Автор: Игорь Дятлов

В жизни каждого человека был такой случай, который, возможно, перевернул все его интересы и заставил измениться. Мой случай был ужасен. Причем «ужас», понятие, с которым ассоциируется то происшествие, был в полной мере этого слова. Некоторым даже покажется, что и этого понятия не достаточно, чтобы дать моей истории подобающий жанр. Кто-то скажет, что это мерзость, ничтожество, не достойное для чтения. А многие вообще не поверят в мою историю. Но я буду даже рад, ибо записывал я эти строки не для того, чтобы кого-то удивить. Я лишь хотел освободить свою душу от гнета, выложить пережитое мною в эту повесть, и пусть лучше повесть гниет, а душа моя родится заново.

Мне очень трудно рассказывать эту историю. Каждый раз, когда я заглядывал в прошлое, пытался воспроизвести в памяти все события, стараясь не упустить ни единой детали, по телу моему пробегала дрожь.

Так вот. В школе учился я плохо. Я совершенно не посещал уроки. Меня больше волновали мои друзья, компьютерные игры, кино, спорт. После школы я не особо-то заинтересовался изучением специальности в институте, в который поступил, естественно, не за счет своего ума. Я пил спиртное, встречался с девушками, ходил в ночные клубы, словом — жил, очертя голову.
И как-то вечером (уже стемнело), я шел домой. Идти мне предстояло около десяти минут (а я ужасно не люблю ходить пешком), и вот решил я вдвое срезать путь и пройти через стройку.

Перелез я через какое-то бетонное препятствие, и только было успел почувствовать себя на территории объекта, как неожиданно поскользнулся на заледенелой поверхности (была зима), и сила тяжести сразу же поволокла меня по ходу уклона. Проехав по льду несколько метров, я полетел вниз, словно с обрыва. Казалось, что я полетел на дно гигантской котловины. Но высота была не более трех метров. Когда я достиг точки приземления, то почувствовал, как с хрустом ломаются доски от столкновения со мной. Но и это был не предел падения: пробив доски, словно с потолка я свалился в чьи-то покои.

Я определенно знал, что уцелел, но в голове немного помутнело. Когда я пришел в себя, то обратил внимание, что нахожусь в тускло-освещенной комнате (я почему-то сразу подумал, что это подсобное помещение строителей). И я оказался прав, потому что когда я осмотрелся, то в стороне от себя увидел кучку гастарбайтеров — они искоса смотрели на меня, но ни один из них не удосужился подойти ко мне и предложить свою помощь.

Но потом я увидел такое, что от страха похолодело в груди. Рядом с рабочими лежал человек, что-то с ним было не так. Сразу в глаза не бросилось, но потом я заметил, что у него не было рук — по самые плечи! Мощный всплеск адреналина произвело мое сердце. Человек был еще живой, он смотрел на меня таким умоляющим взглядом, словно я был для него последней надеждой. В глазах его я прочел всю боль и страдание, что он переживал. Но не человек меня озаботил в эти мгновения, ведь не совсем я был глуп, и понял, что попал в далеко не доброе местечко. Первое, что пришло мне на ум, это как бы не оказаться рядом с этим бедолагой, который уже сильно истек кровью. Тут-то я впервые почувствовал, как дорога мне моя жизнь, и более того, как дороги руки и ноги, которые были еще при мне.

Теперь холод разошелся по всему телу. Во рту пересохло до такой степени, что языком можно было покарябать нёбо. Воцарилась полная тишина, и лишь до боли в груди — удары моего сердца слегка нарушали ее. Казалось, время остановилось, но эта длительная пауза была мгновением, за которое перед глазами пронеслась вся моя жизнь. Пьянки, гулянки, тусняк. Но и это прошлое стало мне очень дорого. В моем мозгу пробежала даже такая мысль, что — какого черта я вообще решил сократить расстояние! Ведь я шел в нормальном, безопасном месте — но нет же, хитрость всегда приводила меня к очередной глупости.

И не удивительно, что в такой критической ситуации мои мысли крутились в голове бесконечным вихрем. Но, несмотря на весь этот сумбур, я понял, что, протяни я еще две-три секунды, ничего не предпринимая, то попросту сам подпишу себе смертный приговор. Понятное дело — в чьих руках инициатива, тот и хозяин положения, хоть и не хозяин помещения. Вариантов, для какого-либо предприятия я не видел. Единственный путь на спасение был на противоположной стороне помещения — дверь, по-видимому, на лестничную площадку. Добраться до этой двери было не так-то легко, ведь нужно было пройти через сидящих на полу строителей, которым я прервал ужин. Какие твари! просто мерзкие животные! ведь их ужин и составляли конечности того человека. Ко мне подкралась тошнота.

И так, положение мое, как уже понятно, было не из лучших. Даже если бы я предпринял попытку вскочить и броситься наутек, мне нужно было бы либо обежать дюжину рабочих, сделав полукруг, что вряд ли бы увенчалось успехом, либо перепрыгнуть их кучку. Последний вариант я счел совсем нереальным, так как на мне была зимняя одежда, а прыжок на три метра в длину был не под силу моим возможностям.

Отказавшись от скорого бегства, я решился заговорить. Но о чем можно говорить с этими гнидами? Человек, которого они искалечили, возможно, встречался мне на улице. Мне даже смотреть на них было противно.

Конечно, сейчас, записывая свою повесть, когда мне ничего не угрожает, я могу спокойно рассуждать, может быть даже вместе с вами. Ведь тот способ, который показался мне наиболее подходящим для спасения, сейчас кажется мне очень омерзительным. Возможно, вы будете укорять меня за это, ненавидеть. Но смею заметить, что в тот момент времени на раздумия у меня не было. Было бы рабочих, скажем, три-четыре человека, мне бы наверняка удалось убежать, даже дюзнув парочке из них. Но их было, по меньшей мере, двенадцать или тринадцать человек. Думаю, не всякий боец смог бы с ними справиться.

Примерно десять, может быть пятнадцать секунд прошло с того момента, как я свалился в это логово смерти. Я начал разговор, можно сказать, сочиняя на ходу.

— Уфф, — выпалил я, — минут десять искал, как к вам спуститься! По запаху ведь учуял эту вкуснятину!

Ублюдки смотрели на меня, не зная, что сказать. По лицам их было видно, что своим заявлением я ввел их в замешательство.

— Ну вы чего, ребят, — продолжил я говорить, вставая, чтобы подойти к месту их трапезы, — какие-то вы негостеприимные. Может, все-таки попробовать дадите? Я, года два назад, как попробовал это мясо, так лучше пищи не знаю. Это еще когда в Монголии был, у родственников.

Я говорил с дрожью в голосе, которую, при всем желании мне не удалось скрыть. Присаживаясь на корточки между двух рабочих, я сделал такой непоколебимый вид, будто я был у них свой человек. В самом центре была самодельная электрическая плитка, на которой стоял котелок с варевом из человеческого мяса. Ненароком я взглянул на того человека: бедняга, он уже потерял сознание. Один из гастарбайтеров щипцами достал из котелка кусок мяса и вручил его мне. Я почувствовал, как затряслась моя рука. Я даже чуть было не выронил этот кусок. По-видимому, это была часть предплечья.

Приблизив кусок к носу, я втянул его запах, сделав при этом деликатное выражение лица. Но на самом деле, я чуть было не потерял сознание.

— Ммм… вот люди дураки, — сказал я, — не понимают ничего в этом.

Тот, кто дал мне этот кусок, ответил на ломаном русском. Я, конечно, не особо разобрал, что он сказал, но из некоторых слов догадался, что он имел ввиду: «мясо не доварилось».

Стоило ему заговорить, как все остальные тоже открывали рты. Но их речь была мне уже непонятна. От этого я затрепетал всем телом.

Ничего не происходило. И так как я уже сидел, можно сказать, в их руках, мне ничего не оставалось, как продолжать разговор. Но противнее того, мне пришлось сделать надкус, ибо вступив в эту игру, нужно было играть до конца. Вопреки тошнотворному рефлексу, я продолжил откусывать и откусывать, пережевывать и глотать, каждый раз подмечая, как мне вкусно. При этом я продолжал разговаривать — болтал обо всем, что приходило на ум — лишь бы не молчать. Но как я ни старался, их лица так и оставались злыми. Они продолжали переговариваться, то и дело указывая в мою сторону, будто спорили.

Скоро я не знал, что им говорить. Кусок, который я постепенно обгладывал, превратился в косточку. Голова закружилась не на шутку.

Неожиданно, спор их затих. Я тоже умолк. Снова тишина.

Как ни в чем не бывало, несколько рабочих — те, что сидели поодаль от меня, встали с места, с тем видом, мол — ужин закончен, и стали расходиться по комнате. Я понял, что дело идет не к добру, да и заметил, как начали коситься на меня еще сидящие рядом людоеды. Которые же встали, делали вид, что озабочены своими делами, но я точно знал, что они потихоньку окружают меня.

Этого-то я и ждал. Толпа передо мной разошлась. Проход открыт. Это мой единственный шанс!
Последняя фраза как-то сама слетела у меня с губ. Все услышали ее. Короткая пауза. Сердце готово было вырваться наружу! Медлить было нельзя! В одно мгновение я подскочил и как одержимый бросился к выходу! Поднялся страшный вопль, рабочие заорали как звери. Пока я бежал, за мою куртку два раза хватались. Но меня было не остановить. Практически выбив полуоткрытую дверь, я выбежал на лестничную площадку и кинулся наверх. За мной гнались следом.

На следующем этаже дверь не поддалась, я побежал выше. По дороге меня вырвало, но я не останавливался. Еще одна дверь — та же проблема. А сзади бешеные вопли преследователей. Еще один этаж, двери нет, небольшой коридор, открытое окно. Выглянув из окна, я увидел сугробы. Это был единственный путь — нужно было прыгать. Но мало ли что там могло торчать — под снежной целиной. Плевать. Я прыгнул. Все-таки тот страх, что меня могли схватить, был сильнее, чем напороться на какую-нибудь арматурину. Мне повезло — пролетев два этажа, я по колено воткнулся в сугроб. Молниеносно я вылез из снега, потеряв при этом шапку и ботинок с правой ноги. За мной никто не прыгнул. Полу-босой я выбрался из стройки и поковылял в сторону дома. Меня снова вырвало — тошнота не прекращалась.

Я ликовал. Я был благодарен Богу, судьбе, ботинку, который остался в снегу. Пока я шел домой, меня трясло. Но идти было так легко, словно полет над землей.

Дома я не стал отвечать на вопросы, а впопыхах переобулся и вышел, сказав лишь, что все расскажу позже. Забежав к своему другу, который жил по соседству, я в двух словах накидал ему, что со мной произошло. Через пятнадцать минут мы уже собрали десять человек и отправились на ту стройку. Естественно мы шли не с пустыми руками. По дороге я постарался более подробно все рассказать. Не сказал я только, что пришлось съесть кусок человеческого мяса.

