорила ей мама, но Жанна не успевала понять, чего именно от нее хотят, потому что откуда-то из черноты появлялось чье-то лицо, расплываясь таким мутным пятном, что невозможно было определить даже — мужчине оно принадлежит или женщине.

Все вертелось и прыгало, и тошнота подступала от этой круговерти, как на американских горках.

— Приходит в себя. Нужен еще укол, — слышала она будто сквозь вату. Но тут же начинала сомневаться: действительно ли она слышит этот густой мощный голос, или он ей мерещится?

— Добавьте два кубика. И сразу препарат Б-13…

«Какая-то ахинея. При чем тут кубики?» — хотела спросить Жанна, но голоса не было, и губы не слушались. Это ее не напугало. Услышав о кубиках, она вспомнила, как они вместе с Инной и другими ребятами строили домики из конструктора в детском саду. «Я в домике, я в домике», — вспомнила она, обрадовалась… и заснула.

* * *

А когда проснулась, уже ничего не помнила о своей предыдущей жизни.

Ее дело было — держать брезентовую спортивную сумку, пока тетя Таня везет инвалидную коляску по вагонам. «Ты, Катенька, племянница дорогая, инвалид — видишь, у тебя ножек нет. Тебе нужны протезы, а кто нам их даст? Надо работать, людей просить… Вот люди дадут нам денежек, мы и протезы тебе купим», — втолковывала ей «тетя».

«Катя» кивала и сидела в инвалидной коляске смирно, со скорбным лицом, поджимая под себя ноющие от боли культи. Зябко кутаясь в драненький плед, она улыбалась пассажирам. Особенно тем, к кому чувствовала благодарность, кто кидал в ее сумку бумажные купюры. Потому что за мелочь — металлические деньги — тетя Таня ее наказывала, не давая кушать…

* * *

Когда спустя два года какая-то девушка внезапно бросилась к ней в электричке, крича: «Жанка! Это ты? Что с тобой сделали? Ты меня не узнаешь? Я же Инка!» — она страшно перепугалась и не хотела разговаривать с этой странной незнакомкой. Только отворачивалась и лепетала: «Я в домике! Я в домике!»

Тетя Таня убежала, бросив ее на произвол судьбы, а незнакомка все плакала и плакала, обещая отвезти ее к каким-то родителям, которые на самом-то деле давно умерли.

Ей было очень страшно.

* * *

Каждый год в Москве исчезают тысячи людей, и судьба сотен из них остается неизвестной. Кто знает — сколько этих пропавших испытали на себе укол зловещего шприца с одурманивающим препаратом!.. Действуя выборочно и тайно, под прикрытием толпы, кто-то продолжает лишать людей памяти, жизни, семьи, будущего, свободы. Страшно подумать, но это бизнес.

Ничего… личного.

Не могу сказать, произошла ли эта история на самом деле. Она случилась, или, по крайней мере, пригрезилась мне еще в том возрасте, когда нити реальности, вышивая узор памяти, плотно переплетаются с воображением, сказками и обрывками услышанных и увиденных где-то событий, да так крепко, что отделить одно от другого становится невозможно.
Мне было тогда лет пять, не больше. Наша семья жила в небольшой квартире в одном из домов Москвы. Самый обычный дом и прилагающийся к нему самый обычный двор - очень большой и тихий. Детей в нем давно не водилось, на все 8 подъездов мы с Любкой, моей ровесницей, были единственными нарушителями его спокойствия.
Естественно, мы стали лучшими подругами и каждый день отправлялись гулять во двор. Надо сказать, что в нашем доме окна первых этажей располагались очень низко, и разглядеть, что происходит внутри, отойдя на пару метров мог даже ребенок. Так вот, однажды мы заигрались до ранних осенних сумерек. Мы как раз сидели на качелях, когда в окне первого этажа, которое находилось в каких-то пяти метрах от нас, зажегся свет. На подоконнике лежали поражающие красотой и яркостью игрушки: были там и плюшевые медведи, и механические машинки, и феи в бальных платьях, и игрушечный сервиз, и даже кукольный домик. Посреди этого великолепия стояла девочка приблизительно нашего возраста. Обычная, кудрявая, с задорным бантиком на макушке. Из-за маленького роста видна была только голова и кисти рук - видимо, она еле дотягивалась до подоконника. В правой руке девочка держала роскошную златовласую принцессу, а в левой пластиковую лошадку, разыгрывая между ними какую-то сцену. Не то чтобы моя и Любкина семьи жили плохо, но нас особо и не баловали, и от такого великолепия мы просто потеряли дар речи. Тем временем маленькая счастливица продолжала играть, но при этом уже смотрела на нас. Мы подошли ближе. Она улыбнулась и, помахав куклой и лошадкой, жестом пригласила нас в гости - мол, втроем играть веселей! Мы уже готовы были принять это по всем меркам весьма щедрое предложение, как вдруг... Меня что-то остановило. Не страх, нет, какое-то чувство неправильности происходящего. Почему неправильности? Я и сама не могла объяснить. Я крепко взяла Любу за руку и мотнула девочке головой - мол, сама выходи. Девочка внимательно посмотрела на меня и... ВСТАЛА.
Она вовсе не стояла на цыпочках, как мы думали. Наоборот, ОНО скорее сидело на коленях. Это существо медленно поднялось, словно с трудом разгибая затекшие ноги. К длинному, не имеющему ни груди, ни талии телу в грязном платье в горох была словно привинчена симпатичная головка маленькой девочки с задорным бантом. Отвратительные, непропорционально большие руки венчали изящные детские кисти. Чудовище, бросив на нас последний взгляд, скрылось в глубине квартиры. Ни гнева, ни ненависти в нем не было, только досада. Так отползает в свою темную нору мурена - не получилось схватить добычу в этот раз, так получится в следующий. Окно погасло. Я не помню, что было потом, но этот эпизод в потоке моего детского сознания запечатлен очень четко.
Воображение ли, а может, какой-нибудь увиденный в детстве страшный фильм сыграли со мной злую шутку, или это произошло на самом деле, не знаю. Но с тех пор каждый раз, когда я вижу на подоконниках чужих окон игрушки, мое сердце вздрагивает....

Среди причин, по которым Артём не покидал пост штатного журналиста газеты «Энский Вестник», можно было выделить две основных: любовь к журналистике как искусству и отсутствие каких-либо альтернатив в самом Энске. В более крупные города он не рвался совершенно намеренно, справедливо полагая, что никому там не понадобится. Да и вряд ли бы там прижился после сонного Энска, в который все новости приходили с опозданием.

Сам «Вестник» представлял собой печатное издание в шесть листов на бумаге нехорошего качества, выходившее раз в две недели. Самые крупные новости, как водится, помещались на первом листе, аккурат под крупно набранным названием. Последнюю часть газеты занимали объявления, некрологи и поздравления. И в серединной части можно было найти произведения Артёма, который буквально из пальца умудрялся высасывать сюжеты. И, что греха таить — иногда немного привирал. Ну, как немного… Энск был тихим городом, мирно дрейфовавшим где-то на отшибе горизонта событий. И, чтобы немного встряхнуть его безмятежное бытие, Артём сочинял новости с кричащими заголовками.

«Заспиртованная мышь укусила ученика!» Далее следовало две колонки материала о собственно мыши, которая так некстати ожила на уроке биологии и, выпрыгнув из поллитровой банки, прокусила палец некого И. шестнадцати лет от роду. Был проведён ряд мероприятий по спасению жизни пострадавшего, а мышь незамедлительно поймали и сожгли. Горела, говорят, отлично — как факел, — ибо проспиртована была буквально насквозь.

«В доме висельника была найдена кукла из зубов!» Артём цеплялся порой за сюжеты, действительно имевшие место. Был такой, действительно, один из множества здешних пьяниц, который жил в доме на отшибе. Сам Энск состоял преимущественно из кирпичных домов в три или пять этажей, но на окраинах ещё встречались деревенские дома на одну семью. В таком-то доме и нашли свисавшего с чердачных стропил покойника, который в силу собственной ненужности как при жизни, так и после смерти, провисел там никак не меньше полугода. Зимой замёрз и висел там, наверняка весь покрывшись инеем, а как пришла весна, а за ней и лето, и крыша нагрелась, заявил о себе дурным запахом. Артём, отличавшийся крайней степенью любопытства в сочетании с назойливостью, побывал и там. Сделал несколько фотографий, однако главред в печать их не пропустил, и расстроенный Артём приукрасил текст как мог, особенно расстаравшись в описании прибитой к тем же стропилам куколки из дерюги, которая была якобы набита всамделишными человеческими зубами.

Само собой, все жители Энска знали, а если не знали, то как минимум подозревали о том, что материалы, подписанные «Мазуровым А.» содержат в себе немного правды, однако самозабвенно обсуждали новые материалы. Самые преданные фанаты делали подборки из наиболее жутко получившихся историй. Из них затем вырастали целые папки, ходившие из рук в руки. А плодовитый автор Артём строчил ещё.

Однако была у него мечта, как у почти каждого человека. И Артём был в состоянии её исполнить, чего себе мог позволить уже не каждый. А мечтал он дать такой материал, который обеспечил бы ему кресло главного редактора, например. А это уже — возможность вывести «Вестник» на более качественный уровень. Скажем, бумагу получше, да страниц побольше. Возможно даже с цветными фотографиями. В этом месте Артём с тоской вспоминал кадры с висельником.

Но с обычными выдумками материал мечты никак не сочетался. И в округе ничего, — вот беда, — не происходило. Так что жил Артём в ожидании, когда же подвернётся Тот Самый сюжет, который обеспечит ему билетик в более или менее удовлетворительное будущее.

Но время шло, Энск и его окрестности продолжали спать, и ничего увлекательнее пьяной поножовщины у магазинчика «24/7» здесь не происходило. Артём рыскал по друзьям и их знакомым, собирал всевозможные сплетни и слухи, пытаясь уцепиться хоть за что-то. На Пулитцеровскую премию рассчитывать не приходилось, Артём, хоть и тот ещё выдумщик, не был лишён вполне себе реалистичного взгляда на мир. И среди подвластной его взгляду обыденной реальности наконец подвернулось кое-что подходящее.

* * *

Детский дом стоял в паре десятков километров от границы Энска, чуть в отдалении от шоссе. Нужно было свернуть на грунтовую дорогу, где после дождей всегда скапливалась вода в колеях и ямах. После десяти минут тряски, вызывающей слабость даже в самых подготовленных желудках, лес расступался и открывал взгляду низенький бетонный забор, поставленный больше для обозначения границы территории, нежели как препятствие. За ним тянулся закатанный в давно растрескавшийся асфальт дворик (пучки зелёного сорняка произрастали из трещин густыми щётками) и полоска вытоптанного газона с качелями и косой каруселью. Чуть поодаль располагались три парника и огород. Калитка была приоткрыта — жест, обозначающий здесь не гостеприимство, а скорее безразличие к тому, что всякий может войти и выйти. И побитая непогодой табличка с надписью «Детский дом № 14». Никакая там не «Радость» или «Солнышко».

Артём прямо так и написал затем в свой черновик.

«Никто не обратил внимания на подъехавший к самым воротам автомобиль. Никто не выглянул из окон, чтобы приветствовать гостей. Апатия. Безразличие. Покорное смирение перед завтрашним днём и надежда на то, что он не будет хуже, чем предыдущий.

Дом № 14 имеет значительное сходство с давно заброшенным бараком, нежели жилым помещением, где играют и учатся дети. Сложенный из серых панелей, он слепо щурится зашторенными окнами, которые даже в этот солнечный день кажутся глухими и тёмными. Не удивлюсь, если последних несколько лет сюда не ступала нога человека и дом давно пустует».

Хлопнув дверью старенькой шестёрки, Артём огляделся по сторонам, испытывая некоторую растерянность. Написать о проблемах детского учреждения, которое финансировалось из неведомых источников и явно недостаточно, судя по всеобщей ветхости — дело благое, но… Он ожидал увидеть хотя бы пяток играющих во дворе или там пропалывающих огород детей, пусть даже курящих на крыльце воспитателей. Но никак не глухую пустоту, нарушаемую только звуками окружающего леса.

Давно проржавевшие петли калитки взвизгнули на частоте, неприемлемой для человеческого уха. Поморщившись, Артём вошёл во двор и решительно направился прямо к крыльцу. Мысленно он переваривал полученные на ходу впечатления в удобоваримый текст, который затем оживёт на бумаге.

Хруст песка на асфальте. Шорох травы. Хлопает оторванный край плёнки на парнике. Раскрошенные ступени крыльца и перила, до блеска выглаженные тысячами прикосновений. На перилах что-то ярко блестит, пуская в глаза солнечных зайчиков.

Артём пощурился и, подойдя ближе, нашёл источник блеска — пару крупных осколков бутылочного стекла. Одно было коричневым, возможно от пива. Другое зелёным — источником послужила бутыль от воды минеральной, столовой. Он поднял коричневое стёклышко и зачем-то поглядел сквозь него на солнце, рискуя обжечь сетчатку.

— Не твоё — не трогай, — угрюмо просипел чей-то голос. Вздрогнув, Артём едва не выронил стекляшку. Сквозь прутья перил на него недобро смотрел ребёнок — казённая короткая стрижка, вылинявшая от солнца и множества стирок футболка. Царапина на носу. Подтянувшись, он с ловкостью мартышки сгрёб оба стекла в руку и вновь спрыгнул обратно на асфальт.

— Не буду, — покаялся Артём. Дом оказался не таким уж заброшенным — по крайней мере по своему наполнению. Вид-то у него по-прежнему был ветхий.

Мальчик не ответил. Тщательно протерев оба стёклышка полой футболки, он сунул их в карман тренировочных штанов и уставился на Артёма в оба глаза.

— Я Артём, — поспешил представиться тот. — Представитель газеты «Энский Вестник». Буду писать материал об этом доме.

Обитатель дома номер четырнадцать моргнул. Личность Артёма у него явного интереса не вызвала. Не спеша он вновь извлёк из кармана зелёное стекло и посмотрел сквозь него на Артёма. Тот предстал для него в виде зелёном и оттого, наверное, смешном, потому что мальчик вдруг растянул губы в не очень красивой улыбке и сменил гнев на милость.

— Ладно, пиши. Меня Василий зовут. Только через коричневое стекло смотреть больше не надо, а то насмотришься разного.

— Проводишь меня к кому-нибудь из старших? — попросил Артём, оглядывая Василия и стремительно удерживая в памяти первые впечатления от его появления. И не удержался от вопроса.

— И почему нельзя смотреть через коричневое стекло?

Василий ответил не сразу. Обстоятельно уложил своё сокровище обратно в карман, затем прокашлялся и, обогнув крыльцо, направился к дверям дома. Заговорил он, только когда открыл дверь и сделал шаг внутрь.

— Потому что через коричневое стекло показывает некоторые вещи. А зелёное показывает всё так, как оно есть.

Пришлось удовлетвориться именно этим объяснением.

* * *

«Официально Зоя Львовна числится как старший воспитатель, однако де-факто она выполняет все виды работ, которые успевает сделать в течение дня, ведь штат работников в доме сильно ограничен. Вот и приходится брать на себя дополнительные обязанности за зарплату в четыре тысячи — деньги, которых не хватает даже на оплату коммунальных платежей.

«Если не я — то кто?» — вздыхая, говорит Зоя Львовна о своей работе».

Здесь Артём вынужденно приукрасил действительность, потому что Зоя Львовна в действительности встретила его яростным ураганом и натиском, одновременно требуя ответа за скудное финансирование и извиняясь за непрезентабельную внешность как самого дома, так и его воспитанников.

— На вон гляди, так и пизданёшься, прости Господи, костей не соберёшь, — подцепив ногой пласт вытоптанного до коричневой основы линолеума, пояснила Зоя Львовна. — Так вот гвоздями по краю прибьём, только не держит ни хрена. Алёна Никитична давеча чуть нос себе не разбила, запнулась о край…

Артём черкнул в блокноте пару строк карандашом. Холл осветили, одна за другой, несколько вспышек фотоаппарата.

За пару часов Зоя Львовна провела для Артёма небольшую экскурсию по обоим этажам учреждения. Сводила в подвал, показала лужу стоячей воды на полу, которая натекла из труб. Дальше повела на кухню, насквозь пропахшую варёной капустой и тряпками. Следом — учебный класс, комнаты детей (детей здесь было на удивление немного). Комната отдыха. Везде — разруха и запустение. И дети, бледные и нездоровые на вид, подозрительно тихие — то ли в честь приезда Артёма, то ли не было у них сил на шумные игры. Для себя Артём всегда представлял детдомовцев более… подвижными, всё же дети есть дети. Но с этими что-то было не то.

— А здесь вот помидоры, капустку себе вырастим, картошку, — гордо завершила Зоя Львовна, демонстрируя Артёму последнюю достопримечательность. — В лесу грибы и ягоды по осени собираем. Но не хватает, конечно. Чтоб вы сгнили там все, сволочи проклятые.

Она погрозила в небо кулаком.

* * *

На ночь Артёму предложили место в одной из пустующих спален. Штопаное бельё, сквозняки, дующие из щелей в окнах. Скрипучая кровать с панцирной сеткой, как в больнице. Подумав немного, он не стал снимать футболку, чтобы хоть немного сохранить тепло, и, укутавшись в тонкое одеяло, принялся прощёлкивать сделанные за день на «мыльницу» фотографии. С безжалостной точностью аппарат запечатлел штукатурку, слезающую со стен мокрыми пластами, обруганный Зоей Львовной кусок линолеума в коридоре и опасную трещину в потолке актового зала, который нынче использовался больше как склад. И конечно фотографии воспитанников. Дети, дети и ещё раз дети — количеством всего около тридцати. Каждый ребёнок худой и бледный, каждый со взрослой тоской в глазах. И каждый — со своей маленькой причудой.

Помимо Василия и его подручных стёкол, состоялось так же знакомство с Никитой, Машей, Аней, Вячеславом… Одна мастерила кукол из сухих куриных костей и травы, другая каждый прошедший день отмечала точкой на стене за кроватью. Артём постеснялся спросить, что будет, когда стена закончится. Были дети, которые собирали отбитые ручки от чашек и другие, которые могли часами следить за полётом птиц. Артём пролистал фотографии от конца к началу, потом обратно, пока не заметил кое-что.

На практически каждой фотографии на заднем плане можно было увидеть девочку.

У девочки не было лица.

* * *

У девочки не было лица, и в первый миг Артём принял это за дефект фотографии — возможно, девочка шевельнулась в этот момент и дешёвая «мыльница» смазала черты? Но просмотрев фотографии ещё раз, он был вынужден признать, что фотоаппарат тут ни при чём. Лица не было. Руки, ноги, ситцевое платье в горошек, всё понятно, но гладкая кожа там, где на голове у людей находятся естественные отверстия, это уже было нездорово.

В комнате будто бы стало холоднее, чем прежде. Поёжившись, Артём замотался в куцее одеяло так плотно, как мог, и постарался уснуть, заодно выкинув из сознания зловещих девочек. Постепенно он переключился на мысли о пишущейся статье, и с тем уснул.

* * *

— Зоя Львовна, а сколько всего детей живёт в доме? — спросил Артём утром.

— Двадцать восемь, — ответила женщина, — ты ж вчера их всех видел. Вот они, все здесь, никого не пропустила.

— А девочка у вас тут такая есть? Маленькая, в платье… с довольно невыразительным лицом, — в описании Артём замялся, но потом сумел выкрутиться, — но в целом запоминающаяся внешность.

Зоя Львовна посмотрела на него странно.

— Коричневое стекло? — вздохнула она наконец. Артём в первый миг обрадовался, мол, она поняла, о ком речь. Потом озадачился.

— Ну... да, брал осколок. На солнце поглядел. Не надо было?

— Не надо было, — отозвалась Зоя Львовна эхом, и на глазах постарела тут же. — Приметила она тебя, вот не сообразила я, старая… отвадить тебя нужно было сразу. С другой стороны, лишние руки нам не помешают. В огородчике. Линолеум тот же прибить.

— Кто приметил-то? — заулыбался Артём. — Какие руки? Вы чего, в самом деле? Я конечно искренне надеюсь на то, что после моей статьи…

— Харанка её имя, — точно не слыша, продолжала воспитательница, — лица на ней нет. Увидел её — пиши пропало. Домой не вернёшься.

— Да как это не вернусь-то, — занервничал Артём, — вот сейчас пойду, в машину сяду и поеду. Спасибо вам, конечно, за гостеприимство…

И сделал шаг назад, сообразив вдруг, что Зоя Львовна с большой долей вероятности попросту сошла с ума. Возраст, работа нервная, обстановка опять же — детишки один другого страннее.

— Всегда она здесь была и всегда будет. Дом-то здесь когда построили, наперекосяк всё с первых дней шло. А потом закрыли, — монотонно продолжала она свой рассказ, — но того, что случилось, не воротить. Ты в зелёное-то стекло посмотри, когда обратно пойдёшь. И всё понятно станет.

Артём не нашёл, что ответить на это. И направился к выходу.

* * *

Два стеклянных осколка лежали на перилах крыльца, отбрасывая весёлые солнечные брызги. Владельца их нигде видно не было. На всякий случай оглядевшись, Артём взял двумя пальцами зелёное стёклышко и, вздохнув, поднёс к глазу.

В залитом зелёным светом мире всё было хорошо и ладно, за исключением большой проломленной ямы в прогнивших досках крыльца. Артём, чувствуя слабость в коленях, шагнул вперёд и заглянул осторожно.

Там лежал он сам, с нехорошо свёрнутой набок шеей. Бумага из блокнота рассыпалась веером вокруг. Вокруг помутневших глаз роились мухи.

Артём выронил осколок и отшатнулся. В сущности, стекло больше не было нужно, чтобы понимать, как всё на самом деле.

На крыше припаркованной за воротами машины сидела Харанка, девочка без лица. Но Артёма она явно видела без всякого труда, и весело помахала ему рукой.

В этот раз маньяку Феофилу попался трудный мальчик. Мальчик не хотел ничего, откровенно смеялся в лицо Феофилу и не хотел уходить со двора.

— У меня игровая приставка там есть... Плейстэйшн, — нудил Феофил.

— Сходи поиграй, раз есть. В Супер Марио, — смеялся мальчик — Не буду я с таким старьем играть.

— Конфеты там разные есть. Много. Драже. И шоколадные. И леденцы, — не сдавался Феофил.

— За зубы не боишься? — смеялся мальчик — Ты ж и мяса в дом купи. Котлеток всяких, вырезку...

— Велосипед! — выдохнул Феофил.

— Какой! — выдохнул мальчик.

— Минск! Большой! — попытался ошеломить Феофил.

— Лох! — не ошеломился мальчик и продолжил смеяться. — У меня — Унивега Альпина. Карбон.

— Телевизор и мультики! — сменил направление Феофил

— Не позорься, — отрезал мальчик.

— Ну ты скажи, скажи... Чего у тебя нет? — сменил тактику Феофил — У меня дома это есть.

— Все у меня есть, все, — вновь засмеялся мальчик, — А если нет — будет.

— Прям все-все? — не поверил Феофил.

— Все-все, — заверил мальчик. — У меня Тварь есть.

— Как тебе не стыдно! — возмутился Феофил, — Твоя мама знает какие ты слова говоришь?

— Не твое дело, — отрезал мальчик, — Тварь — она и есть Тварь. Как ее еще называть?

— Фу! Какой ты плохой! — поцыкал зубом Феофил, — Уйду я от тебя. Мороженого поем. Хочешь мороженого? — безо всякой надежды забросил маньяк удочку в последний раз.

— Мороженого... — протянул мальчик, — Мороженого хорошо бы...

— Так пошли! — засуетился Феофил, — Вот там есть... За углом прямо.

— Не надо никуда идти, — сказал мальчик, — Сейчас мороженое будет здесь.

— Прилетит к нам волшебник? — снисходительно захихикал Феофил, — В голубом вертолете?

— Тварь принесет. Говорю же — Тварь у меня есть, — объяснил мальчик.

— И где она? — не понял Феофил.

— Не знаю, — пожал плечами мальчик — Сейчас позову.

Мальчик достал из кармана свисток и подул в него. Свиста не последовало.

— Не работает твой свисток, — сказал Феофил, — Я могу дома его починить, кстати.

— Работает, — ответил мальчик, — Просто свиста не слышно.

— И где твоя Тварь? — скептично спросил Феофил.

— За спиной у тебя, — ответил мальчик, — Только не ори, пожалуйста.

Феофил вдруг почувствовал, что кто-то дышит ему в спину. По рукам и ногам с топотом пробежалось две дивизии специально выученных беговых мурашек. Медленно, на ватных ногах он обернулся и... Это действительно была Тварь. Что-то аморфное, изначально мерзкое смотрело на Феофила парой десятков глаз и... И Феофил закричал.

— Говорю же, не ори! — сказал мальчик и похлопал Тварь по одному из бугорков вокруг морды, которая занимала добрую половину поверхности Твари, — Она добрая.

Феофил захлопнул рот и, содрогаясь от отвращения, смотрел как Тварь прихрюкивает и пытается лизнуть руку мальчика фиолетовым пучком языков.

— Ну все, все... — осадил мальчик Тварь, — Мороженого принесешь? Мне Гранд Опуленс Санда как обычно.

— Ты какое будешь? — спросил мальчик у Феофила.

— П... Пломбир, — прозаикался Феофил, которому совсем не хотелось мороженого.

— Я ж говорю — лох, — сурово отозвался мальчик, — И ему пломбира. И быстро.

Феофилу очень захотелось закричать при виде того, как послойно исчезает тварь. И пока не исчез дергающийся фиолетовый пучок языков, Феофил был занят борьбой с желанием заорать и убежать со двора.

— Успокойся, а, — спокойно сказал мальчик, — Ушла она. Минут через пять придет.

— Кто это, а? — дрожащим голосом спросил Феофил.

— Тварь это, — пояснил мальчик.

— Я понял. Я спрашиваю — кто это? В смысле — животное или растение?

— А я знаю? — пожал плечами мальчик, — Животное вроде. Хотя, конечно, может и растение. Просто животным прикидывается. А какая разница, а?

— Ну... Я не знаю... — разницы в принципе не было никакой, — Может и гриб вообще. Или микроб большой. С фиолетовыми языками. И... А сколько у нее зубов вообще? Мне показалось — много очень...

— Не знаю. Рядов 15, наверное, — ответил мальчик, — и те, что снаружи — тоже зубы, кстати. Она двусторонняя.

— А? — не понял Феофил, — Как двусторонняя?

— Вот так. Я как-то видел, как она вывернулась. Из пасти так — оооп и полезло. Хлоп — и такая же. Только не розовая с фиолетовыми языками, а фиолетовая с розовыми. Вот вернется — попрошу ее показать.

— Не... Не надо, — сдержал рвотные позывы Феофил, обладающий хорошей фантазией, — А откуда она?

— А я знаю? Шел себе, смотрю — свисток. Свистнул — она и появилась. Ух я и орал тогда...

— Представляю, — понимающе кивнул Феофил, — и что?

— И ничего. Желания выполняет.

— А как ты догадался, что выполняет?

— Она сама сказала.

— Так она еще и говорит? — удивился Феофил.

— Ага. Хриипло так. Страшно, — ответил мальчик, — Я попросил, чтоб молчала при мне. Боюсь очень.

— Джин! — осенило Феофила.

— Неа. Джин как облако ваты выглядит, — возразил мальчик.

— А ты откуда знаешь? У тебя и джин есть?

— Неа. Мне Тварь сказала. Я ей верю. Она мне не врет. И слушается меня.

— Почему? — задал Феофил совсем уж глупый вопрос.

— У меня ж свисток, — хмыкнул мальчик.

— А покажи — что за свисток? — попросил Феофил.

— Вот, — мальчишка протянул на ладони обычный пластмассовый свисток, — На, посмотри.

Феофил взял свисток в руку. Свисток ничем не отличался от своих собратьев, которые продавались в любом спортмагазине. И вдруг Феофил понял, что это самый великий в его жизни шанс. Он крепко зажал свисток в руке и побежал со двора. Феофил мчался по улицам, ловко проскакивая между шарахающимися от него прохожими. Он бежал, а в висках его стучало «Мое! Все мое!». Задыхаясь, он добежал до своей квартиры, запер двери и свистнул в свисток.

— Да ты спринтер, — раздалось за спиной низкое и страшное рычание, — Такую дистанцию за 15 минут — это сильно.

Феофил мысленно приготовился, повернулся и все равно заорал.

— Чего орешь, дурак? — спросила Тварь. — Мороженое возьми вот. И ешь.

— Где? — спросил Феофил.

— Под ноги смотри, — рыкнула Тварь.

У ног действительно стоял стаканчик пломбира. Феофил взял мороженое, лизнул его и затараторил:

— Значит так. Мне сейчас надо...

— Тебе сейчас надо доесть пломбир, — сказала Тварь.

— Ты меня слушай! — прикрикнул Феофил, — Перво-наперво мне надо...

— Доесть мороженое! — рыкнула тварь так, что Феофил аж присел от страха.

— Ну хорошо, хорошо... — начал откусывать большими кусками мороженое Феофил — А потом, когда я доем...

— А потом у тебя нету, — вроде даже как-то сочувственно прорычала Тварь, — Никакого потом. Есть, но очень короткое и незавидное.

— Ты должна меня слушать! — перестал есть мороженое Феофил.

— Кто тебе сказал? — рычание получилось каким-то мирным и даже усталым.

— Я... Я... А его ты почему слушала? А? Пацана-то? — взвизгнул Феофил.

— Нравится он мне — вот и слушаю, — сказала Тварь, — Ты мороженое ешь. А то оно все равно растает и все начнется. А так — хоть мороженого поешь.

— А я? — всхлипнул Феофил.

— А ты не нравишься. У детей свистки воруешь, — сказала Тварь, — Доедай — мало осталось уже.

— Я.... Я... У меня свисток! — закричал Феофил и запихал остаток мороженого в рот.

— Можешь свистнуть на прощанье! — придвинулась Тварь к Феофилу.

И кричащий Феофил в последний момент понял, что Тварь сейчас будет выворачиваться вокруг него.

Довелось мне поработать в психдиспансере. Грязное здание с маленькими зарешёченными окнами, грязными коридорами с трубами на потолке. Страшно идти по длинному полутёмному коридору, грязному, и слушать крики этих идиотов внутри. Коридор давит на тебя, выталкивает, что-то тяжёлое висит в воздухе.

А ночью? Ночью впечатление усиливается. Дежуришь, пол протираешь и всей кожей чувствуешь. Зло. Именно зло, но не какое-то там книжное абстрактное зло, а сумму ненависти, бессильной боли, страха. Иногда слышишь крики больных. Плач. Всё это будто висит в воздухе, медленно тебя убивая.

Те, что в палатах — они давно мертвы. Мертвы их души, характеры, личности. А вместо них — что-то чуждое.

Иногда сидишь с больным, а он может начать говорить белиберду. Петь. Может рассказать тебе, кто ты такой, где родился, твои самые сокровенные тайны. А потом этот урод захочет поведать тебе, что будет с тобой в году эдак 2026-м. И сквозь поток бреда ты чувствуешь правду. Псевдодеменция? Да-да, прикрывайтесь своей наукой, закрывайте глаза на то, что здесь творится.

А есть и почище дела.

Маразматики, психованные, эпилептики... Бабки, пишущие на стене завещания мужу, который давно уже обглодан червями в гробу. Девушки с мозгами детей, которые могут ни с того ни с сего броситься на тебя, крича твоё имя чужим мужским голосом... Да-да, раздвоение личности, врите дальше...

Многие из них дохнут от асфиксии. Будто душат друг друга, но как можно задушить, не оставив ни единого синяка на шее? А потом одного такого под одеяльце — и в морг. И со спины чувствуешь взгляд. Иногда под рукой мелькает тень, или в коридоре ночью. А иной раз слышишь из палат такие голоса, которые человеческий речевой аппарат издавать не способен.

* * *

Звали его Саша. Доставили с эпилепсией.

Мы сдружились, стали больше болтать. Я не понимал, почему эти идиоты его сюда поместили. А потом началось.

Приступы эпилепсии. Саша дёргался на кровати, орал благим матом. Ему казалось, что он горит. Вкололи успокоительное, ушли, а я остался с ним наедине. И тут со мной заговорил совершенно другой человек, выпихнувший того, кто был мне другом.

— Вы... вы не понимаете, что делаете, — говорил чужой голос.

Я уговаривал его не болтать, эпилепсия могла возобновиться.

— Дураки... дурачьё, мне не нужны двери, чтобы жить.

Я оставил его в бреду. Позже Саши не стало. Нет, он не умер. В палате был некто другой. Он орал матом, когда я заходил к нему, болтал на непонятном языке, сидя в углу. Смотрел на проходящих по коридору через оконце в двери. Пустым и холодным взглядом.

Однажды посреди ночи я, дурак дураком, тихонько заглянул в оконце его дверки.

Он был там, стоял ко мне спиной, и я едва мог слышать, как он с кем-то разговаривает. И это был не разговор сам с собой. Голосов было два.

И вот я случайно шаркнул ногой.

Он не успел повернуться, а я уже бежал по коридору, как легкоатлет. Я оглянулся. Дверь в его палату с грохотом раскрылась, и он встал посередине коридора. А за ним, из тьмы прохода, возникало что-то ещё.

— Ты идиот! Не лезь туда, куда не просят! Как ты не можешь понять? ОНИ ЖЕ ЗДЕСЬ ВСЕ МЕРТВЕЦЫ! И ТЫ ТОЖЕ!

Я заперся в своей каморке и не выходил до утра. Саша уже окончательно сбрендил, не пил, не ел. А потом умер. Больница поглотила его окончательно, поглотила то, что от него оставалось.

Я уволился через неделю после этого и никогда больше даже за километр не подходил к этой больнице. Мне несколько раз снился Саша, он стоял там же, в конце коридора, а что-то не наше жило там, за ним, скопищем теней. Что-то толкало меня к нему, и я не был в состоянии остановить сон.

Автор: Юрина Татьяна
------

«Это далеко не первый в России пожар в доме престарелых с большим количеством жертв...

Ликвидация огня продолжается силами пожарных расчётов. Пока нет точных данных о количестве спасённых и пострадавших...»

(из криминальной хроники города Энска)

* * *

Над тайгой стоял протяжный гул. Одна от другой вспыхивали, словно свечки, сосны, устремляли воздетые в мольбе ветви к чёрному небу и с треском рушились на землю. Огонь пожирал деревья, облизывал жадными языками скамейки и гипсовые скульптуры, бушевал в помещениях. В оконных проёмах метались неясные тени, но крепкие решётки и запертые двери не выпустили никого из обитателей странного дома.

Осмотр места происшествия начался сразу, как был потушен пожар. Здания и постройки сгорели подчистую. Пахло гарью. Перед руинами застыли закопченные пионеры с пустыми глазницами, да зевал посыпанный пеплом каменный крокодил у фонтана. Ржавые трубы косо торчали над забитой сажей и грязью чашей.

Обугленные кости сложили в несколько мешков и отправили на экспертизу. Останки принадлежали людям довольно преклонного возраста. Определить, кому именно, — не представлялось возможным, так как ни списков обитателей, ни медицинских карточек не сохранилось.

А самое странное — почему журналисты решили, что сгорел дом престарелых? Ни одного дома престарелых ни в каких документах города Энска и прилежащих к нему окрестностях вообще не значилось. Здания бывшего пионерского лагеря «Уголёк» во время перестройки были переданы на баланс здравоохранению под лесную школу. А вскоре после её расформирования — ввиду нецелесообразности — их и вовсе списали. Дачники и жители ближайшей деревни уже лет десять потихоньку растаскивали бесхозные стройматериалы для собственных нужд, и ни о какой «богадельне» слыхом не слыхивали.

Словом, после небольшого скандала в администрации сочли, что в заброшенном лагере поселились бомжи или беженцы — что практически одно и то же, которые сами себя и спалили. Опровержение в газету давать не стали. Само рассосётся-позабудется, — справедливо решили в верхах. И в самом деле — каждый день что-то горит, либо кого-то затопляет. Привыкли люди к разгулам стихии. А начнёшь в прессе объяснять, что и дома-то такого в области не было, — себе дороже будет. Тут скандальчиком с журналистами не отделаешься.

* * *

Матвей Кузнецов, шустрый домовитый дедок, бродил по пожарищу и шевелил палкой золу в поисках чего-нибудь подходящего. Вообще-то Матвею нужны были трубы: стар стал ведра по огороду таскать, а шлангов не напасёшься. На один сезон только дюжат, а стоят сколько — никакой пенсии не хватит, если покупать. Но если попадалось что-нибудь ещё, что могло сгодиться в хозяйстве, — скажем, старый утюг или кружка с чуть сколотой эмалью, старик такими находками не брезговал и деловито складывал их в старый брезентовый рюкзак.

Наполнив его полностью дребезжащей всячиной, Матвей принялся дёргать и расшатывать тонкие трубы у фонтана. Задел ногой каменного крокодила и взвыл от боли.

— Ах, ты — кусаться, тварь проклятая! — замахнулся ржавой трубой на образчик парковой скульптуры.

Крокодил клацнул зубищами и испуганно отодвинулся, отполз, значит. По крайней мере, так потом рассказывал Матвей своей старухе. А под ним оказался перевязанный резинкой полиэтиленовый пакет. Дед бросил находку в рюкзак, подхватил несколько труб и рысцой побежал домой. Там он перво-наперво стал прилаживать трубы: соединять их обрезками велосипедной шины, прикручивая проволокой, и протягивать по огороду, потом демонстрировал водопровод бабке и набежавшим соседям.

Словом, про таинственный пакет вспомнил не скоро. А когда вспомнил, развернул и — разочарованно чертыхнулся: в пакете оказалась старая тетрадка, исписанная от одной коленкоровой корки до другой — крупным, будто бы детским, почерком.

— Ладно, опосля разберёмся! — пробормотал дед Матвей, сунул книжку с тетрадкой обратно в пакет, отложил его в сторону и занялся более важным делом.

Он неторопливо извлекал из рюкзака трофеи, любовно оглаживал их, кумекал, как починить, если требовалось, и мысленно представлял, куда приспособит ту или иную вещь.

* * *

Откружилось пёстрой юбкой лето. Было у старухи в молодости такое платье: на зелёном крепдешиновом поле — голубые васильки и алые маки. Ох, и любила танцевать Вера! Кружилась в танце, а юбка порхала и бесстыдно обнимала ноги. Промчалась каруселью ярмарка-осень. Достала из сундуков и расстелила белые перины зима.

Однажды дед Матвей полез за старыми газетами для растопки печи и наткнулся на свёрток, который вытащил летом из-под крокодила. Хотел кинуть в топку, но передумал. Затопил печь, нацепил на нос очки, открыл коленкоровую тетрадку и начал читать.

* * *

Лето. Мне 10 лет. Мама отправила меня в пионерский лагерь. Солнце, воздух и вода множат силы для труда. Так она сказала. А ещё дала тетрадку и велела вести дневник. Солнце с воздухом здесь точно есть. А воду караулит крокодил. К фонтану не подойти. У него страшные зубы и глаза... Ну, такие... всё видят, короче. Пойдёшь по дорожке, оглянешься — он смотрит, свернёшь на газон — а он и там достанет. Я его боюсь. Хоть он и каменный. По газонам ходить нельзя. Светлана Сергеевна ругает. Она строгая. Никогда не улыбается. А Томка Трушкина красивая. Глаза у неё коричневые и большие. Как у телёнка за забором. Он пришёл и тыкался в распахнутую ладошку розовой тёплой мордой. Потом ещё напишу. Светлана Сергеевна кричит неукоснительно:

— Ну-ка, дети, встаньте в круг!