Мы вошли на территорию объекта, но уже другим путем. В стороне я увидел место своего приземления, где потом подобрал потерянные вещи. Проходя за угол, я так же заметил и тот обрыв, посредством которого провалился в логово. Внутри здания никого не было. Осмотрев тот подвал, мы обнаружили лишь пустой котелок, да большое кровавое пятно на бетонном полу. Помимо этой комнаты, лестница вела еще ниже. Мы спустились и туда, но там был тупик. По мне пробежала дрожь, когда я представил, что если бы случайно побежал вниз, а не вверх. Обойдя всю стройку, мы никого не нашли.

Друзья, конечно же, подумали, что я их разыграл. Была еще, правда, мысль обратиться в полицию. Не стал.

Несколько дней я восторгался своим спасением. Я понял, насколько мне дорога жизнь. Впредь, я стал ценить каждый прожитый мною день, и более того, не тратить его на глупости, которым раньше отдавал годы.

Я занялся творчеством, своего рода хобби — стал писать притчи. Современные.

Часто вспоминаю того человека. Жаль его. Думаю, при всем желании мне не удалось бы его спасти.

Автор: В.В. Пукин

Семидесятые годы. Монголия. Я — младшеклассник ЗуунХааринской средней русской школы…

Ежедневно в компании таких же сорванцов пропадал на улице дотемна и в любое время года. Хотя, надо признать, не в ущерб учёбе. Был круглым отличником (ну, это в качестве самокомплимента). Разгуляться там, конечно, было где.

Из нашей разномастной шоблы (местные русские, дети командировочных, монголята) запомнился один парнишка. Настоящее имя сейчас подзабылось. Пусть будет Олежка. Кажется, так его и звали. Этакий отчаянный малый. Не боялся ни людей, ни зверей, ни чёрта лысого. Ни одной школьной потасовки не пропускал после уроков, да и во время тоже.

Стаи бродячих собак, которые рыскали повсюду и постоянно нападали на скотину и людей, разгонял на раз. Камнями и палками. Да ещё спортом занимался усиленно. К примеру, если по всем школьным предметам еле тянул на «трояки», то по физкультуре ниже «пятёрки» никогда не получал. Во втором классе подтягивался на турнике раз тридцать подряд…

И вот как-то взяли этого Олежку на «слабо». Мол, побоишься в одиночку сходить на монгольское кладбище.

А монгольское кладбище по тем временам — особая песня. До прихода русских в эти края аборигены вообще своих усопших в землю не закапывали. Относили в горы и оставляли на вершине. Мы как-то раз, в походе со взрослыми, наткнулись в дальних горах на старые человеческие останки. На каменистой вершине лежали выбеленные ветрами и солнцем, словно мраморные, два человеческих черепа и крупные кости. Тамошние охотники о таких находках частенько рассказывали. Так вот, только с приходом в монгольские степи и горы русских, кочевники стали сооружать для покойников что-то наподобие погостов. Ничем не огороженных, расположенных среди степи участков. Причём закапывали неглубоко, максимум на метр. А в большинстве случаев и того меньше. Грунт-то каменистый везде, лень булыжники почём зря ворочать.

К тому же хоронили без гробов, лишь завёрнутыми в саван. И не закидывали землёй яму, а устраивали сверху настил из досок, чуть присыпанный мелкими камнями. Соответственно, вонь в окрестностях такого кладбища стояла неимоверная. Летом, проезжая на поезде мимо этого смердящего погребалища, которое находилось в сотне-другой метров от «железки», приходилось закрывать все вагонные окна. Спросите, а как же родственники навещали упокоившихся в такой нервной обстановке? Ничего на это ответить не могу, к сожалению. Единственное скажу, лично я ни разу ни одной живой человеческой души там не видел. Лишь бродячие собаки рыскают, да крылатые падальщики стаями вьются.

Вот на вечерний поход в такое романтическое место и спровоцировали на спор горячего хлопчика Олежку. Правда, не в летний зной, слава Богу, а уже осенью, когда подморозило. Кажется, октябрь стоял, как сейчас. Помню, когда мы небольшой ватагой его провожали (чтоб не свинтил ненароком в другую сторону) и проходили в темноте мимо одной из многочисленных свалок, наткнулись на жуткую картину. На краю свалки из темноты нарисовалась гигантская ощерившаяся псина, размером со слона! Мы в испуге пустились было врассыпную, но приглядевшись поняли, что это просто куча смёрзшихся в единое целое нескольких десятков отстрелянных бродячих собак. Видно, когда их сгребали трактором, то получилась такая затейливая фигура с оскалившейся пастью здоровенного кобеля сверху.

В общем, уже морально взбодрённые довели Олежку до окраины города ЗуунХаары (хотя какой это город, так, посёлочек небольшой был в те годы) и, подбодрив пацана на дорожку, стали дожидаться его возвращения.

Но прошёл битый час, а героический мальчишка не появлялся. Мы уже стали замерзать на октябрьском ветру, несмотря на подвижные игры. А мне к тому же в девять, как штык, надлежало быть дома. Так что, не дождавшись финальной части приключения Олежки и его увлекательного рассказа о похождениях на зловещем кладбище, я вскоре отчалил домой…

А утром следующего дня в школе выяснилось, что и остальные приятели вчера тоже разошлись по домам, так и не увидев запропавшего Олега.

Взволнованные после уроков побежали к нему домой. Живой ли?!

Олежка был из местных, жил в частном доме. Нам открыли, но в дом не пустили. Лишь сообщили, что парень сильно захворал и лежит почти без сознания. Чуть позже выяснилось, что вернулся домой он почти под утро, весь перемазанный землёй и продрогший до костей. А его даже не хватились. Потому что Олег частенько оставался ночевать, заигравшись, у кого-нибудь из друзей.

Из-за внезапной серьёзной болезни Олежка не появлялся в школе всё первое полугодие. Да и потом я его редко стал видеть. Мальчишка здорово изменился. Исхудал, ссутулился, стал малоподвижным и неразговорчивым. Мы поначалу приставали с расспросами про тот вечер на кладбище, но он как-то истерично реагировал и ничего не рассказывал, а один раз вовсе заплакал. От него и отстали.

Позже моего отца перевели в монгольскую столицу Улан-Батор и своих зуунхааринских приятелей я с той поры не видел. А ещё через полтора года мы всей семьёй возвратились назад в СССР…

Когда подошёл срок, как положено каждому честному парню, я призвался в армию. Там, в лётной учебке под Красноярском, неожиданно увидел знакомое лицо. Мать честная! Да это же Олежка!!! Только то был не сутулый бледный хлюпик, который остался в памяти по Монголии, а мускулистый крепыш. Всё свободное время он кувыркался голый по пояс на уличном турнике и кидал гирьки. Каждое утро вставал за час до уставного подъёма и бежал (опять же полуголый) кросс километров десять, а потом и со всеми на пробежку с зарядкой ещё успевал. Ни дать ни взять, натуральный Геракл, но…
Ростом он остался таким, каким я его видел в детстве. Ну, может, совсем чуточку подтянулся. По крайней мере, стоял в строю последним, и почти на голову ниже самого маленького. И ещё... В свои восемнадцать с небольшим лет парень был наполовину седой.

Мы, конечно, разговорились. Он рассказал, что ещё до окончания пятого или шестого класса его семья перебралась в СССР, в город Иркутск. Там он школу закончил, оттуда и в Советскую Армию пошёл служить. Тут вот и встретились.

Наговорившись о бытовых темах, я наконец задал давно мучИвший меня вопрос. Что всё-таки случилось тогда с ним на кладбище? Сейчас в ответ он, конечно, не заплакал, но сразу посмурнел. Видно было, что совсем не хочет говорить на эту тему.

Нехотя только сообщил, что был очень напуган и всю ночь просидел, спрятавшись в одной из могильных ямок. На мой следующий вопрос — а что же так испугало всегда отважного пацана — ответил коротко: «Было что…» На этом интереснейшую для меня тему закрыли.

И только через несколько месяцев, после окончания учебки, когда нас разбрасывали по разным командам, в разные концы необъятной тогда ещё Родины, напоследок Олег, прощаясь, совершенно серьёзно сказал:

— Я скажу, что там было на монгольском кладбище… Они не умерли. Те, кто там похоронен. Они были рядом и очень долго не отпускали меня. До сих пор не знаю, как мне удалось остаться в живых… Я и сейчас иногда их вижу…

На этой весёленькой ноте мы расстались. С Олегом я больше не встречался и о дальнейшей судьбе его не знаю ничего.

19.10.2017

Автор: Василий Чибисов

Только вернулся с ночной прогулки, поставил чайник и записываю приключившуюся непонятность. Такие вещи надо записывать.

Я редко пишу от первого лица, потому что сам крайне редко сталкиваюсь с мистикой. Совпадения нулевой вероятности, интуиция, материализация мыслей, вещие сны и прочая бытовуха не в счет. Вот чтобы реально ужас взял за шкирку — это единичные случаи. Ну, не ужас, а так — ужасок. Грязной работой занимаются в основном герои моих книг.

Север подмосковья. Маленький уютный город. Людей на улицах мало, особенно ночью. Алкашей тоже практически нет. Уличное освещение, вопреки ожиданию, работает исправно и не только на главной улице. И некоторые магазины круглосуточно работают, и полицейские патрули ездят (опять же, непривычно безвредные и неагрессивные).

В общем, идеальное место для ночных прогулок. А тут еще первый крупный снегопад. Надо было срочно пройтись по этой красоте, пока не растаяло.

Вы уже знаете, что зловещее не ждет, пока ты заночуешь в темном заброшенном особняке или заблудишься в дремучем лесу. Зловещее не боится света. Ему не нужна темнота. Темнота нужна вам, чтобы не разглядеть слишком много и не переехать вместо особняка в психушку.

Так вот, обычная главная улица маленького города, хорошо освещенная (не батюшками, а фонарями), присыпанная тонким слоем снега. Правда, пустая. Ни души. Все архитектурные совковости города сглажены мокрой метелью. При сильном морозе снег не умеет настолько красиво рассеивать свет фонарей. Именно такая погода может создать чувство нездешности, отрешенности и — страшно подумать — счастья. Сколько еще раз в жизни у вас будет возможность порадоваться первому снегу? Вот то-то же.

Из этой отрешенности меня вытащила полная банальщина. Два школьника с большими ранцами шли навстречу. Один о чем-то рассказывал, издавая неприятным фальцетом коротенькие реплики. Второй молчал и, низко опустив голову, смотрел в землю.

По инерции я прошел еще пару минут. Остановился. Задумался. Обернулся. Нет-нет, они не исчезли, а спокойно дошли до старого дома (там все дома старые) и свернули в не менее старый двор. Но почему-то я ожидал, что они именно исчезнут. Знаете это ощущение, как будто внутренний голос, слегка офигев, тихо произносит: «Что-то не то…»?

У меня есть привычка — краем уха ловить разговоры мимо проходящих. Коллективное бессознательное периодически выдает настоящие перлы. Так вот, сейчас я понял, что речь школьника выпала из памяти. Осталось только мерзопакостное общее ощущение от фальцета с нестабильными модуляциями. Потом я осознал, насколько короткими были «фразы», которые генерировал шкет. Похоже, перепады тембра и темпа речи для него были единственным способом передачи информации. Ну ладно, предположим, это был просто вырожденец, размножение которых сейчас с таким восторгом приветствуют леволибералы. И его выгуливал старший брат или просто волонтер. Но портфели им обоим зачем?