* * *

Всю неделю в дневник не писал. Мама говорила, в плохую погоду можно ходить в библиотеку. Вчера шёл дождь, и я ходил. Читал про Таракана. У нас они тоже ползают.

«Сторож грубою рукою из окна его швырнёт,
И во двор вниз головою наш голубчик упадёт»

Сторож дядя Миша добрый. Раздаёт нам леденцы. Говорит, что бродят по свету его дети. Он не знает, где они бродят, поэтому всем встречным-поперечным ребятам раздаёт. Томка сказала, что лучше бы шоколадки раздавал. Она шоколадки лучше любит, чем леденцы. А дядь Миша сказал: я свой калибр знаю. Я спросил: а что такое калибр? Тогда он показал на Ваську и сказал. Вот крупный калибр, а Лягушонок — мелкий. Лягушонок у нас меньше всех. Он ходить не может. Только ползает и мычит. А говорить и квакать не может. У него большой рот и текут слюни. Наверно мешают ему говорить. Мы опять водили хоровод. Пусть всегда будет солнце! Мне кажется, внутри крокодила кто-то живет. Снаружи — камень, а внутри — кто-то злой, хуже таракана.

* * *

Листья на большой берёзе улетают жёлтыми стаями. На заднем дворе живут куры. Томка Трушкина по-доброму кормила их хлебом. Петух подпрыгнул и клюнул её в лоб. Она сильно ревела. Я испугался, что он клюнет её в голый глаз и тоже заревел. Дядя Миша зарезал петуха. Стукнул топором по шее. Голова с гребешком и открытым клювом валяется на траве, а он скачет. Если птичке хвост отрезать, она только запоёт. А он подпрыгивает и отъявленно скачет. Кровь красная булькает из шеи и замарала перья. Томка снова ревела. Светлана Сергеевна кричала на нас и дядю Мишу. А он сказал, что суп все любят.

— Ну-ка, дети, встали в круг!

* * *

Вышла из комнаты Вера.

— Что это у тебя, Матвей? Тетрадка какая-то?

Дед Матвей мягко отстранился от жены, пытающейся заглянуть через его плечо.

— Да тут... такое дело... потом расскажу. Иди, Вера, сейчас твой сериал начнётся! — он взял сигареты и направился в сенцы.

Затягивался и живо представлял себе этих ребятишек. Вот ведь... Они тоже отправляли своих в лагерь. Но никогда не думали, что там — так... Как так — Матвей не смог бы себе объяснить. Почему-то защемило сердце. Вернулся в избу, налил в кружку молока, отрезал хлеба.

— Эй, ты чего кусочничаешь? — всполошилась Вера. — Я борща наварила. Обедать надо, а не кусочничать.

— Да погоди ты с обедом, — Матвей допил молоко, подкинул дров в печку и, захватив тетрадку, пошёл в комнату.

Лёг на диван и стал читать дальше. Неожиданно история, написанная в тетрадке круглым детским почерком, захватила его настолько, что он ничего другого делать не мог. Ему дозарезу нужно было узнать, что случилось дальше.

* * *

Почему не едет мама? Говорила, что заберёт меня. Я хожу в библиотеку. Пишу дневник. А мама всё не приезжает. Сегодня на обед давали суп с курятиной. Не верится, что серые куски в супе — это петух, который клюнул Томку. Совсем не похож. У него — мы видели — внутри красное. Даже перья стали красные. И у крысы тоже красное. Под грязной шкурой. Васька убил крысу. Он тыкал её большим гвоздём, потому что топора у него не было. А он хотел посмотреть, как булькает из шеи кровь. Гвоздь он вытащил из забора. И тыкал, а она не булькала. Всё-таки надо топором, а не гвоздём. А я хотел посмотреть, что у неё там внутри. Как она бегала и ела? Интересно, а у крысы есть душа? Где она? Я её не видел. Там только кишки. Это сказал Васька. А ещё он сказал, что я ботаник. Светлана Сергеевна сказала:

— Ну-ка. Дети. Встанем в круг.

Томка не хотела вставать и сказала, что боится крокодила. А Светлана Сергеевна ответила, он же каменный, глупая. И ещё сказала тихо, но я услышал:

— Это скопище дебилов пострашнее крокодилов.

Дебилы — это она про нас говорит. А что такое скопище? Дядя Миша взял крысу за хвост и унёс. Интересно, куда? Одни вопросы. Надо в библиотеку сходить.

* * *

Прошло четыре лета и три зимы. Нас выпустили на улицу. А там — зелёные листики! И хорошо пахнет. Цветы. Мы их ели, ели. Никак не могли остановиться. А ландыши горькие. Лягушонка рвало. Светлана Сергеевна сказала:

— Кыш, саранча! Встали в круг!

Мне показалось, что крокодил сидит внутри Светланы Сергеевны и смотрит оттуда. Страшно и холодно!

Саранча это кузнечики. А мама не приезжает.

Меня стала внушительно беспокоить Томка. Она иногда смотрит на крокодила огромными глазами. Танцует на каменной дорожке в колготках без башмаков и смотрит. Из дырявых колготок кровь сочится. А Томка плачет, как наводнение. Говорит, что он съел её сны. А сама такая красивая. Утончённо. Наверно, я влюбился. И что теперь делать? Как же мне узнать? Другие девчонки тоже туфли скинули. Но это не то...

* * *

Прошли по кругу лето, осень и зима. Снова весна. Но листья ещё не выросли. Снег навалился и не даёт им расти. Васька стал большой безразмерно. За обедом он задел локтем кружку и пролил кисель. Светлана Сергеевна стала кричать:

— Подлизывай теперь языком, падаль! Из-за стола не выпущу, пока не подлижешь!

А Васька упёрся глазами в стол смело и молчит, не хочет подлизывать. Кисель по столу ползёт. Светлана Сергеевна краснее киселя сделалась, задрожала вся. Мы даже испугались, что ей плохо. Лягушонок всех спас. Он залез с ногами на стол и начал этот кисель лизать, язык высунул, лакал и улыбался большим ртом. А потом слизывал одну улыбку вместе с киселём, но тут же вырастала другая. А кисель так и капал обратно на стол. Томка сказала:

— У Лягушонка есть душа.

Светлана Сергеевна повела нас к крокодилу.

— Ну-ка, встали! Шире круг!

Уже стемнело, а мы всё ходили и ходили протяжённо. Дядя Миша сказал:

— Пора скотину кормить.

Светлана Сергеевна ответила, что не заработала скотина, пусть пляшет.

Тут Томка выскочила из круга и, чтоб крокодил на неё не пялился, ведро на голову себе надела и давай по нему кулаками стучать, будто в барабан бить. Все смеялись, и даже Лягушонок. Светлана Сергеевна одна не смеялась. Она хотела ведро отобрать, но Томка — ловкая девчонка, убежала вместе с ним. И Васька тоже куда-то делся. Под утро Томка пришла, коричневые глаза её сияют, будто лампочки горят, а по колготкам кровь бежит, как из петуха, красная. Светлана Сергеевна спросила, где ведро. Томка не знала, только улыбалась недосказанно. Светлана Сергеевна велела ей лечь на пол и стала бить её по пяткам. Я понял, зачем она это делала. Я читал, что по пяткам бьют покойных, когда не уверены, что они умерли. Это называется проба Разе. Но Томка-то живая. Она хохотала и необузданно извивалась, когда Светлана Сергеевна её била. А Светлана Сергеевна злилась и всё сильнее окрокодиливалась. От неё шёл монотонный холод. А Ваську дядя Миша поймал, когда тот через забор перелезть хотел. Светлана Сергеевна так кричала на него, что дядя Миша натурально захотел есть и ушёл в столовую.

А Васька сказал:

— Зарежу суку.

И зарезал скоротечно. Только не суку, а Светлану Сергеевну. Она лежала у фонтана, а голова с накрашенными губами лежала отдельно и улыбалась. Когда была приставлена к Светлане Сергеевне, никогда не улыбалась, а теперь улыбается. Как такое возможно? Природа ничего не понимает, и ей довериться нельзя. Тогда я стал любознательно делать пробу Разе. Бил палкой по пяткам. Но тело Светланы Сергеевны не подавало признаков жизни. А ещё утром она кричала расточительно. Я хотел ещё проделать пробу Дегранжа, но у меня не было горячего масла, чтобы ввести его в сосок Светланы Сергеевны. А голова всё ещё обворожительно улыбалась. Тогда я вспомнил, что надо проверить зрачки. Слегка сжать глазные яблоки с боков. И — да! Зрачки так и остались овальные. А по правому глазу вообще ползала жирная муха. Откуда она тут взялась? А глаз от мухи даже не мигал. Значит, голова Светланы Сергеевны тоже умерла? Красиво: живая красная улыбка на мёртвой голове. И чёрная муха. Следил за ней, пока не улетела. Осталось последнее средство: поколотить по щекам и поколоть иголкой уши, но пришёл дядя Миша, пододвинул голову Светланы Сергеевны к телу и накрыл простынёй. Опыты пришлось прекратить. Я так и не узнал обобщённо, была ли у Светланы Сергеевны душа или что там вместо неё. Может, это и была муха? А потом дядя Миша куда-то унёс Светлану Сергеевну. Я оглянулся и увидел, что крокодил был в крови и старательно облизывался. Но ведь он же каменный!? Очень холодно. Снег тоже красный.

Лягушонок тоже умер. Светлана Сергеевна сказала, это чудо, что он прожил девятнадцать. Кто-то истыкал его большим гвоздём, как крысу. Зачем? Это не была пищевая мотивация. Все части тела Лягушонка были на месте. Я хотел посмотреть с погружением, что у него внутри. Почему он не мог говорить, ведь рот у него широкий. И где у него душа. Томка говорила, что у Лягушонка она была определённо. Осталось узнать, где. Но дядя Миша его тоже накрыл простынёй и не дал исследовать. А новая Светлана Сергеевна, которую прислали вместо старой, сказала:

— Пойдёмте танцевать!

И мы снова поступательно ходили по кругу. Крокодил наблюдал за всеми. Томка думала, что он бессовестно смотрит только на неё. Она хотела снова надеть ведро на голову, но Васька сказал:

— Пойдём в кусты.

И они ушли, а новая Светлана Сергеевна не обратила на это внимания. Я тоже хотел пойти, но Светлана Сергеевна плотоядно держала меня за руку.

* * *

Томка стала совсем негодная. Бегает стильно, задирает подол и показывает всем чёрненькое. А сама такая красивая! И улыбается. Голые глаза чистые-чистые! Мама мне давно говорила, что показывать всем, что у тебя есть в штанах — неприлично. Мама всё не едет. Наверно, тоже умерла. А может, её и не было? Я не помню её лица. Светлана Сергеевна сказала, что все мы дети алкашей и проституток. Я ничего не помню. Что же мне делать? Любить Томку или не любить? Я не чувствую жар любви, про который пишут в стихах. А иногда кажется, что в Томке живет... нет, не крокодил... что-то демоническое. Мне часто бывает холодно. Наверное, со мной что-то не так... аномальный ботаник...

* * *

Нам поставили другой забор — высокий и без щелочек, и телёнка больше не видно. И вообще ничего не видно. Лил дождь, и я сидел в библиотеке. Я читал книгу про одного учёного, который заразил весь мир пандемическим вирусом. Потому что боялся, что людей на земле стало сильно много. Перенаселение планеты. Воздействие вируса должно проявиться лишь у некоторых детей. Они с рожденья нездоровы. У них никогда не будет потомства. «А как их выбирают? — подумал я, — тех, кому никогда не придётся стать родителями? И какой может последовать побочный эффект от всего этого? Ведь у всех лекарств, да и вообще у всего на свете, бывает побочный эффект». Мама говорила, что человек не должен превосходить назначенного ему господом. Или это не мама говорила? Вопросов не становится меньше. Томка сказала, что иногда хочет жить, а иногда хочет умереть. Эмоциональная амбивалентность. Зачем умирать? После смерти вы не сможете измениться к лучшему. Я, наверно, уже старый. У меня болят колени. Я не хочу умирать.

* * *

Матвей Кузнецов поднялся с дивана. Вышел на улицу. Мороз тут же прильнул к пылающему лицу, забрался под ватник и свернулся в клубок на груди, сжимая сердце ледяными пальцами. Старик закурил. Немного отпустило. Это что ж такое? Кто это все написал? Как такое вообще могло быть? Прочитанное никак не укладывалось в седой голове.

Дед Матвей взял лопату. Прошёлся по дорожке, поправляя снежный коридор. Дорожку он чистил регулярно, снегопада нынче не было. Механические привычные движения должны были отвлечь от страшного повествования. Не отвлекли. Аккуратно поставив лопату, Матвей вошёл в дом. Вера дремала перед включенным телевизором. Стараясь не разбудить жену, старик прокрался к дивану и снова потянулся к тетрадке в коленкоровой обложке.

* * *

Не знаю, сколько лет прошло. Я долго не писал в дневник. А что писать? Всё одно и то же. Бег по кругу. Каждый следующий день похож на предыдущий. Но сегодня... Мной овладела энергия исступлённой ярости. Не знаю, к чему это приведёт. Какой будет взрыв.

Сегодня банный день. Очередная Светлана Сергеевна сказала:

— Бабки, дедки, лягте в круг!

Мы лежали голые на каменном полу. Стриженые затылки — не поймёшь, где — кто. А она поливала из шланга и лениво возила шваброй по зябким одинаковым телам. Даже огромному толстому Ваське было холодно. Он икал и всхлипывал пугливо.

Томка никак не могла подняться и плакала. Короткие волосы встопорщились седым ёжиком. У неё ноги стали отвердевать, окаменело тело. Только внутри осталось что-то и выходило из неё тёплыми слезами, стекало по коричневым тряпочкам грудей.

Светлана Сергеевна выкрикивала злобу квадратным красным ртом. Речевая грубость отнимает у женщины часть женственности.

Мы как лилипуты, имеющие нестандартно маленькие размеры для своего класса. Мы старики, но не были и никогда уже не станем по-настоящему взрослыми. У нас нет и не будет детей. Зачем нам жить?

Я решился. Я чувствую его в себе. Демона. Я сделаю инферно восьмого круга. Я смогу. И пусть обманщиков бичуют бесы. Тираны пусть кипят в смоле. Кто вынырнет — их подстрелят из лука и снова затолкают баграми. А воры пусть мучаются гадами, взаимопревращаясь с ними, окрокодиливаясь и пожирая друг друга. Вечная драка в грязном болоте.

А мы... мы просто умрём. Ни плача. Ни вопля. Ни болезней больше не будет. Ничего не будет. Вечность начинается сегодня.

Интересно, куда уйдёт тот, кто внутри сидит. Может, обратно в крокодила?

Какое это всё имеет значение?

Изменить ничего нельзя.

* * *

Матвей Кузнецов поднялся, держась за грудь, попытался растереть её, но корявые пальцы не слушались. Тетрадка в коленкоровом переплёте упала на пол.

Жена его, Вера, пережила мужа всего на полгода.

Когда слышишь шебуршание и бормотание, труднее всего открыть глаза. Открыть глаза нужно как можно быстрей, иначе твари подберутся совсем близко. Это не опасно, у них сил не хватает ничего сделать, но очень противно. Каково, по-вашему, открыть глаза и увидеть, как очередная тварь присунулась к самому твоему лицу и смотрит белыми глазами-плошками? Их лица похожи на человеческие, если хотите знать. Только много меньше, много уродливей и такие, словно череп обтянут белой кожей. Они еще похожи на тех, кем были при жизни.

Потому я всегда сперва сажусь на кровати. Ноги не спускаю, иначе с какой-нибудь твари станется опереться на них, как пес, и все-таки заглянуть в лицо. Они могут подняться по моему телу, но ни одна из них не посмеет вспрыгнуть на кровать сама. Однажды одна попыталась всползти к брату, он проснулся оттого, что к нему прижалась мертвая холодная тварь, и загнал ее в ванную со свечой. Тварь просидела там до утра, наедине с зеркалом, которое способно сожрать и такую, как она, и больше ни одна из тварей не смеет этого делать, если мы сами не даем им шанс.

Веки слипшиеся и тяжелые, словно не спала много суток, их приходится раздвигать пальцами. Буквально. Сначала один глаз — узкая щелочка, в нее проскакивает что-то мутно-белесое, отпрыгивает назад. Без очков не разглядеть, какая из тварей в этот раз подошла к моей кровати так близко. Со вторым глазом легче, теперь, когда открыт хотя бы первый, твари понимают, что открыть второй — дело времени, а их дело — не выгорело. По крайней мере, в эту ночь.

Тварей в комнате… три? Пять? Я не могу сосчитать без очков. Приходится встать — они мигом кидаются к ногам, трутся о них спинами с тонкой холодной кожей, словно огромные мертвые кошки-сфинксы. Противно. Твари урчат и лопочут, на самом деле — твари хотят сожрать. Только кто ж им даст? Они и трутся-то потому, что знают — от их прикосновений страшно и мерзко, а тот, из кого ушло тепло — того они едят. Наверное, они и на четвереньках бегают, потому что знают, что человеку страшнее, когда другой человек бегает вокруг на четвереньках. А они же похожи на людей. Одну особенно отвратительную, с сыроватым и склизким телом, пинаю. Под босой ногой чувствуются сквозь кожу ребра и позвоночник, ногу сразу отдергиваю, второй раз не трогаю. Все равно, что сунуть ступню в свежий труп человека, умершего от голода. Тварь кашляет-хихикает, снова кидается к ногам, тереться.

До стола всего три шага. Это описывать долго, на самом-то деле — всего три. Только потому я не попросила брата придвинуть стол ближе, чтобы очки можно было взять, не вставая. Ну и еще — чтобы ходить, чтобы эти твари знали, что ни я, ни брат их не боимся.

А вот они боятся прямого взгляда. Когда я надеваю очки, твари отпрыгивают, уносятся, прячутся — там торчит кисть руки одной из них из-за кресла, беспокойно шевелятся пальцы, как тараканьи лапки, а вот — другая косится из-под братовой кровати. Мы спим в одной комнате, да в нашей квартире и есть всего одна комната… брат, кстати, так и не проснулся. Он вообще крепко спит. Тварям редко удается разбудить его своими шепотками. Шепетанием, как называю это я.

Тварь под братовой кроватью — та самая, которую я пнула. Та самая, которая снова вернулась тереться. Если бы не это, я бы не обратила на нее внимания, а так — нагибаюсь, смотрю, пока она изгибается, хнычет и уползает как можно дальше в самый темный угол. Не любят, когда смотрят. Суки.

— Сука, — говорю, лягаю ножку кровати. На самом деле — жутковато, хоть мы с братом к ним и привыкли, как-никак, они с детства с нами. Вот как бабка умерла, брату тогда шесть лет было, так и с нами. Но показывать нельзя, мы еще в детстве поняли, поэтому нужно ругаться и говорить громко — в шепоте страх они лучше слышат, может, потому что сами только пришепетывают. А понимать, почему я ругаюсь, разучились уже. Они же умерли давно. А какие-то, может, и не были людьми.

Тварь скулит, а брат просыпается, бурчит недовольно, потом говорит:

— Алька, что творишь? Иди ты уже на кухню свою!

Открыть дверь в коридор тоже немного страшно — темнота плещется за порогом. Иногда она сочится в нашу комнату, как кровь из плохо прожаренного мяса. Потому брат и спит ближе к двери, чем я, он лучше меня умеет справляться с ней.

Но не говорить же черноте, что боишься ее. Она, так же, как и твари, только ждет шанса. Я и иду. Воды попить. Света не включаю, по дороге захлопываю дверь ванной, где в зеркале скребется и ворочается что-то, чему мы с братом пока не придумали имени. Может, придумается еще.