Я опустил взгляд на следы. Температура колебалась чуть выше нуля, поэтому отпечатки на черном мокром асфальте резко контрастировали с белой пудрой. Обычные следы. Ну великоваты малость. Размер… Я поставил ногу рядом. Раза в полтора больше. У них. Акромегалия — гигантские стопы из-за проблем с гипофизом. Частый спутник олигофрении. Но почему только ноги? Как правило, разрастаются еще и кисти, и кости черепа. Впрочем, я не вглядывался.

Я не медик, поэтому мало ли. И такое бывает. Но гигантизмом страдали обе цепочки следов. От этого уже становилось неприятно на душе. По городу ночью свободно разгуливает парочка дегенератов? А в рюкзаках у них что? Расчлененка? Ну явно не учебники, если только не существует каких-нибудь ночных спецшкол.

Как это называется? «Надо меньше читать научных книг по патопсихологии». И писать.

Вы догадываетесь, что мне было любопытно и одновременно жутко от мысли проследить за этой странной парочкой. Если вдруг действительно они топали в ночную спецшколу, то я буду знать, какой двор мне обходить за километр. Но тут было три возражения. Во-первых, эта парочка напоминали не школьников и не инвалидов. А кого-то, кто косит под школьников-инвалидов. Во-вторых, идти по следам — значит очень сильно рискнуть. Даже в триллерах не всегда все хорошо заканчивается, а уж в жизни. В-третьих, они вполне могли идти не в школу, а из школы.

Поэтому я рассудил, что самым безобидным вариантом будет идти не по следам, а в обратном направлении. Согласитесь, вопрос «откуда?» не менее интересен, чем вопрос «куда?». И там, в этом «откуда», этих двоих уже нет.

В общем я, как моя несчастная героиня Светлана Озерская, отправился вдоль цепочки следов, против их течения. Благодаря погоде это не составляло труда. Но легкость была обманчива. Пройдет всего час — и либо весь снег растает, либо все засыпет ровным слоем. Надо было спешить.

Для школьников или психически неполноценных эти ребята шли слишком синхронно и ритмично. Между двумя параллельными цепочками сохранялось постоянное расстояние. Как и между соседними следами в каждой цепочке. Плюс ко всему, следы внутри цепочек располагались парами. Словно школьник сначала широко шагал одной ногой, потом аккуратно переносил вслед за ней вторую и ставил рядом. Манера странно шагать отпечаталась в каждой цепочке.

Если окончательно поддаться погоде и атмосфере, можно было подумать, что это следы не двух разных людей, а одного гротескного зверя, обутого в здоровые башмаки.

Это уже называется: «читать ужастиков меньше надо». И писать.

Хожу я довольно быстро, особенно когда задан маршрут. Только спустя полчаса, когда я свернул в очередной двор, мне стало окончательно неуютно. Нет, обычный двор. Безлюдный, да. Но освещенный. И тихий. Нет. Бесшумный. Даже ветра нет.

Понятно, что это маленькое наваждение растворилось за очередным поворотом. Следы все-таки вывели меня на пересечение двух улиц с проезжей частью и открытым пространством. Но все же. Я остановился и попытался осознать причину нарастающего беспокойства.

Единственным возможным объяснением было время. Я понял, что шел уже минимум минут сорок. Быстрым шагом. Не помню, чтобы те ребята спешили — они уныло брели. Значит, этот маршрут занял у них примерно час-полтора. Если это и выгул, то какой-то слишком основательный. А ведь им еще обратно идти. И не бояться ведь родственники отпускать одних среди ночи. А может, специально рискуют, чтобы случайная уличная банда избавила семью от мучительной обузы? Ранцы за спиной для приманки?

Я продолжил свой путь, ожидая, что цепочка сейчас обогнет дом и опять нырнет во дворы. Но тут произошло то, чего я меньше всего ожидал. Следы кончились. Вернее, здесь они только начались. Но где здесь? Подъезды были по другую сторону и выходили во двор. Здесь же, унылым напоминанием о перепланировке, осталась заколоченная дверь старого подъезда. Тем не менее, следы вылезали прямо из-под этой двери. Замок, как и ручка, замазан толстым слоем краски. По периметру прибиты доски, также окрашенные в тон стены.

Никакого страха или изумления — чувство сплошного глобального нае… обмана. Вот как это называется. Четверть часа я внимательно осматривал снег вокруг дома. Перешел дорогу в разных местах, чтобы убедиться: цепочка нигде не возобновляется.

Для полноты картины я предположил, что эта часть цепочки могла быть
протоптана задом-наперед. И еще некоторое время искал, не «вливается» ли в основной поток следов какая-нибудь незаметная речушка. Но нет. По крайней мере, не в радиусе сотни метров. Если эти юмористы и захотели приколоться, то они шли спиной вперед довольно долго.

Вот что делает с людьми профессиональная паранойя. Как быстро я согласился с абсурдным предположением, что кому-то среди ночи придет в голову специально подшучивать над случайным прохожим! А так как не каждый прохожий пойдет по следам — тем более против следов! — то это конечно же заговор против моего скромного величества.

А это уже называется: «меньше надо читать политической литературы». И писать.

Пристыженный, я вернулся к заколоченной двери и попытался трезво оценить факты. Следы начинаются здесь. Это следы странных двух людей неопределенного возраста и социального статуса, неумело замаскировавшихся под школьников. Которые куда-то долго-долго шли через ночной городок. Да, они вышли из заколоченной двери. Но если мы с вами запираем двери своих жилищ, то кто им мешает не запирать, а заколачивать вход? В рюкзаках, стало быть, молоток и ломик?

Эта цепочка рассуждений лишь добавила вопросов и оживила тревогу. В порыве преследования охотник забыл, что сам оставляет следы. Первое, что увидят эти конспираторы, вернувшись — результат моего основательного топтания здесь. И тоже могут пойти по следам. И уже в правильном направлении.

Снег повалил гуще, ветер усилился. В стрессовой ситуации и в условиях низкой видимости я оказался слегка дезориентирован. Слегка! Да я эту улицу видел не больше четырех раз в жизни! Как мне отыскать обратный путь максимально быстро? Правильно. Пришлось идти по тем же следам, кое-где срезая на поворотах и борясь с желанием быстро бежать куда глаза глядят.

Снег повалил с новой силой. Я рисковал потерять губительно-спасительную нить в любой момент. Но вот взгляд выхватил очертания знакомых зданий и я не раздумывая свернул за угол. Этот кусок маршрута я знал хорошо, поэтому двигался «параллельным курсом» через дворы и переулки, не особо осложняя себе жизнь (зато держась от старого пути на расстоянии).

Мера предосторожности оказалась не лишней. Сквозь вой усиливающегося ветра я услышал знакомые фальцетные не то всхлипы, не то песенки. Они шли мне навстречу, отделенные спасительной тонкой стеной чахлых кленов старого сквера. Я не стал испытывать судьбу и отклонился от маршрута еще чуть-чуть. Когда мы поравнялись, нас разделял уже целый дом безмятежно спящих граждан. Но я готов был поклясться, что писклявый проповедник вырождения затих и прислушался.

Надо ли говорить, что остаток пути мне все время слышались эти мерзкие звуки, и что я шарахался от каждой цепочки следов. Но, как видите, вернулся живым. Снегопад разошелся вовсю. Надеюсь, он сохранит мои секреты. Не хочу, чтобы по моим следам разгуливали странные люди с молотками в рюкзаках.

Можно, конечно, завтра днем поискать ту самую улицу. Шансов немного. Есть места, куда судьба выводит нас лишь однажды, ради уникального переживания. Места, которые бесполезно искать в состоянии душевного равновесия. Ну даже если и найду, то что? Привлечь их внимание? Установить слежку? Подключить полицию? Ну да, конечно, подключишь их.

Или подергать дверь. Постучать. Стучите — и вам откроют. Это не утешение и не призыв к действию. Это предупреждение.

Автор: Velikina Ekaterina

Июнь

Распашоночки купили светлые: три легких голубых, три теплых фисташковых, две вышитые, и дешевых без счету на завязках. Я говорю: куда так много. А они стирать-то как будешь, дурочка, он же зассыкает, белые-то... Смешные. И порошка купили, хитрый какой-то стружкой, говорят, чтоб аллергий не было, и экономичней, полколпачка в воде растворить и все пятна отойдут. А кроватка в правом углу под окном. Я ее сама туда поставила, чтоб светлее, в оконную раму бинтик свернула и сверху тряпочкой: теперь не сквозит. Еще хочу, чтобы балдахин подарили. Глупость, конечно, но красиво ведь, и телевизор можно включать на какую хочешь громкость — занавеской задернул, и включай — не хочу. А еще я все-таки возьму того мишку в «подарках». Ну так ведь, всегда бывает: когда все говорят не покупай, ты просто берешь деньги и покупаешь три. Нужно только его спрятать будет получше: найдут — не оберешься. И ничего не пылесборник, а у ребенка должны быть какие-то игрушки, кроме погремушек. Нет, точно — прямо вот сейчас возьму и куплю.
….
Хорошенький, ужас просто какой-то. Глазки стеклянные голубые, но живые будто, и если на брюшко нажать «мама» говорит. Прятала его в ящик кровати, а он все «мама-мама», даже жалко закрывать.
Пошла пить кефир.

Июль

Роды это больно. Говорят, если сразу не записать, потом забудешь. А с другой стороны — помнить зачем? Чтобы что? Схватки ночью начались — врачи, мухи заспанные, бегают, бегают, сами не зная куда, а в лапках трубки и железки. Когда наркоз давали, я все просила чтобы его трубками этими не задели. Спи, говорят, дурочка, не заденем, до трех сосчитай и спи. Я на двух заснула уже: наверное, много дали. Сама потом как муха ходила долго-долго. Зато палата отдельная. Я у Кольки спросила: «Платил?» «Нет», — отвечает, и в сторону смотрит. Небось, платил, хитрый — кто теперь «за так» чего даст. На кормление сразу не принесли. Испугалась, конечно, побежала скандалить — девочки научили, что в первый день не возьмешь, дадут пузырек, а потом грудь ни-ни. И так ведь и есть, лежит, моя малявочка, в кювезе, одна-одинешенька, рядом каталка, на каталке бутылка со смесью. Ну, я, ясное дело, скандалить, а они тут же мужа вызвали. Что тут началось! Думала, Коленька, им стены снесет. Насилу его уговорила отказ оформить — так и ушли, даже документов не забрали. Потом мама выправит: я туда больше не ногой.
А, дома-то, конечно, успокоилась. Развернула, ножки-ручки пересчитала, и пальчики тоже посмотрела — все на месте, говорю, сын твой в полной комплектности. Ну, шучу понятно: Колька у меня фасовщик, и на этой самой комплектности собаку съел. Смеется. Ржет даже, аж зубы блестят. Не шуми, говорю, ребенка разбудишь. Не разбужу, говорит, вовсе.
Дурак.

Август

Молоко пропало. Я потом в книжке прочитала, что это из-за того, что захват неправильный. Только теперь переучивать поздно уже: берет слегка губешками, пошамкает-пошамкает, сопьет то, что само капает, а сосать ни в какую. Несколько недель билась, ночами не спала, а все одно — неправильный, хоть тресни. Колька уже в другую комнату спать ушел — вставать, дескать, рано ему, тоже мне, отец нашелся. А я все время как ни посмотрю — глазки небо чистое — ну как такому отказать можно — будильник ставлю, и по часам, в 12, в 2 и в 6. Он встает уже, а я все сижу — кормлю.
А в остальном хорошо все. Улыбчивый. Гулить почти не гулит, а уж улыбается всегда. И улыбка такая светлая, без донца, как бабушка говорила. К себе прижмешь — тепленький, но я все равно кутаю — ну их с этими методиками — пусть своих в прорубь кидают, а в голубеньком так вообще красавчик — года дождусь, и фотографа позовем. Колька всегда надо мной смеялся — суеверная, говорит, ты, а я ниче не суеверная, да только береженого Бог бережет. Мне когда-то рассказывали, что если маленького раньше времени показывать — подкидыш будет. Будто бы, мышка придет ночью, и утром вместо младенца поленце. И самое страшное, будто, в том, что ты сначала и не замечаешь что дитятя у тебя деревянная, и как обычно живешь, в то время как малышка у мышки в норке плачет. Ну это сказка, конечно все, да только ведь теперь многие сказки подтвержденье нашли. Научное, конечно, подтвержденье, аура там всякая — есть она или нет — непонятно, да только зачем ее портить. Тем более, если уж совсем по правде, то и звать мне сейчас некого — Колька нелюдимый совсем, а мать советами своими запилит. Ну их.

Октябрь

Все-таки ближе матери ребенку никого нету. Но и вина всегда за ней, нога в ногу. Не переворачивался. Уж я и так и эдак, ну не получается у него. Причем вижу же — хочет, и почти уже, ан нет, покряхтит-покряхтит и ни с места. Я сначала забеспокоилась, кинулась с подружками советоваться. Танька разговаривать не пожелала — мы с родов вообще рассорились, а вот Ленка пожалела — дала телефон массажиста. Колька потом орал — убить мало, твою Ленку, да только разве ж она знала, что так все получится…
Звоню. Баба на проводе вредная такая.
— Вы знаете, — говорит, — сколько мои услуги стоят?
— Мне для ребеночка ничего не жалко, — отвечаю, — приходите в четверг.
Приходит, большая вся, в халате, хлоркой пахнущем и шнырь ванную, руки мыть. Она пока мыла, я пеленочку на стол, сыночка развернула, выложила, и под головку валик: все как надо.
Выходит. Вы чего, издеваетесь? — спрашивает. Нет, говорю, — что вам не так? Сами что ли не видите?— и ну обратно в прихожую. Маленький, он, что ли? — вослед ей уже кричу, — Так мне сказали, что уже массажик можно.
— Вот пусть кто сказал, тот и делает, — и дверью так хлобысть, — аж сыночек заплакал.
Не успела я его успокоить — Колька на пороге. Ты кому, зараза, названиваешь, орет. Он у меня грозный больно, но за сына у меня вдруг такая смелость случилась, что аж самой страшно потом стало. Денег, говорю, тебе скотина жалко. На сына жалко, говорю. Да чтобы ты провалился, весь жадный как мамаша твоя, вы не то, что ребенка, игрушку и ту голодом уморите, твари.
Охолонул весь как-то, даже руки задрожали. Уходи, — ору, — чтобы мои глаза тебя больше не видели, папаша. Дверью не промахнись.
Ушел, конечно. А мне того и надо. Я еще когда врачиха уходила, поняла: надо не к частникам, а в госучреждение. Сынка завернула и в комнату матери и ребенка — у меня поликлиника за углом прямо, можно и без коляски. Ко врачу, конечно, не досиделась, зато пока по коридору гуляла, плакат заметила. Там все-все приемы расписаны. И ручки куда, и ножки. Аж до года. Ну я бланк со стола прихватила, ручку у женщины какой-то заняла и срисовала все подряд чтобы еще раз не бегать. И что вы думаете? Получилось! Не сразу, но через две недельки перевернулся как миленький.
— Видишь, — смеюсь, — сыночка, с мамой не пропадешь.
В ответ смеется, да заливисто так, задорно. У меня аж от души отлегло.
А Колька вернулся. Три дня погулял, да и вернулся — кто такую харю дольше протерпит.

Декабрь

Открыток купила. Маме попроще, а сестре красивую, с музыкой. Правда, пока в конверт пихала, блестки осыпались, ну да ничего: на почте и не так обтрепят.
Подарки присматриваю. Кольке хотела рубашку из джинсы, фабричная Турция, со всеми этикетками, но размера не было: только в воскресенье привезут. Схожу.
А маленькому видела красивый костюм из синего флиса, на спине какой-то то ли утенок, то ли цыпленок. И вот как поглядеть: с одной стороны недорого, вроде бы, и сторговаться можно, а с другой у нас вся одежка целенькая, ну ничего не снашивает, я даже Ленке хвасталась «мол, могу и не стирать». Наверное, не куплю. Куплю лучше игрушку какую-нибудь.

Ой, мишка !!!
…
Странно, в ящике нет. А ведь точно помню, как в ящик запихивала. Может, выкинул кто? Или Колька своей сучке снес, ее детям, чтобы они провалились, сучье отродье. Точно, небось, снес, он теперь у нее целыми днями высиживает, будто бы там чем ему намазано. Знаю чем там ему намазано, она сама выпить не дура, небось, и его не обносит, а он дурак и рад стараться, на сына родного не смотрит — туда все, все туда. А ребенок, он ведь все чувствует, пусть и маленький, лежит, кровиночка, только глазками шмыг-шмыг. Ну я ей все скажу, при случае, уж такого порасскажу, не отмоется, вот только потеплее будет, сразу же к ней.

Январь

Ну вот и все, миленький. Нету больше у тебя папки. Да по правде сказать, толку-то от папки того… До третьего числа не являлся. Потом пришел — едва на ногах стоит, я только-только диван разобрать успела — уже храпит. Ну я ему рубашку новую на подушку положила, и рядом села. Гляжу на эти все этикетки и такая меня тоска берет, злость такая, что лопну вот-вот. Подхватила я тебя на ручки, костюм новый надела, в коляску завернула и к ней. В дверь звоню, а саму колотит всю, только бы не убить, думаю, только бы не убить.
Открывает, в каком-то халате грязном, глаза мутные, от рожи перегаром несет.
— Ты зачем семью мою портишь, алкашка, — кричу ей.
Молчит.
— Ни стыда ни совести, — кричу, — своего мужика нету, дак она на чужих.
Зенки протерла, зевнула всем ртом.
— Какую семью, — спрашивает. — Это у кого тут семья?
— Ты семьи не видишь, сволочь? А это что, по-твоему, куколка? — и тебя, миленький, прямо в рожу ей сую испитую, прямо в рожу.
И ведь ты подумай, даже глазом не моргнула, а ручищей своей здоровенной так и хрясть про одеялочку, у меня аж все внутри сжалось.
— Иди, — орет, — отсюда, бесноватая, чтобы духу твоего тута не было. И дверь перед самым моим носом защелкивает.
Я по правде, как она дверь закрывала, и не видела. Над тобой склонилась: все боялась, как бы она тебе ничего не сломала. А уж потом, конечно, дубасить начала. Даже, грешным делом, спички достала — думала хоть коврик ей спалю. Да не удалось: пьяная-то пьяная, а участкового вызвала. Тут нас с тобой, конечно, домой и спровадили. Хотя несправедливо это все — ей, значит, и мужей чужих уводить позволено, и по ребенкам ручищами… Но я заявление-то на нее написала, подсуетилась. Прямо в тот же день и состряпала.
Только все пустое. Коленька еще неделю пожил, а потом собрал манатки и тю-тю. Счастье еще, что денег оставляет, немного, а хватает нам.

Март

Совсем тепло уже стало. У бабки Маши тюльпаны на окнах повылазили. Розовые с прожилками. Она вчера мне целый букет приперла, подыши, смеется, милая, да что от них духу — так, трава одна. В кладовке мышка завелась — жрать вроде нечего, а скребется. Как вечереет, здорово слыхать — кота завести что ли. И вот странно, все оживает вроде, а так пусто мне как-то, даже погулять — и то сил нет. Вчера коляску на балкон поставила, старье разгребла, выкинула кое-что, конечно, и поставила. И мне хорошо — не ходить лишний раз, и дитю польза — на воздухе. А то он у меня чахлый какой-то, серый. Позавчера, под утро, кормить вставала, так со сна показалось, что от ребенка пылью пахнет. Так испугалась! Тут же все пеленочки — наволочки поснимала, и стирать. До обеда вертелась, только потом поняла, что со сна привиделось.
А в остальном хорошо все. Растет.

Апрель

Сидеть научился. Я пошла оладьи ставить, возвращаюсь — сидит на подушечке, головку в окно дерет. Смешной до ужаса — весь важный какой-то, будто и не ребенок, а совсем взрослый уже. У подъезда площадку красят, нас сносить давно пора, а они все красят, черти. Высохнет — пойдем смотреть.
Кота у соседей взяла — так мыши достали. Да дурной какой-то кот, ему бы не мышей ловить, а все больше на диване валяться. Я, конечно, детскую закрываю, боюсь как бы не заспал, да все равно лезет. Пожалуй, назад отдам.

Май

Мать звонила. Плакала все, плакала.
Я ей — ты чего плачешь, дурочка. Хорошо же все. А Колька — да что Колька, вот вырастет чуть-чуть сыночек, я его в сад, а сама на работу пойду. Там таких Колек — пачками ходют. Я теперь так похудела — проходу не дадут. Может даже зарегистрируюсь официально. Надо только развод получить. Колька что-то не торопится, да я и сама не подгоняю — денег дает, и ладно. Да, приходит иногда. На кухне посидит, чаю попьет, и обратно к этой. Своего ему мало — трех чужих кормит, дурень. Ну да мне и не обидно. Это ему горевать надо, а не нам. А в остальном неплохо все. Телевизор смотрю, книжки читаю всякие, иногда в магазин, по потребностям — да все как у всех. Плита только сломалась, но мне Ленка двухкомфорочную принесла. Они в этом году на дачу поздно собираются — у нее дочка болеет, вот и дала попользоваться, а там и свою починю. А еще юбку хочу. Колокольчиком. Я в магазине таких не видела, да и привезут небось не по моим деньгам... Шить буду. Ткань только куплю и сошью, там ведь просто совсем.