А потом спать обратно. Они же до утра теперь не вылезут, побоятся. Но очки я, наверное, все равно положу на подоконник, у которого стоит моя кровать. Неохота снова идти по колено в тварях, если они все же опять разбудят меня. Просто неохота. Не подумайте, что я в самом деле их боюсь.

Автор: Илла

У меня дом стоит на месте кладбища. И этаж первый. И вот аккурат между сортиром и ванной в коридоре у меня могилки — я об них даже спотыкаюсь. Почти реальные.

Я уже знаю своих покойничков, потому что они активные, гады. Бабка, ее сын и невестка. Видимо, семейное захоронение.

Утром я просыпаюсь от старушечьего кашля за стеной соседней комнаты.

Бабка встает, покряхтит, постонет, идет греметь посудой. Радио включит, а там песни какие-то жизнерадостно-советские всегда играют. Или новости диктор хорошо поставленным голосом рассказывает. Про дела давно минувших дней.

Потом просыпаются молодые. Умываются, едят, убегают на работу, бабка моет посуду, кряхтит, уходит.

Я сплю дальше.

В 11 утра она возвращается, чем-то гремит на кухне, потом наступает тишина. До следующего утра.

А в последнее время она меня будит по утрам. Вваливается в комнату, трясет меня ледяной рукой за плечо и говорит:

— Вставай, в школу опоздаешь.

Видимо, за дочку свою меня принимает. А раньше они в комнату ко мне не ходили.

Я уж и экстрасенсов приглашала. Они повертелись, носом покрутили — зови попа, говорят.

Попа... А где ж его взять-то, истинно святого попа?

Вот такие у меня мертвяки. Так и живем, квартиру делим.

Первоисточник: samlib.ru

Автор: Читающая По Костям А. К. А.

Темная ночь, безлунная. И не видно, как по небу что-то черное и большое летит. Не сова, не мышь летучая — свинья по небу летит, на свинье — простоволосая, голая женщина. За ней другая всадница на рогаче верхом, третья — скамью оседлала.

Юрьев день — большой праздник, люди скотину на пашню выгоняют, хлев святят, железо от нечисти перед хатой кладут, волки с вовкулаками слушают, как да кому ту скотину есть, а ведьмы пляшут с ночи до утра да делами своими хвалятся. И хвостами -тоже. У всех хвостики зримые, лохматые — колдуют они в полную силу.

Много народу на горе собралось — и ведьмы, и навки бесспинные, кишками светят при луне, и мелкие потерчатки в белых мокрых рубашечках, и черти разнаряженные в пух и прах, кто в старом, кто в новом-городском платье, да только каждый кавалер хромает.

Ведьмы делами своими хвалятся друг перед дружкою:

— Я мачеху к пасынку приворожила, ой смеху было, как они друг к другу лезть начали, да при старом Коваленко в хате.

— А я нестоячку на молодого напустила, вот ночью удивится.

— От вы молодые, вам только про блуд думать, я зато на картоплю такого красивого полосатенького жука напустила. Не наш жук, аж из-за моря приплыл. Так жрал, душа радуется.

Навка смеется-заливается, удалось ей в лесу того самого парня встретить, в овраг уронить, кости желтые погрызть, желтым жиром наестся, глаза скользкие, мягкие высосать. Сам парень виноват — в лес ее зазвал, тискал-целовал, дождался, пока она разомлела и задушил, потому что на другой должен был жениться. Встало тело непохороненое навкой лесной, голодной до людского мяса.

Потерчата скачут, навку в танец тянут — она умеет, пожила на свете, а они и дня не прожили, безымянные, некрещеные, нежеланные, утопленные матерями. Ну, матуся, только подойди к речке с бельем, тогда и увидимся, только булькнет за тобой. А думала дивчина, что скрыла позор, и не видел никто, как тот ребенок в воду полетел.

А разве она одна такая? А через семь лет станет потерча русалкой, если девочка или пыльным вихрем, если мальчик. Вот тогда и погуляют во всю силу, еще больше людей в могилу сведут. Их бы перекрестить да назвать именем человеческим, пока они еще не выросли, да кому они нужны?

А черти только радуются, даже скрипку, бас и бубен притащили, чтоб не так плясать, а с музыкой, чтоб веселее было, чтоб пыль до неба стояла, чтоб трое суток пляски были, а потом и домой можно, с грозой вернуться, тучи с градом, хлеб выбьют, а жук новый картошку доест, зимой голод да горе будут, еще больше народу пропадет ни за грош. А кто-то и сам от злости да отчаяния придет под мост и сменяет у мостового черта душу на колдовство. И как не лови ведьму на борону, все равно не поможет.

Автор: Роман Дих

Во время утреннего обхода я первым делом зашла к ребёнку, которого перевели сегодня ночью к нам из хирургии. Мальчик таращился на меня круглыми карими глазами, не мигая, удивительно ясным взглядом — ни транквилизаторы, ни солидная доза анестезии, полученные им ночью, казалось, не подействовали.

— Так… Миша, да? Ну, как ты себя чувствуешь? — я присела на краешек его кровати. Полноватый симпатичный мальчик не производил впечатления сумасшедшего.

К этому пациенту я испытывала болезненное, гадливое любопытство. За несколько лет работы в стационаре детского травматологического отделения я, конечно, всякого насмотрелась — но случай, когда привозят восьмилетнего ребёнка, который спокойно, едва ли не на глазах у родителей отрезал себе один за другим три пальца на руке, был единственным в своем роде.

Я смотрела на мальчика, и любопытство мучало меня все сильнее, набухая отвратительным нарывом. Такое уже было однажды, когда я, гуляя в скверике неподалёку от дома, обнаружила мёртвого голубя, кишащего опарышами. Я долго стояла и смотрела на него, даже попробовала перевернуть мертвое тельце, чтобы не пропустить ни кусочка той мерзости, что так бесстыдно раскинулась на парковой дорожке.

Я взяла здоровую руку Миши в свою.

— Не болит?

Миша покачал головой. Странный ребёнок. Что могло сподвигнуть его на этот дикий поступок? Что заставило мальчика не чувствовать боли и не кричать, когда лезвия резали мягкую плоть и хрупкие косточки детских пальцев? Возможно, психиатрическое обследование дало бы ответы на мои вопросы, но любопытство жгло меня изнутри, не давая возможности ждать.

Мальчик молчал.

* * *

Уже пора было домой, когда я решила ещё раз заглянуть к своему маленькому пациенту, чей неадекватный поступок так меня взволновал.

Я подхватила маленькие ножницы и, тщательно протерев их салфеткой и спрятав в рукаве, проследовала в палату, где находился Миша. К моему счастью, его сосед спал, две оставшиеся койки пустовали.

— Так всё-таки, зачем ты это сделал? — с каким-то жадным нетерпением спрашивала я у мальчика.

— Я... это мои... друзья были... — карие глаза опустились.

— Кто друзья — пальцы?

— Нет! Сначала Витя со мной поссорился во дворе, потом Коля... потом Таня...

— Это разве повод для такого поступка?

— Нет. Я когда себе пальцы... я представлял, что я их от себя отрезаю. Я злой был, — мальчик замолчал смущённо.

— А теперь как ты себя чувствуешь?

Миша сразу ответил, почти шёпотом:

— Мне грустно сильно.

Я погладила Мишу по чёрным волосам и, вставая, уронила на его постель ножницы из рукава.

* * *

Я не думала о Мише вечером, когда играла с дочкой, ужинала, ложилась спать под теплый бок мужа.

Зато утро встретило меня колоссальными неприятностями на работе. Мишу перевели в отделение офтальмологии, но что медицина может сделать, когда ребёнок лишает себя зрения?

Мне, к сожалению, уже не спросить у Миши, о ком он думал, когда вырезал себе глаза.

Эта жуткая зима забрала троих.

Еще осенью нас было шестеро: родители, я, сестра Оля с сыном и бабушка, мамина мама. С бабушки все и началось.

Пока она худо-бедно передвигалась по квартире, Оля и мама, конечно, ходили к ней, носили лекарства, продукты, помогали по хозяйству. Полтора года назад бабуля ослабела и слегла. Жизни мамы и сестры оказались подчинены угасающей старушке.

Оля проводила там все вечера после работы и выходные. 27 января Оля не вернулась, её телефон не отвечал.

Бабушка тихо умерла через неделю. Мама держалась ради внука.

Олю искали полицейские и добровольцы, проверяли разные версии. Нашли неделю назад, когда начал таять снег. Чтобы определить, кому принадлежит объеденный остов, понадобилась генетическая экспертиза. Мама не вынесла. Их похоронили вместе.

Всё списали на бродячих псов. Администрация города уже объявила конкурс на их отлов.

Вчера я искал полис и наткнулся на блокнот, исписанный рукой Оли. Стихи, рисунки вперемешку с бытовыми зарисовками. Я читал полночи. Никто из нас не был склонен к мистике, и я не понимаю, что означают эти записи Оли.

* * *

9 СЕНТЯБРЯ 2013 ГОДА

Моя старенькая бабушка живет одна в старом доме на окраине нашего сибирского городка. Она уже не встает, так что мы ухаживаем за ней по очереди. Утром приходит моя мама, днем — сиделка, а вечером я. Убираю, кормлю бабулю ужином, даю лекарства, разговариваю с ней, всякое такое. Потом снотворное, укладываю её спать и иду домой.

Квартира у бабушки большая, когда-то мы жили тут вшестером. Я росла здесь, играла с братом, сюда приходили в гости мои подружки. Было уютно и весело. Теперь обжитой осталась только бабушкина комната рядом с прихожей и кухней. Остальные комнаты отделены коридором с закрытой дверью. Там пусто, зимой холодно. Даже лампочки из светильников постепенно перекочевали в жилую часть. Жаль, что бабушка не хочет переехать к нам.

Этой осенью мне почему-то начало становиться не по себе у бабушки. Стало казаться, что кто-то крадется ко мне, выглядывает из-за угла, когда я отвернусь. Я даже «знаю», как это выглядит: существо размером с худого десятилетнего ребёнка. Кожа у него тёмно-серая, морщинистая. Ползает, опираясь на тонкие «руки». Глаза большие, тёмные, без белка. Носа нет. В безгубом рту — острые тонкие зубы.

Я не понимаю, откуда это взялось в моей голове. Я взрослая тетка, скоро сороковник стукнет — и вдруг какие-то детские страхи. Но меня накрывает снова и снова. И только у бабушки. Дошло до того, что в её квартире я стараюсь не поворачиваться спиной к дверям. А заходя в темные пустые комнаты, практически жду нападения, чувствую, как в моё тело впиваются когти, зубы. Течет теплая кровь, рвется кожа... Тьфу, черт, вот понаписала-то.

2 ОКТЯБРЯ 2013 ГОДА

Сын временами просится со мной к бабушке. Он почему-то любит там бывать. Если дитё со мной, мы едем на машине. Сейчас по вечерам уже темно. И каждый раз, когда мы в темноте садимся в машину, чтобы ехать домой, Ромка просит быстрее закрыть двери. Говорит: «Мам, так и кажется, что сейчас зомби полезут». Я жму кнопку центрального замка, щелчок успокаивает бояку. Мы включаем «Раммштайн» и катаемся по вечернему городу, горланя «Те кьеро пута». Не, ну а чё, весело.

12 ДЕКАБРЯ 2013 ГОДА

Пару раз, отходя от бабушкиного дома, я слышала за спиной приглушенное фырканье, шорох — и оборачивалась к пустому двору. Вот и вчера тоже.

Но раньше у моего страха на улице была хотя бы причина: лето этого года в нашем краю выдалось холодным, медведи не успели нагулять жир. Осенью звери стали пошаливать. Заели грибников, медведица искалечила охотника, близкого друга нашей семьи. Двух хищников застрелили в городе — звери кормились у мусорок. Каждый день город наполнялся новыми пугающими слухами. Было страшно отпускать сына в школу, а маму-пенсионерку в магазин. А уж идти в осенней ночи по пустым дворам... Возможность встречи с лесным хозяином пугала меня тогда до усрачки, пардон мой клатчский.

Слава богу, с приходом зимы медведи перестали появляться, истерия улеглась. А мне все равно страшно. Что за фигня, может устала просто.

31 ДЕКАБРЯ 2013 ГОДА

Последний день этого года. Много было хорошего, есть что вспомнить. Но очень хочу, чтобы уходящий год забрал с собой мои страхи. Я уже просто вымоталась. Даже говоря с бабушкой, я внутренне сжимаюсь. Мне кажется, что вот сейчас с родного лица на меня глянет жуткими темными глазами мой тайный ужас. Главное, стоит отойти с полкилометра от бабушкиного дома — и я успокаиваюсь. До следующего вечера.

26 ЯНВАРЯ 2014 ГОДА

Правильно было бы поставить 27 января, уже глубокая ночь. Попробую хоть тут написать, что сегодня произошло. Может, прояснится в мозгах. Не знаю, что со мной. Только бы с ума не сойти, мне же Ромку растить.

В конце января ударили морозы под -40 с ветром. Рисковать здоровьем, гуляя по холодку, не хочется. Езжу на машине. Во дворе приткнуть её некуда, ставлю сбоку от дома. На таком холоде двигатель с пульта не запускается. Приходится идти, заводить ключом и ждать, пока прогреется. Так было и сегодня вечером.

Уложила бабушку спать, пошла к машине. Завела, села в промерзший салон. А что делать — на ветру руки махом немеют, даже в плотных перчатках. Хорошо, хоть по привычке защелкнула центральный замок — Ромка приучил. Сижу, трясусь от холода, бесцельно пялюсь в темноту.

Впереди, метрах в двадцати, стоит загородка с мусорными баками. За ней — пустырь, заросший бурьяном и тальником. Можно было бы выбросить пакет с мусором, но тропинка к бакам идет под уклон, там наверняка скользко. Не пошла. Взглядом зацепилась за какое-то движение у мусорного бака. В темноте не разобрать: то ли ветер теребит чёрный пакет, то ли бесхозный пес ищет ужин. Бродячих собак у нас особо нет, но мало ли.

Двигатель наконец прогрелся. Я включила печку, перевела селектор на задний ход и повернула рычажок фар. Яркий свет залил заснеженный пятачок, дорожку к мусорке и сами баки.

Там были не собаки. Я увидела их. Существа из моего кошмара. Темные тела, складки кожи, тощие руки, блеск глаз и зубов. Фары, кажется, ослепили их, они замерли. Я тоже будто вмерзла в кресло.

Сбоку услышала какое-то царапанье, глянула в окно. Одно из них было около машины, жуткое и жалкое. Его пальцы скребли по двери, оно пыталось подняться, подобраться ближе. Я заорала что-то явно матерное, нажала педаль газа. Машина буквально прыгнула назад, едва не впечаталась в ограждение.

Я кое-как переключила передачу и тронулась вперед. В машине я чувствовала себя в относительной безопасности, хотя стая уже двинулась ко мне. По двору невозможно проехать быстро, там узкая неровная колея. Но хотя бы горят фонари. Выехав во двор, я видела существ в зеркала заднего вида. Они остались на пустыре, тёмными пятнами на белом снегу.

Я остановилась, доехав до оживлённой дороги. Меня трясло, хотелось разреветься. Кое-как успокоилась, добралась до дома. И сидела в машине, боялась выйти, пока не подъехали соседи.

Завтра мне опять идти к бабушке. Опять выходить в пустой двор. Как?

Кто это вообще был? Реальные существа или глюк? Если они реальны, то опасны ли? Может я испугалась собственного страха...».

* * *

После этой записи идут пустые листы.

Оля тогда спросила, могу ли я пойти с ней, но я уже договорился встретиться со своей девушкой. Она не стала настаивать, пошла одна...

С форума людей, больных шизофренией:

------

Мне очень хочется поделиться своими ощущениями. К сожалению, в обычной жизни людей, готовых меня выслушать, нет. Даже в дурке их не было. Как-то мы с девочками после хорошего кофе разговорились про свои истории. Но одна девчонка просто вдруг стала плакать, ей стало страшно, она просила не рассказывать.

* * *

Это ощущение помню очень хорошо: при разговоре с посторонним, когда уже готово сорваться с губ что-то о том фантастическом, сверхъестественном мире, в котором я жила, мне будто кто-то прикладывал ладонь ко рту, мягко так «затыкал», мол, молчи, дура, молчи.

* * *

Голоса — это зло. Всегда. Что бы они ни говорили. Конечно, хорошее утешение — думать, что ты избранный, но нужно переставать слушать их и говорить с теми, кто пытается вклиниться в ваш мозг. Если делать наоборот, то однажды это обернётся против вас. Думаете, голоса всё время будут приветливыми? Это только поначалу. Потом они начнут говорить о смерти, убийстве... Нельзя с этим шутить!

* * *

С голосами лучше не связываться. Могут в такие дебри увести, что назад дороги не станет видно. Никакой полезной информации вы от них не получите. Все довольно деструктивно. Особенно, когда они начинают с вами рассуждать о смерти... Есть еще те, которые идут извне. Те, самые опасные! Не шутите с ними.

* * *

У меня были галлюцинации со звуками, все звуки становятся раскатистые, как в колодце, и появляются звуки, которые тебя «зовут». Иногда появлялись лица — на стене, на кресле, на моём лице.

* * *

У меня были голоса несколько раз. А зрительные — предметы двигались, одежда летала, под столом что-то ползало, двигались дверные ручки, насекомые бегали по стенам...

* * *

Я сплю, тут чувствую — меня трогают за плечо. Удивляюсь, но не поднимаю голову — дома никого же нет. Меня снова трогают за плечо. Я, наконец, ничего не соображая со сна, поднимаю голову, и тут сразу же с середины комнаты громкий голос начинает говорить, жаловаться, жалобно так плакать и причитать беспрерывно. А когда выговорился, то пропал.

* * *

Мои первые глюки начались в 14 лет и очень сильно напоминали видения. Бредовые видения. Когда спускался по лестнице в подъезде, показалась, что кто-то преследует меня. И за стеклом я увидел силуэт человека без кожи. Потом всё было залито кровью: я видел, что люди сходят с ума от крови и режут друг друга. Я подошёл к окну — там все резали друг друга. Таких сильных галлюцинаций было мало. Обычно просто стены дышат, оживает дверная ручка и появляются силуэты.

* * *

Кажется, что меня преследуют, оборачиваюсь — никого. Когда нахожусь одна в комнате, кажется, будто кто-то стоит за спиной, оборачиваюсь — опять же никого. Часто снятся кошмары, что я кого-то режу...

* * *

Мне временами хочется кого-нибудь убить. Вот, например, идёт совершенно незнакомый человек, а у меня в голове тут же рисуется картина его вспоротого живота и выпадающего оттуда на асфальт кишечника.

* * *

У меня были глюки, голоса, очень много голосов. Казалось, как будто за мной следит сосед сверху. Зашел домой, закрыл дверь, начал смотреть в глазок. Видел людей из ада. Мне стало страшно, они демонстрировали свои страшные лица.

* * *

В возрасте от 10 до 12 лет я любила мучить и убивать животных. Если не убью, то потом буду его крепко обнимать, жалеть и отчётливо чувствовать, что это я, такая хорошая, спасла, скажем, пёсика от злой живодёрки, забыв, что этим чудовищем я была сама. В 12 лет я прекратила издеваться над животными, потому что я убила бабушкиного любимого щенка и видела, как она горько плакала. Я наврала, что щенок сорвался в восьмого этажа — это я его поставила на перила и выжидала, пока он упадёт. В 13 лет этот пёс начал меня преследовать. Я слышала, как ходят его лапки с маленькими коготочками по линолеуму. Видела его... Он скалился на меня, мне было страшно, я истошно кричала.

* * *

Просматриваю газету. В газете фото какой-то актрисы. Фото как фото. Но глаза у нее живые! Смотрят прямо на меня! У меня жуткий страх.