Июнь

Ох, ну до чего же люди бывают! Ох и люди!
Встал на ножки сыночка, на площадку засобирались. Ну не всегда же ему на балконе, надо ведь и с другими детками общаться. Шортики ему одела, и маечку. Сандалетки застегнула кое-как: косолапенький. Формочки в пакет собрала и пошли. Пришли: его в песочницу, сама на скамеечку. Меня еще тогда жалость разобрала: все детки как детки, а мой в углу один, стоит столбушком, как поставила, и глазенками в пол уставился. С детками не играет, да и они его сторонятся, стесняются. Наконец, одна девочка подошла ко мне, и говорит, тетенька, можно я совочек у вас возьму, можно? Ну я ей и отвечаю, дескать, чего ты у меня спрашиваешь, ты у мальчика моего спроси, это же его совочек-то. А она мне прямо так в лицо берет и отвечает — какой же это мальчик, это же игрушка у вас, тетенька. Какая ж, говорю ей игрушка, это же сыночек мой, девочка. Игрушка грязная, — хихикает. И мерзко так хихикает, зубенками кривыми блестит. — Сама ты, немытая отвечаю, и сыночка на руки беру — хорошо маленький он, не понимает ничего. Игрушка, игрушка, — орет. — Грязная игрушка. И главное мать рядом ее сидит, смотрит, и молчит, нет, чтобы одернуть. Ну я одной рукой формочки сгребла в пакет (другой сына держала), и пошла восвояси. А что делать-то? Ну не связывать же с малолетней. Ох нынче и детки пошли, ох и детки. Свой такой же вырастет — драть буду смертным боем. Хотя нам до этого далеко еще. Он пока только «мама» говорит, если на животик нажать. Все «мама», да «мама». Смешной.
Эх, надо будет юбку сшить. Смотрю, все в юбках, а у меня ни одной… Да и кота, кажется, зря отдала. Как ночь — все скребет, скребет, проклятая, нет ей угомону…

Автор: Andrei L.

Когда мы въехали в деревню был уже вечер. Темнеть еще не начало, но солнце уже ушло за горизонт. Я притормозил возле покосившегося зеленого забора, заглушил мотор и откинулся в кресле.

— Вот… Приехали… — сказал я, закуривая сигарету.

Светка, дремавшая на соседнем сиденье, вздрогнула и посмотрела на меня.

— А? Уже? Быстро так… — заговорила она вполголоса, потихоньку просыпаясь.

— Ага. Вот тут я и провел свое детство, — кивнул я в сторону бревенчатого дома за забором. — Пошли, что ли?

— Пошли.

Я вышел из машины и открыл багажник, в котором лежал наш скромный скарб. Светка вышла следом.

— Красиво тут.

— Наверное, — я пожал плечами.

— Тебе не нравится?

— Да не знаю. Обычно.

— Ну ты даешь, — она улыбнулась.

Я хлопнул дверцей багажника и направился к калитке. Дверь открылась не сразу. Пришлось хорошенько ее подергать так, что одна из досок почти отвалилась — осталась держаться на одном ржавом гвозде.

— Ты идешь? — кивнул я в сторону дома.

— Угу, — Светка ответила, внимательно оглядываясь по сторонам.

Дом, в котором мы решили провести те выходные, принадлежал когда-то моему деду. Именно здесь я провел все свое детство. Родители все время уезжали на заработки, приезжали очень редко и то ненадолго, и бабушка с дедушкой заменяли мне отца и мать. Когда стариков не стало, за домом несколько лет приглядывали. Иногда я, иногда родители. Но со временем интерес к нему пропал и вот уже три года сюда никто не наведывался. До тех пор, пока Светка, моя будущая жена, не захотела приехать, посмотреть на мою родину. Сколько я ее ни отговаривал, она была непреклонна. Ее не пугало ни то, что удобств тут никаких нет, ни то, что нормально готовить не было возможности. Все мои аргументы лишь подзадоривали ее. В конце концов я махнул рукой — спорить с ней бесполезно. У нее к тому времени даже сумки уже были собраны.

Войдя в дом, я без особой надежды шлепнул рукой по выключателю. К моему удивлению, в сенях загорелся свет.

— Вот. А ты говорил — в темноте сидеть будем, хихикнула Света, заходя следом. — Ну ведь здорово же тут, — протянула она, проходя в комнату и надевая очки.

Я поставил сумку с продуктами на стол.

— Поесть приготовишь?

Светка кивнула. Я пошел по дому осмотреться. Все было так, как несколько лет назад, когда я в последний раз приезжал сюда. Только многолетняя пыль повсюду выдавала что тут никто не живет. Вот на этой кровати все время отдыхал дед. Вон на тумбочке его любимый «Рекорд», по которому он любил смотреть хоккейные матчи и новости. Вспомнилось, почему-то, как он сокрушенно качал головой, сидя у телевизора. Я осторожно протянул руку к ручке выключателя. На секунду в голове промелькнули сомнения — а стоит ли. Но, спустя секунду, я решительно повернул переключатель. Раздался звонкий щелчок, который в тишине показался особенно громким. Телевизор зашипел и на экране появилась горизонтальная полоса, которая плавно растянулась на весь экран.

— Даже телевизор работает, — раздался за спиной Светкин голос.

От неожиданности я вздрогнул.

— Да. Только один «снег» показывает. Хотя… — я стал поворачивать ручку переключателя. По первым трем каналам был белый шум, а вот на четвертом появилась картинка. Шла реклама.

— Оставь хоть это. Хоть не в тишине сидеть, — попросила Света.

Я согласился с ней. Тишина очень сильно давила. Да и вообще. Атмосфера любого пустующего дома очень угнетает, а уж старого дома — тем более. Низкие потолки, пыль, запах годами не проветриваемого помещения — все это вызывало только тоску и желание убежать отсюда подальше.

Я вернулся в комнату, где Светка накрыла на стол. Ужином это можно было назвать с большой натяжкой, но с дороги жутко хотелось есть и даже свежезаваренная лапша быстрого приготовления с едва подогретой тушенкой казалась царским обедом.

— Слушай, — Светка прервала молчание за столом, — тут так много икон, но все какие-то странные, не такие как в наших церквях. Почему?

— Это бабушкины. Я ее почти не помню — она умерла, когда мне было пять лет. Помню только что она ходила в какой-то молитвенный дом на краю деревни. Иконы писал один из ее «коллег по цеху» и раздавал прихожанам… В обмен на деньги, я думаю, хотя, точно не знаю.

— Понятно.

— Еще помню, как бабушка прибежала с очередного молебна, схватила икону и начала подбегать к каждому, крестить и читать какие-то молитвы. Ее руки тряслись, а голос дрожал. Я не понял, что случилось, но вечером услышал, как она за столом родителям рассказывала, что в деревне появился упырь.

— Серьезно?

— Ага, — усмехнулся я, — нападал по ночам на прохожих. Троих распотрошил так, что с трудом опознали. Мужики со всей деревни стали дежурить, чтобы поймать его.

— И?

— Поймали. Упырем оказался пьяный дядя Костя — местный ветеринар. Начал ловить «белочку» и нападать на людей. Забрали его в дурку, а что с ним дальше было — я не знаю.

— Мда… — Света потерла переносицу и поправила очки.

Неожиданно в окно что-то глухо стукнуло. Мы оба вздрогнули.

— Это еще что такое, — я подошел к окну. На улице была уже ночь, но луна светила ярко поэтому можно было разглядеть если не все, то хотя бы то, что было возле дома. Ничего необычного я не увидел. Я осторожно потянул за ручку окна, чтобы открыть его.

— Может, не стоит? — сказала Света вполголоса.

— Да брось, — я старался скрыть страх, но предательский комок в горле превратил мой голос в хрип.

Окно с хрустом открылось и сверху посыпалась пыль, осыпавшаяся краска и труха. Я высунулся в окно.

— Эй! Кто здесь?

В кустах напротив окна что-то зашевелилось, захлопало и вылетело в нашу сторону. Светка взвизгнула, а я присел и тут же услышал громкий смех.

— Смотри, — выдавила через смех Света.

Я посмотрел в ту сторону, куда она показывала, на полке сидел воробей и с гордым видом смотрел на нас. Мы, смеясь, выпроводили гостя на улицу и отправились спать.
Проснулся я от того, что почувствовал, как Светка встает с кровати.

— Ты чего? — спросил я.

— В туалет схожу, — ответила она сонным голосом.

— Ааа, — я зевнул, — щелкни телевизор, я, наверное, уже не засну.

Светка повернула ручку переключателя и пошла к двери. По единственному каналу шел какой-то нафталиновый фильм, под который я благополучно и вырубился буквально сразу же. В очередной раз очнулся я от какого-то шипения. Через пару секунд я понял, что шипение исходило от телевизора, который уже вместо фильма показывал белый шум. Я потянулся и посмотрел на Светкину половину кровати. Пусто. «Не понял» — подумал я, «Снова в туалет вышла что ли?» Я встал с кровати. Сначала хотел выключить телевизор, но появившееся непонятное чувство тревоги подсказало, что надо сначала включить свет.

— Света? — крикнул я, — ты в доме? Свееет?

Тишина. Значит, точно на улице. Я вышел в соседнюю комнату, окна из которой выходили на туалет. Включил свет и подошел к окну. Луна светила по-прежнему очень ярко, я взглянул в окно и увидел ее.

Она танцевала на поляне возле дома, задрав руки кверху, стоя на цыпочках, как настоящая балерина. Тревога отступила, я облегченно вздохнул и постучал в окно. Света обернулась и, увидев меня, улыбнулась. Быстренько подбежав к окну, она звонко засмеялась и, сквозь смех, бросила:

— Иди дверь открой!

— Сама, что ли, не можешь? — недовольно буркнул я.

— Неа, открой уже!

Я раздраженно пошел к двери. «Ну и шутки среди ночи» — возмущался я про себя. Подойдя к двери, я с удивлением обнаружил, что она не закрыта, а лишь прикрыта. Я рывком дернул дверь на себя и, скрестив руки на груди, уставился в проем. Светка подбежала к двери и улыбнулась.

— Ну? И что за шутки? — я постарался сделать голос как можно раздраженнее.

— Можно мне войти? — задала она глупый вопрос и снова улыбнулась.

— Ты совсем что ли? — я не смог сдержать удивление. Я демонстративно отвернулся от нее и стал разглядывать комнату. Внезапно чувство тревоги вернулось. В комнате что-то явно было не то. Но что именно мне было непонятно.

— Так войти-то можно? — Света повторила дурацкий вопрос.

— Ну конеч…

СТОП!!! Я оборвал себя на половине фразы. Как горячая рука стукнула меня по голове и виски запульсировали в унисон к участившемуся сердцебиению. Внезапно я понял, что именно было не так в комнате. Зеркало. Оно стояло как раз напротив двери и в нем я видел отражение дорожки к дому, кустарники и бурьян. Но отражения Светки в нем не было. Ноги стали ватными, а в голове словно зазвенели колокола. Я медленно обернулся назад к двери. Света, а точнее, то, что себя за нее выдавало, стояло на пороге, приподняв одну ногу, собираясь сделать шаг. На лице по-прежнему сияла улыбка. Увидев мой, взгляд она… Оно заулыбалось еще шире. Потом еще шире. Такой неестественно широкой улыбки я еще никогда не видел.

— Ну? — спросило оно, не переставая улыбаться, — я войду?

Внезапно, словно флешбэк в фильме, в голове возник образ бабушки. Она стояла передо мной, маленьким еще мальчишкой, и строгим голосом наставляла, грозя пальцем: «Аки зло буде стукать се о врата, да не держи умысла просите ей до дому. Лише тогда сотворит се беду, когда-то сам упросишь его войти». Вот почему существо в дверях задавало такие странные вопросы. Ему нужно мое приглашение чтобы войти в дом и сделать… А что оно может сделать? Я даже подумать об этом не решался.

— Нет! — с трудом выдавил я.

Улыбка сменилась недоумением.