* * *

У меня было нечто похожее. Глаза как бы выделялись и светились, тоже страшно было.

* * *

А мне, наоборот, все люди в газетах казались мертвыми. Как будто это снимки трупов.

* * *

Мне видятся глаза огромного размера, в диаметре где-то метр, и их очень много, они со всех сторон смотрят на меня.

* * *

Когда долго в зеркало смотрю, все вокруг растворяется, и я вместо себя вижу черного человека, страшного до жути. Сейчас боковым зрением начала видеть его вместо других людей.

* * *

Ко мне по ночам приходит то ли дьявол, то ли нечто какое-то, и я с ним разговариваю.

* * *

Мне часто являются глюки, связанные с телом. То вдруг понимаю, что руки не мои. То глючит, что между головой и ногами расстояние в несколько километров. То я безмерно огромный, то очень маленький, то меня вообще нет, меня забыли сотворить.

* * *

Появились зрительные галлюцинации — они разные. Очень разные. И красивые, и жуткие. Я не управляю иногда вообще собой. Недавно я хотела утопиться, правда, этого я не помню. Меня вытаскивали из ледяной ванны в одежде, не реагирующей ни на кого и заплаканную.

* * *

Года четыре назад я чуть с катушек не слетел — такие были глюки. Внутрь моей комнаты вползали на четвереньках голые люди без лиц. С потолка спускались пауки размером с собаку, фотографии начинали разговаривать со мной шепотом, напротив дома на ветках сидело человекообразное существо с головой свиньи.

* * *

Я сидел на берегу реки и смотрел в окно заброшенного здания, которое было на другом берегу. Там серая тень женского пола с роскошными формами танцевала стриптиз, а потом стала вести себя еще пожарче... Я перешел через мост и подошел к этому окну, посмотрел в него — и увидел костлявую старуху с косой, и она этой косой резко махнула в мою сторону. Ощущение было такое, как будто она меня и скосила, но я не упал.

* * *

На меня когда находит мысль, будто я играю главную роль в фильме ужасов. Сценарий всегда один и тот же — меня хотят убить. В последний раз я была на природе на шашлыках. Так мне начало казаться, что шашлыки сделают из меня. Всех начала подозревать в людоедстве, а меня будто туда специально заманили, чтобы съесть.

* * *

Недавно приснилась мне какая-то монотонная музыка неизвестного инструмента. И от этой музыки у меня пошла кровь из носа. Я проснулся, но музыка по-прежнему играла, от этого мне стало страшно.

* * *

Иногда перед сном, когда выключен свет, я чувствую, что в комнату зашел мертвец, стоит и смотрит на меня.

* * *

Ночью проснулась оттого, что меня душат. Начинаю кричать, пытаюсь пошевелиться — тело скованное, и чья-то рука зависла надо мной. Лежу и вижу, как я сама от себя отделилась и пошла в другую комнату. Саму себя видела, своего двойника.

* * *

В темной комнате, когда я пыталась заснуть, мне казалось, что кто-то рядом, кто-то смотрит на меня, мерцали тени и блики. Были слышны шорохи и шаги, дыхание. Несколькими часами ранее, когда я сидела за компьютером, мне казалось, будто кто-то дотрагивается до меня. Такое со мной бывает нередко. Жутко. Меня трясет, и я мокрая от пота, хоть в комнате прохладно. Каждый шорох пугал меня до мурашек. Некоторые предметы сами падали. Ночь была похожа на фильм ужасов.

* * *

А у меня такое было: проснулась посреди ночи, а на меня из темноты смотрят два красных глаза, и как будто вокруг них темнота гуще. Как будто там маленькое тело, но его не видно. Оно было маленькое — глаза находились сантиметрах в 15 — 20 от пола. И оно было враждебное. Я смотрела ему прямо в глаза. Так испугалась, что потом еще несколько лет не могла уснуть сразу — ждала и боялась.

* * *

Иногда кажется, что я на самом деле не живу, а лежу в глубокой коме, и все, что происходит вокруг, мне только мерещится.

* * *

Самое ужасное — просыпаться после кошмара прямо в кошмаре и так несколько раз подряд, пока не проснешься на самом деле.

Четыре года назад я, как и большинство современных молодых людей, училась в вузе.
Филологическом. В том самом, где если и затешется случайно студент мужского пола, будет он единственным на группу, а то и на поток.
Миша был как раз таким – единственный парень на все русское отделение (а оно, на минуточку, включало в себя 63 студентки).
Сначала он жил в общаге, а потом нашел работу, появились деньги, и он быстренько переехал на съемную квартиру.

Первое время он безумно этому радовался, рассказывал истории о том, как по вечерам изучает хлам, оставшийся от прошлых жильцов, и там попадаются забавные штуки, он таких и не видел никогда, даже на картинках, да и вообще ловил кайф.
Еще бы, от комнаты, которую он нашел, до основного здания института идти всего на пять минут дольше, чем от общежития, но жить в собственном доме куда комфортнее.
Мы всей группой по-белому завидовали ему – особенно утром, когда стояли в очереди в душ. Само собой вспоминалось, что Мишке-то в таких очередях стоять не надо, он спокойно может позволить себе поспать лишних полчаса.

Пару месяцев он действительно выглядел так, будто спит даже не половину, а целых три-четыре лишних часа, на пары всегда приходил вовремя и выспавшимся.
В отличие от всех нас.
Потом он стал частенько забивать на занятия, опаздывать, не готовиться к семинарам и не писать лекции. Однажды, когда он все же явился на зарубежку и сел со мной рядом, я заглянула в его тетрадь – не успела записать последний преподавательский тезис и хотела сдуть его у Мишки, благо скорость письма у него всегда была выше, чем у меня.
И что вы думаете? В его тетради не было ни слова о поэтах Озерной школы.
Вместо того чтобы конспектировать, Мишка рисовал в тетради огромную, на 2 листа, женскую фигуру. То есть, я так думаю, что женскую – на самом деле ее лицо, тщательно выведенное синей пастой, было словно скрыто вуалью.
Рисунок производил неприятное впечатление, и я постаралась как можно скорее о нем забыть. Подумала, это ребячество, что-то вроде того, как мой одноклассник Максим когда-то рисовал на уроках танцующих скелетов в различных позах.

Потом пришла сессия. Троих девчонок отчислили. Мишка тоже был на грани отчисления – помогло то, что в зимнюю сессию он произвел очень хорошее впечатление. Поэтому ему разрешили перенести все его «хвосты» на осень – дали возможность летом подготовиться…
Однако, когда он явился в институт в начале сентября, Мишка меньше всего походил на прилежного студента. Он как будто даже постарел – еще в прошлом году казался нашим ровесником, а в этом был словно на пять лет старше.
Мы – да и преподаватели тоже – решили, что все дело в наркотиках, но, когда задали ему вопрос в лоб, он стал все отрицать. «Это другое». «Вы не поймете».
Экзамены он тем не менее пересдал, видимо, летом правда что-то учил.

Однако можно сказать, что проблемы Миши только начались.
Он все чаще приходил на пары, совершенно явно не понимая, на каком он свете, несколько раз мы ловили его на том, что он не знает, какой сегодня день, пару раз он приходил в институт в воскресенье, а в будни не являлся, потому что «думал, что выходные».
У него возникли серьезные проблемы с деньгами – работу он, конечно, потерял, но от предложения отказаться от квартиры и вернуться в общагу просто впадал в истерику.
Связался с какими-то бандюганами — как я теперь понимаю, он занимал у них в долг, чтобы платить особенно принципиальным преподавателям, которые говорили, что за его знания могут поставить только "неуд", и хозяевам квартиры, выселяться из которой Мишка не хотел ни в какую.
В конце концов они начали за ним охотиться, требуя назад свои деньги.
Мы предлагали другу помощь, даже деньги в группе начали собирать – без толку.
Миша отказался. Заявил, что разберется со своими проблемами сам.

Странно, но он успешно ускользал от кредиторов аж до зимы – если тем не удавалось выловить его на парах и между пар (в универ Мишка являлся редко, так что людей, которым он задолжал, мы видели куда чаще его самого), то дома его тем более застать не получалось.
То ли он выходил из квартиры через какой-то черный ход, то ли оставался дома, но игнорировал любые звонки – хоть по телефону, хоть в дверь.
Как там было в рекламе? «Пусть весь мир подождет»?
Сама помню, что если Мишка зашел к себе в квартиру, то выудить его оттуда не удавалось никогда. Хоть час стой у двери. Хоть обзвонись.
Мы долго удивлялись этому, но думали, что он просто никогда не открывает дверь. Из принципа…

После Нового года терпение у его кредиторов лопнуло. Я как раз заглянула к Мишке, занести билеты к экзамену, который должен был состояться через три дня.
К тому времени Мишка стал выглядеть еще старше, и теперь был похож скорее на отца кого-то из нас.
Было видно, что и учеба его не интересует, и на экзамен он может не явиться, но билеты он попросил, и я не могла не ответить на его просьбу.
Подходя к его дому, я заметила Мишку в нескольких сотнях метров впереди – я громко позвала его и побежала, пытаясь его настичь. Видимо, не услышав зов, он вошел в подъезд. Следом за ним вошли двое мужчин, лиц которых я не разглядела…
Поднявшись до Мишкиного третьего этажа, я увидела, что а) это как раз те люди, кому он был должен и б) они настроены серьезно – раз они не успели поймать его прежде, чем он вошел в квартиру, они стали выламывать дверь.
Что и произошло. Мужчины сломали дверь Мишкиной съемной квартиры и зашли туда.
Только там уже не было никакого Мишки, что странно – я же сама видела, что несколько минут назад он пришел домой…

А на следующий день от него пришло письмо – и это был последний источник инфы о Мишке. Письмо было длинным и было больше похоже на дневник – хронику одинокого существования нашего однокурсника.
Несколько не самых важных частей, посвященных восторгам по поводу новой квартиры, я пропущу. Скажу только, что дата у письма была странной — сначала я заметила только, что отправлено оно ровно через две минуты после того, как Мишка скрылся за дверью подъезда (еще удивилась, как это он так быстро его послал, он мог не успеть его отправить, даже если оно уже лежало в черновиках).
Потом подметила и другое. Год отправки не соответствовал нашему — указан был уже 2039 год.... Правда, это меня не так уж и удивило — я подумала, что Мишка просто подправил дату на своем компьютере.
Делают же некоторые энтузиасты Fallout так, что отсчет у них ведется с 23 октября 2077 года, а фанаты русской истории, случается, ставят на компе дату не от Рождества Христова, а от Сотворения мира. И ничего, нормально.
Я подумала, и в этот раз что-то похожее.
Считала так до тех пор, пока не заметила адрес электронной почты.
Misha@infinity.hl.
Infinity? Бесконечность? Это что за почтовый сервер такой? А что случилось с его старой почтой на рамблере?
А hl... Зашифрованный hell?

Вот они, отрывки из Мишкиного дневника.
То, о чем он рассказывает, слишком невероятно, но все же объясняет все, что с ним случилось…

Только сейчас понял, как меня бесила эта общага. И стоило косить от армии, чтобы жить в одной комнате с двумя парнями со старшего курса: один вонючие носки везде разбрасывает, второй дымит своей «Примой» как паровоз. Предлагал ему нормальные сигареты, так тот отказался. Тьфу.
Как же я рад оттуда уехать. Квартира прикольная, хоть обои и поклеены в 80-м лохматом году, но зато она только моя.
Правда, тут по ящикам много всякой шняги валяется. Хозяева сказали ни за что это не выбрасывать. Плюшкины, блин.
Я солить должен книги без обложек, написанные на не пойми каком языке и неструганые деревяшки странной формы?
Перетаскивал эту лабуду на балкон вчера, засадил себе под ноготь занозу. Fuck.
Лучше бы не трогать это все, но куда мне тогда свои шмотки девать?
***
Мне никто не поверит, если я об этом расскажу.
Когда я лег спать на новом месте, вместо обычного сна я увидел, что оказался в другой комнате. Она ярко-красного цвета – обои, мебель – и стены будто пульсируют.
Там есть окно, но оно темное – если даже вглядываться, ничего не разглядишь.
Одна дверь из комнаты все время закрыта, а вторая…
Если распахнуть ее, можно увидеть мою съемную квартиру… И при желании вернуться туда.
А самое лучшее знаете что?
Если вернуться в обычную квартиру, стрелки на часах будут показывать столько же, сколько было, когда я ложился.
Я могу пробыть в красной комнате СКОЛЬКО УГОДНО.

Не знаю, только ли для меня работает эффект. Одногруппницы уже намекали на то, что «надо бы устроить новоселье», но мне не хочется звать их к себе. Это раньше я с восторгом пригласил бы домой двух-трех и развел их на секс. Сейчас мне не хочется делиться с ними своей тайной – вдруг они тоже уснут и проснутся здесь?
Фиг им. Эта комната – только моя!

***
Все больше и больше времени провожу в Убежище – так я назвал свою красную комнату.
Черт, она как будто создана специально для меня.
Тут САМО СОБОЙ появляется то, что я люблю. Что мне нужно.
В прошлый мой визит сюда возник холодильник.
Сегодня – комп.
Тут есть Интернет и он даже работает (o_O), но я шифруюсь и в сеть не захожу.
Я сам не могу понять, в каком я месте и в каком времени, так что пусть лучше Убежище так и останется местом, где я могу спокойно спать без будильника, – все равно, сколько бы я ни проспал, на пары не опоздаю ))) Если я зашел сюда в 12 ночи, и проспал хоть двое суток, по возвращении в убогую комнатку (нет, зря я про нее так – она прекрасна, она – ворота в мое Убежище) будет вся та же полночь двухдневной давности. Хах. Как же здорово!

Наконец-то можно не помнить о времени. Его для меня не существует.
Я могу спокойно бухать и отсыпаться, читать всякую ерунду и не думать о том, что я куда-то опаздываю. Я просто не могу никуда опоздать ))
***
Я здесь не один, я это понял.
Сегодня в окно, когда я как раз был дома (да, теперь домом для меня стала моя алая комната, дико не хочется отсюда уходить. Я и не ухожу. Почти), заглянула Она.
Женщина, словно сотканная из тумана.
Такая красивая…
Я пытался ее нарисовать, ничего не получилось – у нее такие глаза, фиолетовые, цвета сумерек, что на листе выходит только бледная пародия.
Как жаль, что я никогда профессионально не учился рисованию.

Немного страшно, когда я думаю о Ней, но это страх приятный…
Как будто мне опять 15 лет, и я с нетерпением жду свидания со своей первой любовью.

***
Не видел Ее уже несколько месяцев. Теперь мне не обязательно ложиться спать в той квартире – достаточно прикрыть глаза там, и я уже здесь, дома!
С горя начал лазить по местному компу – аську, правда, не запускал, страшно стало при мысли, что все мои контакты сейчас сидят перед мониторами, повисшие во времени, которое для них не движется. И никто мне не ответит.
Зато здесь есть World of Warcraft. Я ради интереса зашел – серверы какие-то незнакомые и интерфейс непривычный. Темный слишком.
Сходил в рейд с народом. Наверное, больше не пойду – странные они все какие-то.
Ники незнакомые и общаются в чате – о чем, я не понял.
…Приходи сегодня ко мне. Алый цветок уже расцвел в моей гостиной – он готов для шашлыков в честь Конца года. Папа принес с охоты нескольких примитивных, они тебе понравятся. У одной такое золото на голове, как раз в твоем вкусе…
Примерно так. Дословно их бред я не запомнил.
Ко мне пытались со своими разговорами пристать, я их послал.
Нафиг-нафиг!

***
Уже с месяц, наверное, не выходил из дома. Не хочется идти в институт, возвращаться к серой повседневности. Родители, школа, учеба – все это было словно не со мной.
Тут куда лучше.
В темноте за окном стали появляться интересные вещи – то щупальца за окном появятся, тронут подоконник и исчезнут, то музыка во тьме заиграет – и тут же стихнет. Завораживает.
Я несколько раз пытался открыть дверь, которая, как я понял, ведет к лестнице, по которой можно спуститься и послушать музыку поближе. Закрыто. На замок. До сих пор.
Она хочет, чтобы я доказал, что достоин выйти в этот мир?
Я достоин. И давно.

***
Сегодня ко мне приходила Она.
Я не уверен, что говорила вслух, но тем не менее говорила со мной.
Сказала, что мои дни в том мире истекают – оказывается, когда там время стоит, здесь оно несется с бешеной скоростью, пусть я этого и не замечал.
Сказала, что, пока я жил на перемотке (она выразилась именно так – заявила, что взяла это выражение из моей памяти), для меня прошло почти 40 лет местного времени и я почти стал местным – скоро я смогу открыть ту дверь.
Сказала, чтобы я не боялся.
Я никогда не боюсь – так я ей ответил.
Ей это понравилось, и она меня поцеловала.
Я не помню ничего приятнее в жизни. Честно.
Из шеи до сих пор сочится кровь, а я только и мечтаю о том, что когда-нибудь она меня снова одарит поцелуем.

***
Я решился.
Сегодня я последний раз побывал в том мире, где институт, и странные люди с их деньгами. Тот мир – уже не мой.
Я прожил жизнь здесь. 40 лет – это куда больше моих 18-ти, проведенных за учебой.
Я стал частью этого места.

Дверь, которая могла бы вернуть меня назад в комнату с отстающими обоями, пропала.
Теперь есть только дверь в мой новый мир. Дверь к Ней.
Вот, сейчас допишу это предложение и пойду.

Не знаю, для чего я пишу все это.
Мне все это давно не нужно, но просто так стирать записи жалко.
Посылаю их тебе, Марин.

!!!! Не ищите меня, хорошо?

И не пытайтесь идти за мной.
Она сказала, никто больше не сможет последовать этим путем.
Моя алая комната закрыта от чужих глаз – дверь, которая вела сюда, через старый фолиант и каплю крови, уже захлопнулась.

Я счастлив.
Наконец.

Автор Oriella

Не ступай на зазоры между плиткой. Никогда. Да что я говорю — ты и сама уже знаешь. Шорох за спиной... а нет, просто показалось. Ведь показалось же? Они не любят ненормальных. Не любят людей, которые, прежде чем взять ключи с полки, пятнадцать раз постучат об нее колечком. Не любят, когда свет окончательно включается только с четвертого раза. А еще они просто терпеть не могут полудвижения. Когда ты начинаешь оборачиваться — а потом бац, и передумала. Да, четыре раза подряд, на одном и том же месте. Это сводит этих существ с их потустороннего ума. А еще можешь попробовать разговаривать с пустотой. У них ведь нет глаз — лишь какие-то рудиментарные остатки, глазницы без глаза как такового. Обмани их, дай понять, что не одна — и, может, они от тебя отстанут. Ну, или хотя бы не будут донимать так часто.

Ты узнаешь о них внезапно. Вот ты зашла в лифт на первом этаже одна, а приехали вы на твой восьмой уже довольно милой компанией, хотя пока ты все еще думаешь, что ты одна. А потом в замке поворачивается ключ, ты переступаешь порог, и — та-дам! В твоей квартире появился новый жилец. Ты иногда, очень-очень редко, будешь слышать, как к завыванию ветра за окном будет добавляться какая-то доселе незнакомая нотка, будто бы чье-то дыхание. Но ты ведь не обращаешь внимания на такую чепуху? А иногда с твоего стола будут падать вещи, будто бы их кто-то задел рукой. «Сквозняк», — подумаешь ты. Чего уж там — сквозняку ведь так легко сдуть со стола вазу.

А вот потом придёт страх. Ты просто будешь бояться всего. Особенно темноты. Ты будешь спать, не выключая телевизор, будешь читать и каждые пять минут смотреть поверх книги на дверной проход из коридора. А главное — ты начнешь оглядываться. Хотя я не советовал бы.