— Почему?

— Уходи, прошу тебя! — я чувствовал, как постепенно теряю контроль над собой, приближаясь к истерике. Существо снова улыбнулось, на этот раз наполовину, отчего сильно исказилось. Это даже не улыбка, скорее гримаса. Это точно не было Светкой, такого выражения лица я у нее ни разу не видел.

— Неужели не пустишь меня? Тут холодно все-таки.

— Убирайся, — проблеял я.

Я судорожно пытался вспомнить хотя бы одну молитву, но ничего в голову не приходило.

— Отче наш… Отче наш… Ежисе… Еже… Иже еси… — Бормотал я, садясь на пол и крестясь.

«Светка» звонко засмеялась:

— Не получается? Глупенький! Это в сказках только работает. Впусти меня, наконец. Я же люблю тебя.

Я ничего не ответил, лишь сидел на полу и крестился, чем, судя по всему, вызывал восторг существа на пороге. Улыбка не сходила с его лица, иногда оно издавало какие-то звуки, напоминающие нервное похихикивание, отчего ужас брал еще сильнее.

Не знаю, сколько времени прошло, казалось, что целая вечность. За спиной существа небо стало светлеть. «Рассвет» — пронеслась мысль в голове. Брови на «Светкином» лице поднялись домиком. Оно повернулось сначала назад, потом уставилось на меня снова. Посверлив пару секунд меня взглядом, оно погрозило пальцем, развернулось и побрело прочь. Я проводил его взглядом до тех пор, пока позволял дверной проем и рухнул на пол.

Проснулся я на полу оттого, что в лицо бил яркий свет. Я открыл глаза и осмотрелся. Судя по всему, время приближалось к обеду. Дверь была открыта настежь и слегка покачивалась от легкого ветра. С улицы доносилось пение птиц. Я поднялся на ноги. Все тело ужасно ломило, а в голове начали мелькать события минувшей ночи.

— Что это, блин, было такое, — пробормотал я вслух. Я вошел в комнату, где мы спали. По-прежнему работал телевизор: на этот раз шел обзор новостей. Выключив его, я посмотрел на вещи, лежавшие на столе. Мой телефон, туалетная вода, одежда, бритва… «Где Светкины вещи?» — спросил я себя. Ничего, что могло указывать на ее пребывание. Перерыв все и не найдя ни одной, даже самой маленькой вещички, я сел на кровать и достал телефон. Пролистав все контакты на букву, «С» я не нашел ее номер. «Бред какой-то» — подумал я. Но ничего, ее номер я знал на память. Набрав хорошо знакомые цифры, я нажал на вызов. «Номер не существует» — ответил в трубке равнодушный голос.

Он уже и раньше звонил так поздно. Однажды позвонил, что бы сказать, что он— рыба. И всегда был рыбой, но понял это только сейчас. Вылил стакан воды себе на голову, но это не помогло. И теперь очень хочет и, наверное, будет открывать себе жабры в ванной. Его немного смущает мысль— о том, что незадолго до того, как осознать себя рыбой, он употребил то вещество, которое собирался сварить. Поэтому и звонит мне. Хотя это глупо— ведь рыбы не говорят. Засмеялся и не положил трубку.

Это было страшно, не потому, что он наркоман и способен на. А потому что он был мне дорог и я нашла его в ванне, красной от его крови. К счастью, то, что он сварил— нарушало не только работу мозга, но и координацию. И жабры были «открыты» от лопатки до плеча, а не от уха до уха. Уже через неделю после, придя в себя, он не помнил но о каких ночных ззвонках и рыбах. Он помнил, как пытался склеить парня в баре, но тот превратился в чудовище из его детских кошмаров и расцарапал моему...другу спину. А потом я спугнула чудовище своим приходом (ха!)и спасла товарищу жизнь. И теперь он будет продавать мне оптом и в три раза дешевле, чем всем. Я сказала, что бы он не тупил, и я не возьмусь раскидывать дерьмо, от которого люди превращаются в рыб с вымышленными криппи— парнями, даже если он даст мне первые пять партий бесплатно. А он сказал:
— Спорим, что возьмешся даже за одну бесплатную партию?— и оказался прав. И стал звонить чаще.

Следующий звонок был о том, что он выследил ИХ, и мне срочно нужно прибыть к склепу на еврейском кладбище— тому, у которого пол усел под землю. И помочь выбрать кости, которые он продаст медикам на эксперименты. Я сказала, что это бред. А он сказал, что однажды наука скажет нам «спасибо» за подробный химический анализ останков сверхъестественных существ. Я хотела сказать, что евреи— не сверхъестественные существа, но мой товарищ не давал вставить и слова. Он твердил, что я ему так нужна, что просто неприлично это игнорировать. Что я единственный человек, которому он верит, и будь я парнем— единственный, кого можно бы было любить. И что у него с собой два чека героина.

Через 40 минут я была на месте. Не из— за героина. Хотя его я тоже взяла. И один череп. Потому что он мне понравился . Мне вообще всё нравилось. Как блестели глаза моего друга, когда он рассказывал свои безумные истории. Вещества, которые он приносил. Как было сложно понять под этими веществаии— верит он в то, что говорит, или просто меня дурачит. Трофеи. Трофеи мне тоже нравились. И то, как расшатывались и растворялись границы дозволенного.

Одна женщина, которой я скидывала эти вещества, сказала, что мне стоило бы подыскать другого химика. Этот мой товарищ... что с ним не просто так работают только через оторванных на голову малолеток. Что мне стоит быть осторожной. Я засмеялась. Мне было 14-ть, и это откровенно плохое оправдание. Но.

Мне было 14-ть и со мной напрямую работал варщик.

Мне было 14-ть и несколько раз в месяц у меня были самые интересные встречи с самым интересным человеком.

Мне было 14-ть и я не знала, что иногда чужие люди могут давать честные и полезные советы просто потому что они лучше, чем я.

Мне было 14-ть, а эта женщина покупала у меня то, что я получала бесплатно. Клуша.

В последний раз, когда мне казалось это весёлым, он позвонил в два ночи и в среду. Он сказал— я не поверю, если он расскажет. Поэтому я должна идти к нему домой. Я ответила, что не могу. А он сказал : «сейчас» -таким голосом, что мне стало по-настоящему страшно. И я пошла. Мне всегда нравилось, когда страшно.

Мой друг, как всегда, был немножко в крови. И говорил про Них, про то, что он понял, как Их вычислить. Я была немного зла. Думала— будет интересней. Он это заметил и налил мне растворимый кофе из своего термоса. Стало интересней.

Оказалось, что Они по— особенному улыбаются. Так, что по Ним видно— это только напряжение мышц. Что Они верят во всё, что он им говорит строгим голосом— и мне тоже, как нибудь, стоит попробовать так делать. Что он понял про НИХ все, кроме одного— как долго Они могут притворяться людьми. Но он
уже на грани прорыва, к которому он шёл. Мы шли. И он решил — будет честно, если я узнаю это вместе с ним:

— Честность и справедливость, это очень важно, -сказал он,— это то, на чем..м...социум и альтруизм. То как мы познакомились. Ты сделала очень много для этого эксперимента. Я бы никогда не зашёл так далеко. Если бы я один это видел.

Потом он сказал, что очень устал. И я должна оказать ему очень важную услугу. Понаблюдать за одним из НИХ, пока он спит. Что бы ничего не случилось. Я сказала : «конечно». И заслужила дружеские объятия. Лучший физический контакт в моей жизни. И термос. Термос тоже был неплох.

Варщик сказал, что ОНО в спальне. Мне нужно просто следить за Этим, пока он сам выспится. А потом закинулся тем, чем закинулся, и пошёл спать в ванную. Он предпочитал спать в ванной, потому что там чисто и всё в эмали.

В спальне я ожидала увидеть ничего. Сочинить, с помощью кофе и всего, что в нем было, историю по мотивам рассказа моего варщика. И укрепить деловые контакты. Почему нет?

Потому что в спальне лежала обдолбанная, минимально одетая, женщина. Её поза была странной, а ноги в коричнево— красных разводах. Она была без сознания, но я её разбудила, и напоила кофе. Я сказала, что сюда едут менты, и ей лучше сваливать. И угадала. Она начала собираться, но ходить ей было трудно. Она сказала, что у неё «там» стекло. И ей больно. Я попыталась вытащить пару кусков, но всё стало ещё хуже.

Поэтому я просто вылила в неё остатки кофе, помогла собраться и выйти наружу. Когда она шла, она морщилась, а на пол подъезда роняла капли крови. Но в ней было столько веществ, что.

Она даже сама вызвала себе такси. И предлагала мне поехать с ней непнятно куда и зачем. Но я вернулась обратно, отмывать кровь в подъезде.

Потому что так поступают друзъя. Или подростки, которым на самом деле нужны деньги

...Ну, ну, ну — это же так просто!.. Шарик скачет, как живой — вот он у меня в руках, а вот его уже нет... успели заметить? Нет? Смотрите еще раз — вот он, катится по пальцам, прыгает туда-сюда, ныряет между указательным и средним, заворачивает перед безымянным, а перед мизинцем... а? Снова не поняли, куда пропал?

Я не шучу, всякий может научиться. Вот, например, вы — хотите попробовать? Берите его в горсть, сожмите покрепче, я накрываю ваш кулак своими ладонями... Оп! Смотрите, где он? Исчез прямо из вашей руки! Нет-нет, у меня его тоже нету, можете проверить — ладони пустые, я даже поддерну манжеты: ничего на запястьях — ни веревочек, ни резинок.

Куда он делся? Сейчас посмотрим. Так... Где моя ассистентка? Милая, откройте ротик — только ничего не говорите, прошу вас: публика пришла полюбоваться на ваши... ээээ... на ваше личико, не распугивайте ее своими скромными мыслями! Ха-ха! Слышите? — все смеются, вы пользуетесь успехом, не теряйте времени, возвращайте шарик!

Вот, видели? Он у нее во рту! Кидайте его мне, вынимайте и кидайте — я поймаю его в цилиндр. Оп-ля! Он уже внутри.

Спасибо за аплодисменты! Еще? Я переворачиваю цилиндр — из него ничего не падает. Проказница, шарик опять у вас? Я так и думал. Вынимайте изо рта и возвращайте!

Что? Нет, что вы — он не складной, как вы можете сомневаться? Наши чудеса несложны, но добротны. Вот ты, мальчуган — очень кстати пристроился у моего кармана. Думаешь, в кармане секрет? А хочешь сам взять шарик у ассистентки и принести мне? Тогда беги! Правда, он тяжелый и настоящий? Ну, вот вам и доказательство — ребенка не обманешь! Чей этот замечательный мальчуган? Возвращаю вам его — он настоящий артист. Спасибо, спасибо!

Однако — пока мы забавлялись этой элементарной магией, на сцене все готово для более сложного трюка! Оркестр, вы не забыли барабанную дробь? Вспоминайте скорее, сейчас я под нее распилю свою лучшую ассистентку!

Поможете мне выбрать, какую именно? Я очень рискую, господа: остаться без лучшей помощницы посреди представления, в самом начале сезона — это катастрофа!