И вот однажды ты пригласишь своего любимого человека остаться у тебя на ночь, потому что тебе просто страшно одной. Вы будете слушать эту давящую тишину, иногда окрашиваемую в цвет ужаса вздохом из ниоткуда. Вы будете жаться друг к другу, и на волне адреналина у вас появятся идеи гораздо более интересные, чем подслушивание чудовищ. А после всего вы выйдете курить на балкон. Он обнимет тебя сзади и нежно поцелует за ушком, и тебе уже будет совсем не до непонятных шорохов и вздохов. После вы уснете, обнявшись.

А ночью ты проснешься от звука вибрирующего телефона. Тебе пришло SMS-сообщение.

«Спокойной ночи, малыш. Извини, что не смог приехать, я заболел. Давай в другой раз. Целую».

От него. Да-да. От того человека, который лежит возле тебя. А кто же тогда это?..

Ты выбежишь из квартиры в том, что успеешь, не глядя, схватить с вешалки. Будешь бежать по улице, захлебываясь от страха и рыданий. Мама напоит тебя горячим чаем, успокоит, и ты почти поверишь, что это был просто кошмар. А потом будут многочисленные походы по невропатологам и гипнотизерам, по психиатрам с аминазинами-клоназепамами и бабкам с корнями каких-то-там-трав...

Пройдут годы. Ты станешь обычной, просто со своими личными сортами тараканов в голове. Но однажды ночью ты вспомнишь момент, который так старательно пыталась забыть. Момент, когда вы стояли на балконе, и ты увидела в отражении на стекле его глаза — вернее, их отсутствие. Тогда ты подумала, что тебе просто показалось. Выходит, нет...

И ты начнешь мстить. Ты будешь делать то, чего эти твари так панически боятся. Ты будешь брать ключи с пятнадцатого раза. Ты будешь включать свет с четвертого. Ты не будешь наступать на зазоры между плиткой.

И они еще пожалеют.

Погожее апрельское утро. В кирпичной кладке длинного двухэтажного здания зеленеет мох. Казённая вывеска «Детский Сад №136» не то чтобы грязна, но как-то особенно, по-весеннему немыта. Чёрная слякоть и белое солнце. Воробьиный щебет раздирает воздух. Еще не так тепло, чтобы ходить без пальто, но уже достаточно тепло, чтобы ходить без шапки — если ты взрослый. Поэтому мама и папа без шапок.

— Мама, я тоже хочу без шапки! — хнычет маленький Игнат.

— Нельзя, мой цветочек. Ещё очень холодный ветер.

— Папа! — не теряет надежды Игнат. — Скажи маме, что ветер не холодный!

— Холодный, дружок, холодный.

Ну и пусть. Пусть себе запрещают сколько хотят. Зато после завтрака, когда мама с папой не смогут видеть его со своих работ, он снимет шапку во время дневной прогулки. Валентина Аркадьевна посмотрит на него издалека поверх своей книжки и крикнет: «Соловкин, надень шапку!..». Крикнет — и всё. И больше не вспомнит. И до самого-самого обеда он будет, как взрослый, наслаждаться этим прекрасным прохладным ветром. А ещё возьмёт и попьёт в туалете воды из-под крана. Холодной! Только немного, глоточек, — не то заболеет на самом деле.

Детсадовский вестибюль: толстая кадка с пальмою, кабинет заведующей, доска почёта и бряканье кастрюль, доносящееся по коридору с кухни. Папа, как всегда, подождёт маму на улице.

— Валентина Аркадьевна, доброе утро... Извините, мы сегодня немного задержались...

— Ничего страшного. Но мы уже завтракаем. Здравствуй, Игнат. Раздевайся и проходи за свой стол.

— Да-да, мы сейчас... Подними головку, Игнаш, я шапочку тебе развяжу... Так... Держи сандалики и давай сюда сапожки.... Всё, молодец. Поцелуй маму. Скоро. Очень скоро, да. Вечером, после работы.

На завтрак варёное яичко и рисовая каша. Это, конечно, не так здорово, как солянка с сосиской, и уж совсем не так здорово как макароны с котлетой, но это куда лучше, чем безвкусное пюре с куском ржавой селёдки. На третье — чай.

— Соловкин, а съешь у меня яичко? — просит Люда Конобеева, симпатичная девочка с соломенной чёлкой и светло-карими глазами. Люда с Игнатом соседи не только по столику, но и по тихому часу: их раскладушки стоят рядом.

— Давай, — не слишком охотно, но всё же соглашается Игнат; яички он не любит, своё-то еле одолел, но отказывать Люде нельзя. Люду все любят, она красивая, хорошая, и с ней так здорово шептаться во время тихого часа. — Давай, съем.

Игнат подвигает к себе Людино блюдце с уже очищенным яйцом, берёт яйцо в руку и... роняет его на стол в брезгливом испуге: ему вдруг явственно кажется, что не яйцо сжимают его пальцы, а маленькую человеческую головку — скользкую, лысую, бледную. А самое удивительное и противное в том, что головка эта не чья-нибудь, а Марата М., странного нелюдимого мальчика, не так давно поступившего к ним в группу. Закрытые, широко посаженные глаза, низкий лоб, выпяченные губы... Нет сомнений, что это именно он.

— Чего кидаешь?! — обиженно кричит Люда, едва поймав покатившееся со стола яйцо. — Не хочешь — не ешь, дурак.

— Я не кидаю... — оправдывается Игнат. — Просто я Маратку испугался...

— Какого ещё Маратку?! — негодует Люда. — Маратка тебя не трогает, Маратка вон где!

Игнат и сам знает, где Маратка. Вон он, рядом с окном, сидит ко всем спиной, один за своим столом, за который почему-то больше никого не сажают. Наверное, это потому что у Маратки такой отвратительный затылок... Да, он там, сидит и никого не трогает... А может, это вовсе и не его была голова? Странно, но Игнат почему-то уже совершенно не помнит, как выглядела эта маленькая голова, хоть и видел её вот только что. Это, наверное, потому (ещё более странно), что он даже не помнит, как выглядит голова большого, настоящего Маратки, если смотреть на неё спереди. Это нехорошо, Игнат так не любит. Нужно немедленно пойти и посмотреть.

— Соловкин, ты чего встал? — строго интересуется Валентина Аркадьевна.

— Я сейчас... — уклончиво отвечает Игнат, вылезая из-за стола и направляясь в сторону Маратки; не объяснять же ей, в самом деле.

— Соловкин, ты куда?! — громко спрашивает воспитательница; в голосе её чувствуется изрядное волнение.

— Я сейчас... я только до Маратки дойду, и обратно, — уверяет её мальчик.

— Сейчас же вернись! — Игнат слышит за своей спиной быстрый цокот приближающихся каблуков. Валентина Аркадьевна больно хватает его за руку, тащит назад за стол, что-то гневно кричит.

Обидно. Некоторое время Игнат размазывает кулачком по лицу слёзы под сочувственные Людины взгляды, потом хватает лежащее перед девочкой яйцо и ожесточенно, давясь, съедает; яйцо как яйцо — и чего это он вдруг?

После завтрака — рисование. Сегодня будет рисунок на тему «мой дом». Обязательно должно быть солнышко, травка, дерево, птички, ну и сам, собственно, дом. На альбомном листе, прикрепленном кнопками к стенду, Валентина Аркадьевна показывает, как надо. Срисовывая картинку, Игнат следит одним глазом за Мараткой; желание заглянуть Маратке в лицо не оставляет его. Но тот по-прежнему сидит спиною ко всем и отдельно от всех; интересно — он вообще там рисует что-нибудь или нет?..

— Вот, Светочка, вот молодец! — закончив создавать образец, Валентина Аркадьевна ходит меж столиков и следит за процессом, раздавая при этом похвалы и советы. — Посмотрите, как хорошо Светочка дерево нарисовала. Не поленилась, всё как положено раскрасила: ствол и веточки — коричневые, листочки — зелёные... А вот у Мишеньки тоже очень неплохой рисунок. У Мишеньки, ребята, получилось самое круглое солнышко... посмотрите все какое у Миши солнышко!.. Валера, а что это у тебя такое?.. Нет, вот это. Забор?.. Для забора, мне кажется, несколько высоковато... Ну, старайся, старайся... Мариночка, лапочка, зачем же ты травку-то в желтый цвет... Давай мы знаешь что?.. Давай мы её сверху синим покрасим. И получится зелёный. Желтый и синий цвета дают вместе зеленый... вот таак... Ну, а здесь у нас что?.. Неплохо, Анечка, очень неплохо... И ты, Степан, молодец...

Валентина Аркадьевна неожиданно замолкает. Игнат поднимает глаза и видит её, стоящую возле Маратки. Глаза у неё вытаращены, губы поджаты. Руки совершают в воздухе хаотичные мелкие всплески, а колени, кажется, слегка дрожат. Так проходит около минуты. Валентина Аркадьевна приходит в себя, выхватывает у Маратки рисунок и быстрым шагом несёт его вон из зала. Как ни быстр, однако, её шаг, Игнат успевает хорошо разглядеть, что именно нарисовано на листе бумаги.

Как и положено, сам, собственно, дом. Однако, нет ни солнышка, ни дерева, ни травки. Вместо всего этого перед домом стоит лавочка, а на лавочке — длинная такая коробка. В коробке с закрытыми глазами лежит человек. И всё это одним, чёрным цветом.

Валентина Аркадьевна меж тем где-то в коридоре кричит:

— Избавьте меня от этого, наконец, прошу вас!

— Возьмите себя в руки, — урезонивает её Наталья Петровна, заведующая.

— Поймите, я не хочу нести ответственности!

— Да успокойтесь вы...

Через некоторое время Валентина Аркадьевна возвращается — бледная, спокойная и туго заведённая, как пружина будильника.

— Так. Все на прогулку. Откладываем в сторону свои рисуночки, аккуратненько, стараясь ничего не пролить, вылезаем из-за столов и идём в раздевалку.

На улице практически лето: синее небо, набухшие почки, талые ручейки и — вожделенный ветер. Сняв с себя шапку, Игнат бегает с растопыренными руками вокруг восхищённой Люды, изображает самолёт. Петя вместе с Иринкой в очередной раз завели семью. «Вот здесь у нас будет умывальник, а вот здесь холодильник», — доносится Иринкин голос из-за большого железного ящика с садовым инвентарём, что стоит в углу веранды; квартира сегодня там. Супруги, конечно же, не возражали бы против уютного деревянного домика в центре игровой площадки, но домик, к сожалению занят: Игорь, Серёжа и Олег устроили в нём полевой штаб времён Великой Отечественной. Рядом с домиком стоит краснозвёздая по бокам ракета, в которой Оля, Саша и Дима производят полёт на Марс. «Хватит, ты один раз был командиром!» — пискляво кричит Оля, из чего можно сделать вывод, что космонавты уже возвращаются на Землю. Марина со Светой, как всегда, о чём-то шепчутся и хихикают. Степан с Алёшей как всегда не поделят игрушку. Валентина Аркадьевна читает книгу, сидя на лавочке под крышей веранды.

Но где же Маратка? Прекратив на время быть самолётом, Игнат останавливается и обводит прогулочную территорию внимательным взглядом: где он? Надо всё-таки посмотреть на него, а то как-то странно... Но Маратки нигде нет.

— Валентина Аркадьевна, а где Маратка? — спрашивает Игнат воспитательницу.

— Откуда я знаю, оставь меня в покое! — неожиданно зло отвечает Валентина Аркадьевна, не отвлекаясь от книги.

— Он в старой песочнице! — сообщает пробегающий мимо Антон.

Старая песочница находится в дальнем глухом углу садика рядом с горами отслужившего уличного инвентаря: пришедшие в негодность качели, поломанные скамейки, выдранные с корнем навесы-грибки и прочий хлам. Когда-то здесь была территория для прогулок, когда-то в этой песочнице играли дети... только это было очень давно. Наверное, мама и папа Игната играли в этой песочнице — вот как давно; разве ж кому-нибудь придёт теперь в голову сидеть в полуразвалившемся деревянном корыте, в котором мусора больше чем песка?.. Разве что такому странному мальчику, как Маратка.

Незаметно для Валентины Аркадьевны Игнат отбивается от группы и бежит к старой песочнице. Маратка действительно там, издалека видна его куртка. Только... почему он лежит ничком? Совсем, что ли, дурак?.. Да, Игнат тоже любит делать то, что нельзя, но ведь не до такой же степени, чтобы валяться в грязи, уткнувшись лицом в песок!

Игнат подбегает к песочнице и с ужасом видит, что Маратка не просто лежит ничком в песке — он наполовину зарыт в нём. Наружу торчат каблуки ботинок, целиком спина, отдельные фрагменты рук и ног; лица не видно — лишь затылок и верхняя часть ушей. Мамочки, как же он дышит-то?.. Эй, ты чего?..

Игнат склоняется над Мараткой и хлопает его по спине; такое ощущение, что он хлопает большой холодный камень. Что-то здесь не так... Что-то здесь очень и очень не так. Об этом нужно срочно рассказать.

— Валентина Аркадьевна! Валентина Аркадьевна! — примчавшись на веранду, Игнат возбужденно дергает воспитательницу за рукав. — Там Маратка! В старой песочнице! Он весь под песком!

— Так надо, — каким-то странным, деревянным голосом отвечает Валентина Аркадьевна.

— Ему там плохо, у него совсем нет лица, оно всё под песком! И сам он весь под песком, только одни ботинки остались! Пойдёмте скорее, ему там плохо!

— Ему там хорошо, — прежним деревянным голосом произносит Валентина Аркадьевна. — Успокойся, Соловкин, и ступай играть вместе со всеми. Если ты ещё раз отлучишься без спросу, я тебя накажу.

Ну что ж... взрослым виднее. Значит, ничего особенного во всём этом нет, и зря он испугался.

За обедом Игнат ужасно рассеян; то и дело он оглядывается через плечо на столик у окна, но столик пуст: Маратки почему-то всё нет и нет. Что ж он, так и лежит до сих пор в песочнице?.. А кушать?..

— Соловкин! Куда ты всё время смотришь?! — раздражённо говорит Люда. — Я тебя уже три раза спросила, а ты всё куда-то смотришь!

— А, да. Нет, никуда. Никуда не смотрю. А чего ты спросила?

— Я говорю: хочешь, поменяемся? Я тебе котлету, а ты мне компот.

— На... — Игнат подвигает в сторону Люды свой стакан и снова оглядывается через плечо.

После обеда приходит время тихого часа. Нянечки расставляют и стелят раскладушки, дети послушно ложатся. «И никаких разговоров, всем спать!» — приказывает Валентина Аркадьевна и выходит из зала. Выждав минут десять, Игнат поворачивается к Люде и шёпотом начинает уговаривать её показать глупости. По прошествии ещё получаса, когда Люда уже почти соглашается, вдруг открывается дверь в коридор, и в зал заходит кто-то из взрослых. Притворившись спящим, Игнат ругается про себя всеми плохими словами, которые знает. Шаги приближаются и затихают возле Людиной раскладушки.

— Конобеева, — стараясь не разбудить никого лишнего, громко шипит Валентина Аркадьевна, — возьми свои вещи и переляг на другое место. Вон туда.

С минуту Люда сопит, собирая в охапку одежду, затем воспитательница вместе с девочкой удаляются. Игнат приоткрывает левый глаз, обескураживается видом пустой постели и, недолго поскучав, засыпает.

Сквозь сон он слышит тихие голоса. Один голос, кажется, тёти Нины, а другой вроде бы бабы Лены, обе они нянечки.

— Ну чего, куда? Сюда его, что ли?

— Ну да, сказали сюда.

— Что, прям сюда?

— Ну да.

— Ох, господи, креста на них нет...

Наступает продолжительная возня, затем — тишина.

Минут за десять до конца тихого часа Игнат просыпается. Пока он спал, Люда, оказывается, вернулась на своё место и теперь преспокойно дрыхнет. Будить и приставать к ней с просьбами, конечно, уже поздно, но ещё есть время как-нибудь подшутить над спящей. Например, пощекотать ей пятки. А ещё лучше дёрнуть за косичку — несильно, чтоб не обиделась. Вот только косичек её не видать, Людка зачем-то накрылась одеялом с головой... странно, зачем? Она никогда раньше так не спала — закрывшись одеялом с головой... Зачем?

Игнат привстаёт со своей раскладушки, берётся за Людино одеяло и осторожно тянет его на себя. Одеяло потихоньку сползает, и... к своему ужасу, вместо Людиных кос Игнат видит перед собой стриженый Мараткин затылок, покрытый отвратительными язвами, чёрными и засохшими. Вдобавок из-под одеяла пахнет чем-то очень неприятным. Однажды мама Игната оставила размораживаться холодильник и забыла в нём кусок сырого мяса; уехали на дачу, приехали через неделю, — запах был примерно такой же.

— Ну вот чего ты лезешь куда не надо?! — неожиданно возникшая откуда-то баба Лена оттаскивает Игната за майку в сторону и поспешно прячет Мараткин затылок, снова натягивая на него одеяло.

Тихий час закончен, ребятишки один за другим одеваются, моют руки и начинают полдничать. Все раскладушки убраны, кроме одной, что так и стоит посреди зала. За столами царит небывалое молчание.

— Валентина Аркадьевна, а почему Маратка до сих пор спит? — нарушает наконец тишину Света Н.

— Нипочему, так просто, — Валентина Аркадьевна очень бледна.

— Но ведь уже...

— Кушай, Светочка, не отвлекайся... Елена Тимофеевна!.. Подойдите сюда, пожалуйста.

Из коридора на зов воспитательницы является баба Лена.

— Елена Тимофеевна, мне кажется, лучше отнести эту раскладушку в холл. Ну или куда-нибудь. Я имею в виду подальше от детей.

Рядом с большим общим залом за арочным проёмом в стене имеется чуть меньшее по площади помещение не совсем понятного назначения — холл. В холле всегда зашторены окна, там стоит пара кресел и телевизор, а на стене висит вымпел с Лениным — и больше ничего. Свет в холле практически никогда не зажигают, вот и теперь времени почти пять, на улице уже сумерки, в зале горят люстры, а в холле темно; если поставить туда раскладушку, то и видно её никому не будет... Баба Лена кличет на помощь другую нянечку, тётю Нину, и вдвоём, не без труда, они перетаскивают раскладушку вместе с Мараткой из зала в холл.

После полдника за детьми начинают приходить родители. Самыми первыми приходят родители Риты Л. — высокая красивая мама и папа-военный. Счастливая Рита машет всем ручкой. Вскоре после Риты забирают и Костика Н., а потом и Славу П., и Серёжу С., и многих других. К семи часам в группе остаётся четыре ребёнка: Игнат, Люда, мальчик Антон и Маратка. Родители за ними почему-то не идут.

В семь пятнадцать говорит «до свидания» и уходит тётя Нина. Валентина Аркадьевна всё больше и больше бледнеет, ей тоже хочется уйти домой, и к половине восьмого она срывается в крик:

— Где ваши родители?? Игнат! Люда! Антон! Где ваши родители, я спрашиваю?! Я не хочу за вас отвечать!

Волнение воспитательницы передаётся детям, они вот-вот заплачут; откуда им знать, где их родители? Валентина Аркадьевна с трудом берёт себя в руки и пытается улыбнуться:

— Ну-ну, всё хорошо... Давайте во что-нибудь поиграем. Давайте водить хоровод. Все берёмся за руки и начинаем. Карава-а-ай, карава-а-ай, кого хочешь выби...

Осекшись, Валентина Аркадьевна замирает на месте, смотрит в сторону холла огромными глазами и кричит не своим голосом:

— Лена Тимофейна-а! Сюда!!!

Игнат оборачивается и видит, что Маратка, встав со своей раскладушки, медленно выходит из холла. Движения его неуклюжи, руки вытянуты вперёд, ноги почти не гнутся в коленях.

— На голову ему что-нибудь, Лентимофейна! На голову! — кричит Валентина Аркадьевна, пятясь назад и таща за собой трёх детей.