Итак, кого же? Эту? Вон ту? Милочка, мы выбираем вас. Не краснейте, вас назвали лучшей, но ведь вы это заслужили? Нет, не краснеть — это не значит терять краску на глазах. Посмотрите, что она вытворяет лицом — куда мне до нее с моими фокусами? Милочка, а ведь это вам аплодируют — лучшей, самой лучшей. Разрешите проводить вас к ящику?

Обручи, замки и цепи — все, как положено! Пилу мне! Милочки, вы будете тянуть за другую ручку — обе, с той стороны. Маэстро, дробь! Начали! И — рраз!

Громче, маэстро! Девочки, если вы будете лениться, пила обломает зубья о позвонки моей лучшей ассистентки, а через два часа у нас еще одно представление — обзавестись новой мы не успеем. Нет, господа, я говорю о новой пиле — девушек, как вы видите, у меня достаточно.

Ну, вот. Две половинки, как я и обещал вам!

Что я буду делать с ними дальше? Сложу из них целую помощницу? Нет, ошибаетесь, это было бы слишком заурядно. Давайте посмотрим, что скрывается под этой материей, которую приготовили мои другие ассистентки, пока мы с вами были заняты распиливанием.

Мальчик, ты снова здесь?

Ищешь секретную пружину? Ты почти кстати. Тяни за шнур — материя упадет. Вуаля! Каков хищник? Клетка с тигром — кто бы мог подумать! Спасибо за помощь, дружок — что бы я делал без тебя? Теперь беги на место, тигр голоден — ты ведь не хочешь попасть к нему на обед?..

Впихивайте половинки в клетку! А теперь — покрывало на место! Оркестр, снова дробь! Тра-та-та-та!

Оп!

Покрывало — долой!

Конечно, тигр на месте — куда же ему деваться? Вот половинки ящика — они-то как раз пусты, а тигр рядом! Интересно, как он сумел отпереть все эти замки? Спасибо за ваши аплодисменты!

Нет, я не заставлю исчезнуть тигра — если бы я делал это на каждом представлении, они перевелись бы в джунглях. Клетка просто воспарит и медленно улетит отсюда — силой моей мысли. Смотрите — вот она отрывается от пола, вот скользит, скрывается за кулисами... Ап!

А где же девушка? Да вот же она, за ширмой! Это был опасный номер — она просто окоченела от страха! Посмотрите — она вмерзла в монолит! Ледяной ужас сковал ее.

Самый настоящий лед — без обмана. Доказать? Вот, я бью по нему своей волшебной стальной палочкой. Лед трескается... Ах! Девушка разбилась с ним вместе, словно стекло. Жаль, но — такова жизнь.

Мальчик, ты опять здесь? Не стоит этого подбирать — вряд ли твои родители обрадуются уху в качестве сувенира! Секретных зеркал ты здесь не найдешь — слышишь, как смеется публика?

Мне кажется, ты достоин участия в номере. Вот перед тобой Таинственный Шкаф — полезай-ка в него. Я притворяю дверцу... Раз, два, три! Извольте видеть — мой самый недоверчивый зритель сгинул. Не беспокойтесь, он не успеет испугаться! Вот же он — вошел к нам из другой двери! Поздравляю тебя, друг мой, ты имеешь полное право вышагивать так медленно и важно — ты стал частью настоящего чуда. Родители ждут тебя! Не рассказывай только им наших общих теперь секретов.

Спасибо! Ваши аплодисменты и восторг — лучшая мне награда. Я просто воспаряю, слыша это! Мои ноги уже не касаются пола... я поднимаюсь все выше и выше... и вот я под самым потолком! Благодарю! Благодарю! Я прощаюсь с вами — но не забуду вас! Вуаля! Занавес!

...Так, быстрее, быстрее! Убираем все, не теряем ни секунды!

Реквизит, костюмы... Следующее представление — через два часа, не сидеть!

Осмотрите роликовые блоки — клетка летела рывками. Не оправдывайтесь, а осмотрите!

Попугаи, ленты, цилиндр — все вам, я проверю перед самым выходом. Сундук — перезарядить. Бумажные экраны натянуть заново. Тигра — на место, он уже отработал сегодня, вместо него берите льва — его не кормили? Что у него в миске?! Если лев уже сытый и сонный, вы будете рычать в клетке сами! И сами будете жрать эту распиленную дуру — не разжевывая, в два глотка!

А вы, милочка, идите со мной. Идите, не тряситесь! Трястись вы будете, когда я изменю очередность.

Собирайте всю эту гадость — таким будет ваше наказание. Какого черта вы допустили до меня этого проклятого мальчишку? Он вывел меня из себя. Хотите, чтобы я начал нервничать? Нет? Тогда выполняйте свои обязанности! Черт! Черт! Я делаю всех вас похожими друг на друга лицом и фигурой, но не настаиваю, чтобы у всех вас были одинаковые куриные мозги! Не тряситесь — собирайте же! Вон туда откатился палец... Скорее, лед уже начал таять, скоро все это потечет. Складывайте в пластик. Не переживайте — ей уже все равно... а вам — нет. Она знала, на что идет, и вы — тоже. Вы все знали. Если не хотите приблизить свой срок, служите мне так же, как я служу Импресарио — с полной отдачей.

Готовьтесь к номеру с шариками. Да, черт побери, прямой сейчас!

Всего три шарика — не такие уж они и большие. Глотайте, глотайте! Еще раз напомню: спазм пищевода сам вернет их наружу; ваша задача — не дать им появиться прежде времени. Вы ведь постараетесь?.. да, вы будете очень стараться.

Ну, вот. Теперь тащите сюда мальчишку. Во всем этом есть только одна положительная сторона — сегодня мне есть, что предложить Импресарио. Он будет доволен — за мои настоящие полеты приходится платить, не скупясь. Хорошо, что стоит лето: надеюсь, мой кадавр утонет, купаясь в реке, прежде, чем родители все же заметят подмену — все эти создания из холста, соломы и железной иглы забавны, но неповоротливы.

Ага, наш гадкий малыш приходит в себя? Сейчас я покажу тебе свой секретный алтарь, дружок.

Все, милочка, оставьте меня. Я успею как раз к первому звонку.

Полтора года назад пропал без вести мой двоюродный брат. Честно признаться, это не стало шоком для нашей семьи. Как часто говорила моя мама, Егор ведет неправильный образ жизни. Но, разумеется, его исчезновение никого не обрадовало. Почти в каждой семье есть в общем-то положительный человек, который выбрал не тот путь. Егор — один из таких. С самого детства он был головной болью своих родителей: драки, побеги из дома, раннее знакомство с алкоголем… Удивительно, что к своим 29 годам он не оказался за решеткой. Впрочем, сейчас трудно сказать, хорошо ли это. Как минимум, в тюрьме человек находится под присмотром, а что с братом сейчас, не знает ни один городской инспектор.

Полиция добросовестно и безуспешно пыталась отыскать Егора спустя пару недель после его пропажи. Наша вина — мы промедлили с заявлением, так как его исчезновение было делом привычным. Брат мог долго не выходить на связь, находясь в очередном запое или работая вахтовым методом неизвестно где. Но он всегда объявлялся — и не только из любви к семье. Дело в том, что Егор вечно нуждался в деньгах вне зависимости от его доходов. Однажды он нашабашил почти 100 000 рублей, для нашего небольшого города это приличные деньги, для Егора — колоссальное состояние. Каково же было мое удивление, когда спустя три дня он позвонил мне с просьбой одолжить 800 рублей!

Совпадение или нет, но наш последний разговор состоялся как раз на почве очередного займа. Причина была уважительной: Егору не хватало денег на билет до райцентра, где он должен был пройти собеседование на какую-то должность. Он и сам не знал, на какую. Единственное, что он мне рассказал — трудиться предстояло на территории работодателя, а оплата — «АХУЕННАЯ!»

Вчера мне пришло письмо от бывшего однокурсника Стаса. Он предлагал мне подписаться на ряд блогов живого журнала — я заядлый блогер, и Стас это знает. В целом, рекомендации были ни о чем, в одном из блогов были только баяны, другой был посвящен русскому рэпу, еще один — модным течениям. Но был блог, который меня очень заинтересовал. В нем безымянный автор рассказывал об участии в неком научном эксперименте. Пройдясь по нескольким записям, я понял, что анонимный автор — мой брат Егор. Манера письма, фирменные выражения, воспоминания — все в этом чтиве дышало им. Я выкладываю его записи как есть, без смысловых и орфографических исправлений.

«Обязательные записки.
День 1

Меня заставили записывать все, что со мной происходит. Типа это часть их исследования. Я не люблю писать, не люблю читать, но за те бабки, что они мне предлагают, я готов выучить все стихи Пуаро. Тем более, как они сказали, это и читать-то никто не будет.

Сегодня я не работал. Меня поселили в мелкую комнату, где уже живет еще один участник эксперимента, Витя, типичный грач из райцентра. Не знаю, как его вообще взяли, дурак дураком. Весь вечер играли в козла. Он проиграл, да еще и с яйцами. Он тут уже третий день, но чем занимается, не говорит. Это типа правило такое.

День 2

Кормят странно, весь день давали какую-то херню. То бутер с сыром, то салат без мяса. Но зато вечером, почти перед отбоем, устроили праздник живота. Жранины было как на новогоднем столе. Витя не ел. Весь день молча пролежал на кровати, иногда глядя в окно. Странный. Я набил пузо, как черт. Завтра должны рассказать, че тут нужно делать. Пора бы уже, а то я себя турецкой проституткой чувствую.

День 3

Моя работа — не ссать, только не в прямом смысле этого слова. Короче, на протяжении двух недель меня будут пугать, а я должен не бояться. Чем дольше смогу не очковать, тем больше выплатят в итоге. Один мужик продержался все 14 дней и теперь живет в собственной двушке… В двушке! За такие бабки я не то, что не испугаюсь, я даже не перну. Правда, обсуждать работу ни с кем нельзя. Все свои эмоции я должен оставлять на этом ноутбуке, который, кстати, мне потом подарят. Витя сегодня плакал. В карты играть не хочет. Не ест. Мне всю ночь снились идиотские сны.

День 4

Эксперимент начался. Первая попытка меня напугать провалилась с треском в жопе. Среди ночи я проснулся от того, что кто-то разговаривает. Наверное, это Витька, подумал я, но нет, его кровать была пуста. Голоса стихли, однако стоило мне снова закрыть глаза, как в дверь постучали. И опять это был не Витя. За дверью вообще никого не оказалось. И вот тут было неплохо. Короче, я развернулся, направился было к кровати и тут же замер. За занавеской кто-то стоял. Женщина, кажется. Она была в халате и смотрела пустыми глазами сквозь меня. Недолго думая, я пошел к ней. Бабой меня не напугать. Когда я почти дотопал до занавески, дамочка истошно заверещала. На секунду я потерял ее из вида, а как снова глянул в сторону окна, ее уже не было. Хороши, черти… На компьютере, наверное, ее как-то сделали, что ли… Больше ничего дрыщевого не происходило. Интересно, где Витя?