Зажмурившись, баба Лена торопливо заходит к Маратке за спину, стаскивает у себя с головы косынку и дрожащими руками завязывает ею Маратке глаза. Крестясь, быстро отходит в сторону.

С белой повязкой поперек белого лица Маратка продолжает свой странный, бесцельный путь. Глядя на него, Люда кривеет личиком, вцепляется в подол Валентины Аркадьевны и разражается рёвом. Секунду спустя ей уже вторит Игнат, готов присоединиться и Антон.

— А ну-ка!.. А ну-ка, не плачем!.. — героически пытается взять ситуацию под контроль Валентина Аркадьевна. — Марат просто хочет поиграть с нами в жмурки, да, Марат?.. Сейчас Марат будет нас ловить, а мы будем от него убегать, все вместе. Слышали? Только все вместе! Игнат, Люда, Антон! От меня ни на шаг, вам ясно?..

Воспитательница и трое детишек пятятся мелкими шажками в угол зала, стараясь не попасться Маратке в руки. Ему, впрочем, кажется, все равно, он с ними не играет; он продолжает медленно идти по прямой, ничего не видя перед собой и ни на что не реагируя. Под окном возле батареи вздрагивает на полу баба Лена; рот её открывается и закрывается как у рыбы, а пальцы теребят воздух.

— Валентинаркадьна, что это баба Лена де-е-елает? — растягивая сквозь плач слова, спрашивает Люда.

— Умирает, — треснувшим голосом говорит правду Валентина Аркадьевна.

Маратка тем временем проходит через весь зал и упирается лбом в стену. Царапая обои и шаркая на месте ногами, он пытается идти дальше. В коридоре раздаётся звонок — за кем-то пришли.

— Чтоб даже не шелохнулись! — приказывает Валентина Аркадьевна и бежит открывать дверь.

В зал входит Людин папа. Косясь на Маратку, поднимает дочь на руки, осыпает поцелуями, несёт к выходу. У двери оглядывается и зовёт Антона:

— Антоша, пошли с нами!

Повернувшись к Валентине Аркадьевне, объясняет:

— Соседи по лестничной клетке, могу захватить.

В коридоре щёлкает замок, Валентина Аркадьевна и Игнат остаются одни. Возле стены продолжает шевелиться Маратка.

— Игнат, послушай меня очень внимательно, — говорит воспитательница отрывистым голосом, крепко взяв мальчика за руку. — Ты слушаешь меня?

— Да, Валентина Аркадьевна.

— Когда в следующий раз позвонят в дверь, ты побежишь и спрячешься в туалете, в самой дальней кабинке. Если это будут твои мама с папой, то я приду и скажу тебе... Если нет, то ты... то ты... так и будешь там сидеть. Ты понял?..

— Вы плачете, Валентина Аркадьевна?..

— Нет, это так, просто... Ты понял, что нужно делать, когда позвонят в дверь?..

— Да.

Через десять минут раздается звонок. Игнат бежит сломя голову в туалет и прячется в дальней кабинке. Не помешало бы закрыться на щеколду, как дома, но в туалете детского садика нет щеколд... Затаив дыхание, мальчик напряженно прислушивается. Далёкий звук отпираемого замка, чуть слышный скрип двери, секундная тишина и кричащие возгласы Валентины Аркадьевны:

— А вот и бабушка, наконец, за Маратом пришла! Марат у нас последний остался, всех забрали! За Маратом ба... бу...

Голос её неожиданно глохнет. Слышится слабый и глухой стук, как будто на пол уронили мешок с мукой. В туалете вдруг почему-то гаснет свет. Кажется, что не только в туалете, но и во всём здании уж слишком темно. В кромешной мгле Игнат начинает беззвучно плакать. Он знает, что ему нужно вести себя очень тихо, чтоб не услышала бабушка Маратки...

Проходит время. Игнат понимает, что нужно успокоиться и попытаться выбраться. Сначала выйти на цыпочках из туалета. Пользуясь темнотой, проскользнуть незамеченным в коридор. Оттуда на улицу. На улице светло. Там люди, там не страшно.

Он открывает дверь кабинки и липко цепенеет, хватаясь рукою за вдруг заломившую грудь. Перед ним стоит огромного роста старуха с серым длинным лицом. На руках у неё Маратка. По мере того, как мёртвый ребёнок медленно поворачивается, Игнат столь же медленно оседает на пол. Жизнь — странная штука. Оказывается, он больше не мальчик. Он взрослый мужчина, чьё больное сердце не вынесло кошмарного сна.

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит ненормативную лексику и жаргонизмы. Вы предупреждены.

------

Пробка была основательной, беспросветной, многочасовой и многокилометровой.

— По ходу дела, встряли, — закуривая, произнес водила, заглушил мотор и повернулся ко мне. — Сильно торопишься?

Я неопределенно пожал плечами.

— Это правильно, — как-то по-своему истолковал мой жест таксист. — Пробка — дело такое, нервничай, не нервничай, быстрее не будет. Только дров наломаешь. Так что лучше расслабиться и поговорить о чем ни то.

Похоже, это был тот тип бомбил, которые с удовольствием готовы трепаться часами, лишь бы были свободные уши. Впрочем, в сложившейся ситуации это не слишком уж и раздражало. По крайней мере, пока.

— Так кем, ты говоришь, работаешь? — спросил он, хотя я ничего такого не говорил.

— Ну... можно сказать, что писателем, — совершенно не подумав, ляпнул я в ответ. Люблю, знаете ли, вешать лапшу малознакомым людям.

— Ишь ты! Никогда еще людей искусства не возил, — тон у таксиста был такой, что я, профессиональный врун, смутился, почувствовав себя самозванцем. — А про что пишешь? Детективы, романы или как?

— Ну, — замялся я, — Все понемножку... Народное творчество, триллер... — кто меня за язык тянул? Хорошо хоть краснеть не умею.

— О, триллер! — еще больше оживился водила. — Слушай, я тут тебе могу парочку интересных историй подкинуть, если хочешь. Совершенно бесплатно, — и, не дожидаясь моего согласия, начал рассказывать.

* * *

Я ж, когда еще СССР не развалили, тоже таксистом работал. У меня стаж — ого-го. Так вот, работал у нас в пятом таксопарке водила один. Имя у него было еще старое такое. Редкое. Харитон. Сейчас разве что в глухих деревнях такое найти можно. Ну, его мужики быстро в Баритон переделали. А потом сократили до Барри. Типа Алибасов. Ну да он не обижался. У нас в таксопарке каких только кликух не было.

А когда этот мудило Горбач затеял свою долбаную перестройку, у нас каждый стал крутиться, как мог. А у таксаря-то выбор невелик. Кто посмелее — водярой да блядями занялись. Или еще какой нелегалкой. А кто в это соваться не захотел, просто бомбил мимо кассы сверхурочку.

И вот как-то раз Барри вот так бомбил потихоньку ночью. Подобрал одного мужичка. Тот ему называет адрес — Скуратовская площадь. Барри глазками похлопал и подвис. Города-то всего не знает. К тому времени таксорил чуть больше года.

— А дорогу, — говорит, — знаешь?

— Само собой, — отвечает мужичок, — тут недалеко.

Поехали и, как это часто бывает, когда бестолковый пассажир начинает дорогу указывать, заехали черт знает куда. Барри быстро потерял какие-либо ориентиры. Еще туман, не видно ни черта. Жилых домов нет, промзона какая-то, склады да заборы. Кое-как к реке выехали. Тут пассажир оживился.

— Да вот же, — кричит, — мост! А за мостом по аллее аккурат до площади всего два квартала.

Ну, добрались, пассажир расплатился и еще за блуждания сверху накинул так неслабо. Барри развернулся — и обратно. К знакомым местам выбираться. А у любого таксиста, да и вообще у хорошего водилы, если он в незнакомое место попадает, всегда привычка такая есть — приметить как можно больше всяких ориентиров, чтобы, оказавшись во второй раз в этом месте, не тыкаться. Так и Баритон ехал и выглядывал другие повороты, светофоры, стоянки, магазины и прочие ориентиры. Да только ничего толком не выглядел. Время позднее, освещение дрянь. Окна все темные, магазины, если и есть, то все закрыты. Тогда еще круглосуточных-то не было. Народу на улицах нет. Машин тоже. Только на выезде на мост приметил название улицы «Новопогостовый бульвар». Покоробило это Барри, да он особого значения тому не придал. И не такие названия улиц встречал.

Выбрался он в знакомые места тогда быстро. Да и забыл бы все это дело, если бы спустя неделю не попал в те же края. Отвозил одного инженерика куда-то на завод, а потом поехал вдоль реки и оказался на знакомой набережной. Только так и не смог найти того моста, сколько ни обшаривал набережную. Вроде бы все то же. Все ориентиры с того раза на месте. Выезд к реке, старая автобусная остановка, штабели ржавых железяк. А вот моста словно и не было.

Вернулся тогда в парк и сразу к подробной карте города, что у диспетчеров на стене. И что ты думаешь — нету! Не только моста. Бульвара Новопогостового нету. Ни бульвара, ни площади и в помине нет. Барику бы насторожиться, да он все на усталость списал. И недосып. Решил, что ему все это пригрезилось.

А потом месяца через два опять же на ночной шабашке подобрал он подвыпившую пару, так эти тупо кататься по городу решили. Куда глаза глядят. Пару раз заезжали в тихие уголки и выгоняли Барри минут на двадцать покурить. Ну понятно, да?

И вот они после очередного такого перекура ехали по краю парка. Темень непроглядная. С одной стороны бетонная стена, что парковую насыпь держит, с другой парапет, за ним река. И тут девка орет: «Сворачиваем в туннель, туда хочу!.» Харитон глядит — точно туннель, в бетонной стене-то. Освещен тускло, но видно — не глухой. Разметка есть, знак, все дела. Нырнули туда. Туннель хитрый загиб по кругу и вниз сделал, а потом вывел их наверх в какой-то район. Пассажиры развеселились, аж слюни от восторга пускают. Барри глянул на табличку на углу — мать моя! «Скуратовская площадь».

А пассажир, который парень, говорит:

— Здесь тормози, шеф, мы сойдем.

Барри как-то не по себе стало.

— Вас подождать? — спрашивает.

— Не! — говорят, — не надо. Мы дальше пешком погуляем.

И хихикают, как придурошные.

Ну, Барик плечами пожал да и решил давешний мост проверить. Нашел поворот на Новопогостовый бульвар проехал до конца и к мосту выехал. Остановился, хотел было выйти да поближе посмотреть, что это за фокус такой, даже за ручку двери взялся. Да в последний момент вдруг понял, что очень уж ему не хочется в этом районе из машины выходить. Аж передернуло всего. Нажал на газ, да и переехал через мост.

Вот тут уже и остановился, и вышел спокойно, и осмотрел мост как следует. Набережная как набережная, река как река, мост как мост. Все на месте, нигде никаких хитрых механизмов нет. А потом огляделся и обомлел. Мост с рекой да с районом за ним были, как и в прошлый раз. А вот этот-то берег совсем иной был. Не было тут ни остановки автобусной, ни штабелей, ни заборов заводских, ни самой промзоны не было. Один здоровенный пустырь в обе стороны. А через него посередке дорога от моста в темноту тянется. Обычная асфальтовая двухполоска. И больше ничего. Прямо наваждение какое-то!

Ладно, поехал по дороге. Раз дорога есть, значит куда-то ведет. Глядь, а пустырь постепенно в свалку переходит. Огромную такую. Не иначе как основная городская. А за ней уж и шоссе светится. А там и край города угадывается. Выходит, Барик выехал на противоположную окраину города. А этого быть никак не может. У него и бензина в баке на такой крюк не хватило бы. Чертовщина, да и только!

А потом еще пару раз он так в этот странный район заезжал. И каждый раз хрен знает, где оказывался.

Всем он про эту петрушку рассказывать не стал. А пошел к Филимонычу. А Филимоныч-то самый что ни на есть ветеран в нашем таксистком деле. Ходят слухи, что он еще извозчиком начинал. На коляске с лошадью. Правда или нет, но уж если кто что и мог знать, так это он.

Так вот, пришел Барик к Филимонычу, проставился как положено и все как есть рассказал. Филимоныч головой покачал и говорит:

— Ох и повезло тебе, милок. Видать, в рубашке родился. Ты ж в Мертвом районе побывал.

Харитон наш опешил. Спрашивает:

— Что это за район такой?

— Да в каждом городе, где большие злодеяния случаются, что-то подобное заводится. Поначалу комнатка или подвальчик какой в доме, где и подвала-то отродясь не бывало. Слыхал, небось, про такое? Откуда ни возьмись, дверка появляется в стенке. Заходит какой человек в эту дверку, да и пропадает навеки. И дверь вместе с ним. А потом она в другом месте проклевывается. А после комнатки, глядишь, и домик блуждающий в городе заводится. С таким же диагнозом. А чем больше город, тем и злодейств больше. И аппетит у этой напасти, значит, растет. Сначала домик, потом улочка. А там уж и квартал. А уж тот и в район перерасти может. У нас в городе этот район-призрак давненько уже. Лет сто, а то и двести. То появляется, то исчезает.

— Но зачем?

— Как зачем? Экий ты несмышленый! Город растет, и район растет. У него новые дома появляются. Новая жилплощадь. Жильцы ему новые нужны, чтобы квартирки не пустовали. Вот он живые души к себе и заманивает. И то, что тебе удалось там побывать и не один раз, да еще и выбраться живым сумел — большущее везение. Я бы на твоем месте в церкви свечку Богу поставил за такую удачу. Метровую свечку толщиной с ногу. И больше ни при каких обстоятельствах, ни за какие деньги не ездил бы по незнакомым адресам.

Барик решил так и поступить. Зарекся по ночам ездить абы куда, пока не убедится, что этот адрес в живом районе. А в то время навигаторов-то не было. Услышал незнакомое название — доставай карту и шелести, пока не найдешь. А с таким занудством не всякий пассажир согласится. Так что в финансовом плане у Барика дела пошли не ахти. И, как назло, посыпались ему на голову проблемы одна другой дороже. То в ДТП его виноватым назначили, то местные братки невзлюбили, то, пока колесо на морозе менял, правую руку всерьез повредил. В общем, одно за одним. И везде деньга нужна. И немалая.

Ото всех этих геморроев начал у Барика характер портиться. Ни о чем другом, кроме сшибания деньги, думать не мог. И постепенно дошел он до тех темных делишек, от которых раньше шарахался, как черт от ладана. Бухло да девки быстро мелочью стали. Поговаривали, в глухой криминал Барик ударился — оружие, наркоту, даже трупы куда надо возил. За руку, само собой, его никто не ловил, но мужики-то попусту трепать не будут.

Раньше он веселым был, побалагурить с народом любил, тяпнуть после смены с коллегами мог запросто. А тут нелюдимый стал, злобный. Скурвился, в общем. И как-то незаметно Барри стали Харей называть.

Нам-то всем, по большому счету, по барабану. Скурвился — и скурвился. Лишь бы другим жить не мешал. Невелика потеря. Нам с ним детей не крестить. Да только, когда по городу малолетних девчушек в канавах изнасилованных да зверски убитых находить стали, Федор, один из наших, принципиальный мужик был, здоровый такой, подошел к Харе и прямо в лицо высказал. Мол, если узнаю, что ты каким-то боком к девочкам этим причастен — молись. А через пару дней Федор разбился насмерть. Рулевая отказала. Опять же, никаких явных улик не было, да только поняли все, что это Хариных рук дело.

Ясное дело, все отвернулись от этого упыря. А ему будто этого и нужно было. Ковырялся со своей гнусью у нас под боком и в ус не дул. Начальство на все его деяния глаза закрывало. Не иначе, он их подкармливал. Или сам, или его дружки-душегубы.

И вот как-то вечером поступил на пульт вызов. От отправной точки до вокзала. Ближайшим оказался Харя. Тот принял, подъезжает. Стоит на обочине тип. Фонари не горят, ни хрена не видно. Темный силуэт и все. Садится назад. А у Хари, как назло, лампочка в салоне сдохла. Ну, сел этот черный. И сидит. Молчит, будто воды в рот набрал.

Харя ему:

— Ну что, уважаемый? На вокзал едем?

А тот ему:

— Прямо пока езжай.

Харя проехал малость и снова:

— Ты хоть конкретней скажи, чтобы не петлять.

А тот ему отвечает:

— На Новопогостовый бульвар поехали.

Харя аж на месте подскочил. По тормозам вдарил и заявляет:

— А вот хрен тебе, дядя, на всю морду лица! Не поеду. Ищи себе другого водилу.

Пассажир так хмыкнул в темноте и говорит:

— Да нет. Зачем нам другой? Мы уже тебя нашли, и ты нам подходишь. Так что хочешь ты того или нет, но придется тебе и дальше перевозчиком работать.

— Кому это я там подхожу? И ты-то сам что за хрен с бугра?

— Подходишь ты... ну скажем так, районной управе. Сам понимаешь, какого района. А я в некотором роде представитель администрации и, в частности по отношению к тебе, твой непосредственный наниматель. Давай-давай, шевели мозгами, делай выводы. Пора уже перестать ходить вокруг да около и начать называть вещи своими именами. Наш район растет, и ему нужны новые жильцы. А значит, нужен тот, кто будет их доставлять. Филимоныч твой все правильно тебе объяснил, да только не до конца. Никого и никогда район не отпускал. И если ты смог выехать оттуда, то душа твоя все равно там осталась.

— Врешь, — зашептал Харя. — Что ж я, не заметил бы такого?

— А ты сам подумай, с чего это ты на принципы свои наплевал? Куда твоя былая совестливость подевалась? Никаким заработком не гнушаешься, в криминал полез. Отчего до денег жадный стал? Только не надо рассказывать про свалившиеся проблемы. Ты их давно разрешил. А вот делишки свои так и не забросил. Откуда такой нездоровый аппетит? Ведь и сам знаешь, что совсем бездушный стал, а признаться себе боишься.

Схватился тут Харя за голову, завыл от ужаса, да поздно уж метаться. А пассажир тем временем продолжает:

— Да ты, дружок, не горюй. Работка-то для тебя привычная. А получать будешь столько, сколько и не мечтал. В конце концов, не ты первый, не ты последний. Стиксу без перевозчика нельзя.

— Погоди, — остолбенел Харя, — так это что же?..

— Именно, — кивнул пассажир. — Ты что же, думал, через обычную реку переезжал? Вижу, книжки-то, какие нужно, читывал? То-то! Так что, соображай, какая честь тебе выпала — переправлять народ из мира живых в мир мертвых. И имя тебе особо менять не придется. Выкинул две дурацкие буковки и все. Был Харитон, стал Харон. А паромщик или таксист — невелика разница. Так что нечего сопли распускать. Приступай к исполнению своих обязанностей. И если хорошо будешь работать, кто знает, может, со временем и сможешь душонку свою назад выторговать...

Сказал так, открыл дверь и вышел. Потом обернулся и добавил:

— Только не пытайся бежать или еще каких глупостей делать. Машина твоя отныне той же печатью отмечена, что и ты сам. Так что далеко от нее тебе не уйти. И на ней из города далеко не уехать.

После чего и сгинул в темноте страшный пассажир. Растаял, будто бы и не было никогда.

А новоиспеченный Харон на следующий же день явился в таксопарк со всеми накопленными сбережениями, выкупил машину и уволился. С тех пор и ездит глухими ночами его черное как смоль такси и подбирает неосторожных пассажиров, чтобы навсегда увезти их в блуждающий мертвый район за рекой Стикс.

* * *

После двух минут молчания я понял, что рассказ закончен, и водила ожидает моих комментариев.

— Прикольно. И все это типа правда? — спросил я.

— Как есть чистая правда.

— Ну и откуда тогда все эти подробности? Кто это все рассказал?

— Так сам Харя и рассказал. Он тогда после всего этого пару раз в ночную смену приезжал, нашим мужикам проставлялся, типа в полном шоколаде нынче. И ненавязчиво пытался найти себе напарника. Да только к тому времени уж наш Филимоныч про Харин расклад всех нас проинформировал. Так что ни одного идиота на место Харона не нашлось. И больше Харя не объявлялся.

— А что за расклады такие?

— Ну, все как есть. И кем он стал. И как не знающим его распознать вовремя.

— И как же?

— В машине у него стекла все, включая лобовое, затемненные, и света никакого нет. Зато передние фары как прожекторы слепят, бьют ярким синим пламенем. С тобой он может обернуться кем угодно, лишь бы в доверие влезть. Деньги всегда вперед берет. Дороги никогда у тебя не спрашивает, а наоборот, старается все больше дворами ехать. Типа, так срезать можно. И всячески отвлекать от дороги будет. А распознать его можно вот как — надо незаметно посмотреть на его руки краем глаза, то есть боковым зрением. И тогда его истинный облик проявится, потому как руки у него уже не человеческие будут, а как черные птичьи лапы. Трехпалые и с загнутыми когтями. Если распознаешь, виду подавать ни в коем случае нельзя. А нужно попросить его остановить под каким-нибудь предлогом. Позвонить там, или сигарет купить, или еще чего. А как остановит, заворачивай за угол и бегом от него через дворы, тротуары да клумбы. Он не погонится. Если, конечно не оглянуться. Ясно?

— Ясно, — усмехнулся я. — Ну ты, однако, и выдал...

— Что, не понравилось? А я еще знаю. Про Адский эвакуатор. Слыхал? Если кто ночью в машине заснет, появляется Адский эвакуатор, цепляет тачку и уволакивает...

— Не, не, не, папаша, не надо!

— Или про гаишника-людоеда...

— Да хорош! Что ты разошелся, в конце-то концов? Прям как вожатый в пионерлагере.

— Ну ладно. Не хочешь, как хочешь. К тому же мы уже приехали. Недаром же говорится, что за приятной беседой и время незаметно летит.

Я расплатился с этим говоруном и, не дожидаясь сдачи, выскочил наружу. Водила жизнерадостно бибикнул и умчался прочь. Облегченно вздохнув, я закурил и только тут сообразил, что этот пройдоха не довез меня до места целый квартал. Я чертыхнулся и пошел вдоль дороги, пытаясь справиться с раздражением.

И только пройдя около километра, я заметил, что что-то вокруг не так. Мой путь не мог проходить ни через какую площадь. Однако ж вот же она передо мной, с каким-то темным памятником посередине. Я оглянулся вокруг и увидел, что по дороге не едет ни одной машины. Все остальное — как везде: жмущиеся к обочине припаркованные автомобили, помаргивающие огоньками сигнализаций, мусор, отвалы грязного снега... Но самого движения на дороге не было. Как не было прохожих на тротуарах. Как не было и огней в окнах домов. Только уличные фонари тускло освещали незнакомую площадь. Страшная догадка полоснула холодом по сердцу, но я только потряс головой.

— Что за бред! — произнес я вслух. — Мне еще паранойи не хватало. Сейчас мы все выясним.

И твердыми шагами направился к памятнику.

Но чем больше приближался памятник, тем меньше оставалось моей уверенности. Потому что во тьме уже начали угадываться черты изваяния. Это был коренастый широкоплечий бородатый мужик с глубоко посаженными глазами. Крепкие жилистые руки он сложил на рукояти воткнутого в землю тяжелого топора.

«Не может быть! — мелькнуло в голове. — Этого не может быть! Это просто совпадение. Вот сейчас я разберу, что там написано, и все разъяснится».

На негнущихся ногах я подошел почти вплотную к постаменту, но никак не решался посмотреть на надпись. Слишком страшно было получить подтверждение своей догадки. Наконец я поднял глаза на пьедестал. И побледневшими от ужасного осознания губами прочел четко выделявшиеся на граните рубленые буквы:

«ВЫДАЮЩИЙСЯ РУССКИЙ ПОЛИТИЧЕСКИЙ ДЕЯТЕЛЬ
ГРИГОРИЙ ЛУКЬЯНОВИЧ СКУРАТОВ-БЕЛЬСКИЙ
БОЛЕЕ ИЗВЕСТНЫЙ КАК
МАЛЮТА СКУРАТОВ»

В мире много необъяснимых на первый взгляд, но неизменно пугающих вещей. Недаром страшные истории, рассказанные ночью у костра или прочитанные в темном комнатном одиночестве, так сильно будоражат воображение, распаляя наш спящий до поры до времени первобытный страх темноты, каждым шорохом в соседней комнате уничтожая нервные окончания и иногда даже оседая на голове белым инеем седины. Когда-то наши далекие предки боялись выйти из безопасного жилища навстречу негостеприимной ночи, помня о клыках саблезубой кошки и глубоком овраге, невидимом ровно до той поры, пока ты не окажешься на его дне. Поэтому темноту с постепенным развитием культуры начали демонизировать, населяя ее беспокойными полтергейстами, злыми умертвиями и ужасными оборотнями.

Прошли тысячелетия, но подсознательный страх этот и богатые, неизменно страшные образы остались с нами благодаря эволюционному механизму наследственности и устным преданиям, передаваемым от отца к сыну. Старые мифы и сказания забывались, чтобы через века снова всплыть из небытия, меняясь и искажаясь, каждый раз обрастая новыми подробностями и неизменно упуская частицу первоначального варианта. С увеличением населения и общего качества жизни разного рода страшилок стало просто до неприличия много. А интернет с его рационализмом, бесчисленными «крипипастами» и «стремными видео» на «YouTube» привил уже не одному поколению иммунитет к любого вида стрессам. Мы уже совсем не боимся гулять ночью по лесу одни, ведь мы вооружены научной теорией и относимся ко всякого рода предрассудкам в лучшем случае с ухмылкой. У нас есть простая и понятная картина мира, в котором совершенно нет места ничему «стремному».

Собственно, выше в общих чертах набросано отношение к вопросу всех достаточно разумных по современным меркам людей, к коим себя причислял и я. Ну нет в нашем замечательном, но ужасно скучном и обыденном мире никаких призраков и леших. Есть только светящийся болотный газ, миражи и древние защитные рефлексы. Именно так думали мы с хорошим моим товарищем Антоном, направляясь на несколько дней на охоту в район Таватуя, что близ города Екатеринбурга. Места там цивильные и известные, заплутать довольно сложно, а коли и угораздит — к вашим (ну, то есть к нашим) услугам GPS и, на худой конец, те же егеря в обнимку с МЧС. Экстрим и реализация древних охотничьих инстинктов без отрыва от благ цивилизации, так сказать.

Прибыв на место и справивши все формальности с егерем дядей Мишей, обладателем веселого нрава и невероятно пышных усов, которым бы позавидовал и поручик Ржевский в лучшие свои годы, мы оставили автомобиль недалеко от въезда в хозяйство, и вместе с дядей Мишей налегке отправились навстречу романтике и приключениям. Дядя Миша, ввиду скорого приезда охотничьей делегации каких-то мажоров из Екатеринбурга (клиентура не чета нам, двум вчерашним студентам), имел возможность рассказать и показать очень немногое. В конце концов, пройдя с нами лишь пару километров вглубь и в общих чертах описав текущую ситуацию со зверьем, он с извинениями откланялся, рассказав напоследок анекдот и пожелав нам удачи.

— Ах да, пацаны, последнее время кто-то зверье дерет так, что страх и ужас просто, — обернувшись в пяти метрах от нас, сказал он. — Вы на ночь лучше возвернитесь к въезду поближе, а то мало ли кто там лютует, кабан какой взбесился, может, а добрый кабан, он ого-го каких размеров бывает. Я бы вам рацию дал, но не могу — блаародные оспода прибывают-с, им понужнее будет, не приведи Господь, испугаются чего, — гоготнул он.

— Да у нас GPS есть, дядь Миш, нормально все будет.

— Тьфу ты, джи-пи-эс у них, ты это волку с медведем будешь объяснять. Ну да ладно, у нас тут, чай, не сибирская глушь. Ну все, покедова, пора мне, — сказал он и удалился восвояси.

С собой у нас в объемных туристических рюкзаках были два армейских зеленых спальника, притыренных из стратегических закромов Родины одним знакомым старшим прапорщиком, поесть-попить-покостровать, множество всякой мелочевки вроде ножей и пакетов, и конечно же два ружья — моя самозарядная «Сайга-12» и Антонов старенький «Тоз-34». Для бывалых охотников мы наверняка представляли собой смешное и жалкое зрелище — два городских лопуха, понятия даже не имевших, зачем они приехали в эту глушь и неизвестно на кого вообще собравшихся охотиться. Действительно, ехали сюда мы скорее для того, чтобы просто поноситься по лесу и вволю пострелять по найденным бутылкам, наделать пафосных фотографий с закосом в милитари-стайл (для этого я даже откопал на балконе свою старую «флору», оставшуюся после службы в армии, а «Сайга» на вид ну просто вылитый АК-74). Да и лицензия на какую-то мелкую шушеру была любезно предоставлена Антоновым отцом, отставным полковником МВД, неизменно имевшим хорошие знакомства в самых разных ведомствах.

Углубившись в лес километров на десять, мы за бодрой беседой и смакованием будущей обильной добычи и не заметили, как наступил вечер. Темнеет в конце августа достаточно рано, и было решено разбить импровизированный «лагерь» на краю поляны под ближайшим большим деревом. Наделав множество фотографий (которые я потом все-таки залил на «ВКонтакте» и которые при случайном взгляде на них то и дело заставляют меня поежиться) мы начали готовиться к ужину и последующему сну. И только зачерпывая ложкой наваристый суп из картошки с тушенкой, я впервые осознал — очень уж тихо в лесу. Ведь даже в городском лесопарке то и дело раздается пение какой-нибудь птицы, собачий лай, да вообще миллион разных звуков. А тут… Тихо, только листва шуршит. Да и не видели мы никакой живности, как отдалились от дороги на приличное расстояние. В этом момент мне стало очень не по себе. Так не бывает, любая экосистема содержит в себе кучу разных видов животных, хоть кого-то мы должны были увидеть или услышать! Неприятно так стало, даже жутко. Но тут рациональный разум начал предлагать свои объяснения. Что-то их всех просто спугнуло и заставило уйти с пути нашего следования (может, наши громкие разговоры и шутки?). А возможно, тут геопатогенная зона, вызванная разломом в земной коре? Такие «нехорошие места» объяснены наукой, знаменитые стаи птиц-суицидников обязаны своим неадекватным поведением как раз таким аномалиям — уж очень сильно искажен около них «тонкий мир», магнитные и прочие невидимые глазу поля.

Магнитные поля… Вспомнилось предостережение егеря. Рука сама потянулась к ружью. Прикосновение холодного металла успокоило и обнадежило — против 12-го калибра не устоит никакая аномалия, подумалось мне. Я поделился своими опасениями с Антоном. Тот, имеючи красный диплом физтеха, лишь с улыбкой отмахнулся. Мало ли что? А нам вставать с утра, да хорошо бы еще не замерзнуть за ночь. На том и порешили, еще через пару часов разговоров и обсуждений планов на завтра постепенно откланявшись ко сну в теплых спальниках под уютной потрескивание костра.

… Когда я проснулся, было очень темно. Как обычно бывает сразу после пробуждения, не сразу понял где я и что послужило причиной пробуждения. Спустя несколько долгих секунд я пришел к выводу, что все-таки не сплю. Холодно, темно, пахнет костром и… чем-то еще? Сладковатый такой, противный запах, неуловимо знакомый и определенно ассоциирующийся с чем-то очень неприятным. Тухлое мясо? Или…

И тут я услышал. Метрах в трехстах от нас хрипло завыл волк. Потом еще один, и еще, пока вой не слился в единую пронзительную до седины симфонию. Волки все выли и выли свою разбойничью песню, и казалось, что нет в мире больше тишины, тепла и покоя, но тут… в их хор вплелся и заглушил его, возвысился над ним звук, который по сей день снится мне в самых неприятных из кошмаров. Он был похож, наверное, на предсмертный крик страшно истязаемого человека, хриплый, срывающийся вопль боли и непостижимой ненависти. Так, наверное, кричит умертвие из старых сказок. Вероятно, именно в этот момент я заработал седую прядь на правом виске, по которому люди ныне могут узнать меня в толпе. Волки еще как-то укладывались у меня в голове, но этот вопль… Впав на момент в порыв того самого липкого безумия, которое настигает нас в моменты наивысшего ужаса, я что есть мочи закричал:

— АНТОХА!!! СУКА, РУЖЬЕ!!!

— Щас, щас! — Антон рванулся к рюкзаку, под которым лежало ружье, прямо вместе со спальником.

«Семь патронов у меня (восьмой я никогда не заряжаю в магазин по совету бывалых владельцев «Сайги», говорят, что часто клинит), два у Антона, плюс ему быстрее перезаряжаться… Чёрт, патроны-то в рюкзаке, далеко… Девять, девять, девять… Сейчас бы отцовский СКС!» — лихорадочно думал я, потихоньку приходя в себя.

Видимо, крик был очень большой ошибкой. Вой затих. Я выскочил из мешка, судорожно схватил ружье и прыжком преодолел те три метра, что отделяли меня от высокой сосны, под которой мы заночевали. Сосна была с подлянкой — до ближайшей ветки, за которую можно ухватится, не допрыгнешь даже под диким адреналином, думал в тот момент я. Спиной я прижался к сосне, одновременно досылая патрон и снимая карабин с предохранителя. Антон последовал моему примеру.

— Ч… что делать будем? — задал я дрожащим шепотом глупый, но казавшийся тогда единственно правильным вопрос.

— Стрелять.

И тут началось. Со стороны леса показался первый волк. За ним еще. Твари начали обступать наше дерево полукругом. Волки они вообще загоняют добычу очень тихо, слышно лишь их сиплое дыхание. Паника. Я начал лихорадочно пытаться прицелится то в одного волка, то в другого, хаотично описывая оружием дугу. Умные твари, каким-то немыслимым образом ощутившие опасность, исходящую от двух ружей, как бы в нерешительности остановились. Секунда. Другая. Еще несколько. Ничего, стоят. Всколыхнулась какая-то совершенно безумная надежда. Антон издал сдавленный то ли хрип, то ли смешок. Минута.

Но тут сумрак за спинами волков, образующих середину дуги, начал колыхаться. Твари начали расступаться. Показался большой смутный силуэт, постепенно приобретающий очертания. В нос ударила невыносимая, тошнотворная вонь. Послышалось сиплое и ужасающе громкое дыхание — как будто кто-то огромный пытался вдохнуть воздух гнилыми лёгкими. Силуэт остановился за границей видимости. От вони как будто взорвалось маленькая бомба в черепе. Кто-то большой стал дышать тише. Шумно сглотнул слюну.

— Тхрры. Тхффы. Т-тхрыыы, — сиплый то ли рык, то ли вздох.

Мы с другом крупно дрожим. Ноги почти не слушаются.

— Т-ххы. Т-тхы. Ч-чрррх.

Я никогда не верил, что человек действительно способен обмочиться от страха. Я ошибался.

— Т-ты. Т-хы. ТЫ, — сказала с усилием тьма на чистом русском. — Чллрвх. Зррр-емх.

Нервы не выдержали. Антон заорал так жутко и отчаянно, что душа ушла еще глубже в пятки. Он выстрелил в ближайшую тварь. Серая масса пришла в движение. Краем глаза я заметил, как в мою сторону метнулась стремительная тень. Выстрел. Волк упал. Еще один прыгнул на меня с жутким рыком. Выстрел. Потом еще. Не помню сколько раз я нажал на курок, и прекратил ли стрелять из-за того что кончились патроны или по какой-то иной причине. Как-то внезапно все затихло. Антон почему-то упал, но я не смог заставить себя даже повернуть голову в его сторону. Мои глаза были прикованы к большому силуэту. Он двигался к нам, с каждым шагом обретая очертания. Метра два в холке. Четыре лапы. Медведь? Не похоже. Грузный шаг, за ним ещё один. Больше похоже на большого…

В этот момент огромная туша вывалилась в освещенную лунным светом область. Глаза, только-только привыкшие к темноте, получили цельный зрительный образ. Нервы с неохотой начали передавать его в мозг для обработки. Готово. Передаем образ в сознание… Собственно, у меня была буквально пара секунд перед тем, как я упал в первый в своей жизни обморок. Этих секунд хватило на то, чтобы осознать образ ночного гостя.

Что-то вроде огромного волка. По всему телу зияют дыры, сочащиеся гноем и сукровицей. Шерсти очень мало, лишь немногие островки уродливого тела были покрыты ею. Передняя правая (или левая) лапа представляет собой голую кость. Но морда, морда заслуживает отдельного описания. Нечто, по форме похожее на уродливый бугристый картофель. На этом белесом картофеле зияют два белых гнойных провала. Тварь была слепа. Под провалами была жадно втягивающая воздух сопящая дырка. Когда гость мотал головой, как бы стряхивая с нее что-то, из дырки во все стороны обильно брызгала белесая жидкость. Еще ниже располагался рот. Он был отдаленно подобен именно человеческому рту, а не звериной широкой пасти. Уродливые, неправильной формы клыки с нижней и верхней челюстей находили друг на друга, частично похожие разве что на зубы рыбы-удильщика. Что-то подобное мог бы нарисовать маленький ребенок, если бы его попросили нарисовать «страшилу из кошмаров».

Последним, что я услышал, был его хриплый натужный смех. Именно смех, совершенно осмысленный.

Ты уже знаешь, что я выжил тогда, дорогой читатель. Но выжил благодаря стечению обстоятельств настолько невероятному, что оно повергает меня в шок даже больше врезавшегося в память образа «ночного гостя». Я смутно помню, что проснулся под журчание воды. Да, это была река, мы (Антон лежал в паре метров от меня) как-то оказались на ее берегу. Провал. Снова образ. Кто-то черный, с огромными светло-голубыми окулярами вместо глаз склонился на Антоном. Он выливает из маленькой ампулы что-то на горло Антона. На месте его горла одна сплошная рваная рана. Провал. Образ. Черная и страшная, с голубыми окулярами маска смотрит на меня в упор. Это человек? Не знаю. Кто-то в черном доспехе с голубыми окулярами глаз. Холодное прикосновение в области живота. Больше ничего не помню.

Я очнулся от холода. Было раннее утро. Изо рта шел пар. Рядом река. Я услышал стон. Антон! Я вскочил и бросился на звук. Резкая боль в животе. Я не обратил внимания. Друг лежал в луже собственной крови, с окровавленным горлом. В голове всплыл образ разорванного в клочья горла. Но при ближайшем рассмотрении оно оказалось целым! Хоть и в следах крови, но на месте ужасной раны был толстый бледный рубец! Вспомнив про боль в животе, я с некоторым опасением задрал окровавленный китель — по диагонали от правого бедра тянулся почти такой же толстый рубец. Надо было думать об эвакуации.

Не буду строить гипотез о том, как мы избежали смерти и оказались в сотне с лишним километров от места событий за одну ночь — я не знаю. Не буду рассказывать о том, как мы возвращались домой и потом долго не могли решиться поехать за оставленной машиной. Как писали в полиции объяснительные по поводу двух утерянных экземпляров огнестрельного оружия. Как при нашем сбивчивом рассказе егерь дядя Миша разводил руками и еле сдерживался от того, чтобы не захохотать. И как спустя почти год он вышел с нами на связь, представ уже другим человеком — серьезным и задумчивым. Я знаю одно — мы обязаны тому «черному», кем или чем бы он ни был. И если ты каким-то чудом читаешь наш смешной человеческий Интернет — спасибо тебе, мы не забудем этого до последнего своего вздоха.

И с тех пор мне интересно — о чем рассказывали нам те, изначальные придания? И что еще, кроме саблезубого тигра, до ужаса пугало наших далеких предков?