День 5

Пугалочки продолжаются. Только теперь они совсем никудышные. В общем, сегодня меня кормили типа человечиной. Да, притащили контейнер с едой, а на крышке написано «Станислав Георгиев, 20.10.1987». Сначала я подумал, что просто хавку перепутали, но, как оказалось, это не контейнер предназначался Станиславу, а Станислав предназначался мне. Ну и жру я его, а на вкус галимая говядина. И, главное, то мне кусок пальца попадется, то хрень какая-то нежующаяся... Ну какой нафиг Станислав?! На понт меня берут. Кароч, съел я Станислава-говядину и в хуй не дунул. После обеда пришел Витя. Более-менее вменяемый. Играли в карты. У него руки как у закоренелого алкаша трясутся. Я снова выиграл.

Пишу ночью. Сейчас в моей комнате стоит три человека. Проснулся, а они уже тут. Стремновато… Рты у моих гостей вытянуты, глаза завязаны. Разговаривать со мной не хотят. Один из них иногда пошатывается. Не, ну чтобы напугать, они же должны хоть что-то сделать... А то стоят как истуканы, че очковать-то? Витя спит, лягу и я».

Тут я прерву цитирование дневника Егора. Помните, я писал, что ссылку на блог мне прислал однокурсник Стас? Если быть точнее — Станислав Георгиев. Именно его якобы съел Егор. Стасик прекрасно знал о трагедии в нашей семье. Я заподозрил, что это розыгрыш. Не знаю, зачем ему было нужно писать все это... Я позвонил Стасу — его телефон не отвечал. Впрочем, последний раз мы общались очень давно, и он мог просто сменить номер. Я перезвонил на домашний. Его мама, Вероника Михайловна, с болью в голосе сказала, что Стас пропал. Пропал больше года назад.


«День 6

Сука, когда они успели? Проснулся весь в крови. Ну, якобы в крови. Так-то понятно, что это краситель. Это не страшно, это не кайфово. Пришлось отмываться и менять постельное белье. Сегодня кормили не Станиславом. Снова овощи. Станислав был гораздо вкуснее. Среди дня пришел Витя. Принес три бутылки водки. Весь день бухали. Витя косячит. Сильно косячит. Заговорил о проекте. Мол, тяжело ему, боится не продержаться. Он так добазарится, выпрут его отсюда без выплат и ноутбука.

Лег спать, слишком ужрался. Проснулся от чавканья. Это пиздец. Я понял, че Витя мутный такой, он просто засланный казачок оказался. Его едят! На соседней кровати лежит Витя с пробитой грудиной и в ней ковыряется ребенок. Голый и покрытый пятнами. Что за больные ублюдки? Детей-то зачем к такому привлекать? Тем более голых… Подошел поближе. Мальчик зашипел на меня. У него лицо взрослой женщины. Близко не подпускает. После водки тошнит, вырвало. Существо съело мою блевотину… Снова вырвало. Спать не могу. Смотрю, как потрошат Витю.

День 7

Не помню, как уснул. Проснулся в ужасном состоянии. Не могу понять почему, но на улице ночь. Остатки Вити лежат на кровати, никто не убирает. Жрачку не несут. С момента пробуждения прошло 7 часов. На часах 16.23… почему темно?

Я задремал. Пока я спал, принесли ужин. Снова дурачатся: теперь мне надо съесть человеческую руку. Поел. Уснул…

Они умеют пугать. Я пришел в себя посреди ночи. Витя смеялся. Его куски на кровати уже начинают попахивать, но верхняя часть тела была почти не тронута. Вот она и нашла в данной ситуации что-то смешное. Ржет и смотрит на меня. Рот весь в крови. Это, видимо, робот какой-то… Как в фильмах. Завели его, и он ржет, больше ничего не может. Это мешает спать. Но я попытаюсь.

Сука… Снова проснулся от Витиного смеха, но ржал он уже на моей кровати. Открываю глаза, а его дикая морда смотрит прямо на меня и ржет. Упал с кровати, отошел к окну. Витя кричит: «Не уходи. Давай играть в карты?!». В дверь застучали, очень сильно. Я не хочу никому открывать. За окном танцует женщина. Похожа на ту, которая стояла за занавеской. Да, мне страшно… Но осталась всего неделя. Отступать я не буду.
А еще я понял, что понятия не имею, на кого работаю и где нахожусь…

День 8

Мне страшно за свое здоровье. Меня не пугают их дебильные голограммы и актеры, я больше боюсь за свой рассудок. Вторые сутки за окном темень. Это не нормально. Вечные визитеры в моей комнате меня раздражают. Кстати, по поводу рукоприкладства, мне же никто это не запрещал. Следующих гостей я буду пиздить.

Весь день никого нет. Не кормят, не пугают. Кусочки Вити снова молча красуются на его кровати. Лягу спать.

По ощущениям проспал часа 3, но судя по часам, прошло 12 минут. Да, от безделья время течет чертовски медленно.

Не понимаю, я смотрю на часы, они идут как обычно, но время… время тянется дольше… Я ебанулся, это, наверное, с голодухи.

«Дом, который построил Джек». Я помню этот стих наизусть, он единственный, который я знал без запинки в детстве. Я прочел его 15 раз подряд, пробубнил себе под нос. Каждая зачитка занимает от 2 до 3 минут. То есть, на все 15 попыток должно было потребоваться около получаса. Хуй! Часы показали две минуты, ДВЕ МИНУТЫ!!! Мне надо пожрать, иначе забирать деньги через 6 дней будет просто некому.

Витя ведь не настоящий… Это муляж. А вдруг он съедобный? Из чего они делают свои макеты? Попробую…

Сосед напоминает курицу. Очень хитро. Заставили меня включить свой инстинкт самосохранения. Иду спать.

День 9?

Я не знаю, сколько времени длится эксперимент. Часы исчезли, ноутбук не включается. Пишу на бумаге, она появляется на столе. Как они так незаметно проникают в комнату?

Сука! Пропала кровать! Я писал эту ебалу за столом, спиной к койке, поворачиваюсь, а ее нет! Сколько мне заплатят за 9 дней? Я хочу выйти из проекта.

В дверь стучит нечто. Голос как у моей мамы. Стучит и воет: «Егор, сыночек, открой, у меня очень болит живот». Это не моя мама. Дверь заперта. Кричу, что с меня хватит, пусть придут и выпустят. Бесполезно, воет и снова просит впустить.

Дверь открыл мужик в халате врача. Молча вошел внутрь…

Я не думал, что придется писать что-то еще, но видимо, меня не хотят выпускать. Врач молча смотрел на меня и улыбался. Я распинаюсь, мол, спасибо, но я хочу домой, а он лыбится, кивает, и продолжает молчать. Я подумал, что чувак глухонемой, написал: «Я отказываюсь продолжать эксперимент», тычу бумажкой в лицо… «Егор, сыночек, открой, у меня очень болит живот»… Это сказал врач голосом моей матери… Это он был за дверью… Через несколько секунд его брюхо разошлось в разные стороны, будто кто-то порвал его изнутри. Из нутра их очередной ебаной куклы показался ребенок с лицом, испачканном в крови. Лицо, оно мне сразу показалось знакомым. Это мама… Лицо моей мамы. Существо начинает жрать врача, врач говорит голосом матери… Это безумие…

Я убил пиздюка. Захерачил стулом. Я в эти игры больше не играю. Дверь открыта, кукла-врач не запер ее. Ничего больше не буду писать. Выхожу из проекта, выхожу из комнаты. Идите нахуй с такими экспериментами! Найду их офис, пусть заплатят то, что заработал. Ноутбук засуньте себе в жопу.

День 94

Идет дождь.

День 139

Я их видел.

День 195

Завтра будем пробовать новеньких.

День 204.

Иррационально, но кто? Дядя Игорь? Едва ли я снова уеду в Ростов...»

Это была последняя запись. С тех пор как у автора перестал работать ноутбук, посты представляли из себя фото рукописей. Не знаю, кто писал эти короткие бредовые фразы с 94 дня, но точно не Егор. Почерк кардинально отличался. К тому же, он никогда не был в Ростове и никогда не пользовался словами типа «иррационально». Нет смысла нести это в полицию. Это не улика, не зацепка, не доказательство. Для общественности блог — вымысел, весьма посредственная страшилка, рассказанная наспех и не раскрывающая деталей или общего смысла. Однако для меня этот блог — луч надежды. Кто на самом деле прислал мне на него ссылку? Стас тоже был в проекте? Жив ли Егор? Если верить записям, брат покинул комнату почти 500 дней назад… Или не покинул.

Автор: Мария Артемьева

В электричке, которой я каждый день езжу до станции Зеленый бор, всегда десять вагонов. Но тот был одиннадцатым.

Я угодил в него случайно, по собственному ротозейству. На Ярославском вокзале прыгнул не в ту электричку: наша идет через Болшево на Ивантеевку или Фрязино, а эта была до Фрязево.

Разница вроде несущественная, верно? Всего-то одна буква в конце. Но все, кто ездят по Ярославке, знают, что сходства между ними нет: одно поселок, другое — город, и расположены на разных ветках. Так что и электрички на эти станции разные ездят.

Задержавшись на работе, я опоздал к семи пятнадцати на вокзал. Пришлось бежать. Расталкивая народ, выходящий из метро, пихая локтем чужие спины и бока, я пролетел мимо светового табло и не заметил, что расписание поменяли. Какой-то мужик в тамбуре электрички, стоявшей на перроне, хохотал над чем-то со своими приятелями и, скорее всего, не расслышал, когда я, задыхаясь, спросил его на бегу:

— На Фрязино идет?

Мужик кивнул и отвернулся, продолжая ржать. А я… попал.

Когда головной вагон, качнувшись на стрелке, подваливал уже к Мытищам, машинист объявил, что электричка идет до Фрязево. Я тут же очнулся от дремы, постоянно одолевающей меня в транспорте.

— Фрязево? Он сказал — Фрязе-во?! — спросил я у попутчиков.

— Ну да! — откликнулась интеллигентная дама в спортивном костюме с целым арсеналом садоводческих орудий в охапке. Дернув плечом, она неодобрительно покосилась на меня.

Я подскочил на месте и принялся продираться, бормоча извинения, сквозь этот ее арсенал: грабли, лопата, ведра… Робкие интеллигентные проклятия посыпались мне в спину.

— Простите, извините, — как заведенный, повторял я, пролезая сквозь битком набитый вагон к выходу. Электричка встала; те, кто собирался выйти в Мытищах, уже покинули вагон. На моем пути оказались те, кто, напротив, собирался в вагон войти.

И это, доложу я вам, совсем не весело.

Я выкарабкался на перрон с отдавленными ногами и новым синяком в районе правого ребра. И уперся взглядом в распахнутые двери электрички. На Фрязино!

Она стояла с противоположной стороны, на третьем пути. И уже готовилась отходить. Я бросился вперед, нагнув голову, как самый отчаянный американский регбист, и в последнюю секунду влетел в уже закрывающиеся серые двери поезда.

«Все-таки повезло!» — подумал я.

— На Фрязино? — для верности спросил у какого-то паренька, который, оглядываясь, выходил из вагона в тамбур.

— Да, — бросил он и, открыв дверь справа от меня, перешел по качающимся платформам сцепки в следующий вагон. Там было столько народа, что стекла запотели от человеческого дыхания.

Я посмотрел влево: в соседнем вагоне было куда свободнее. Вслед за парнем оттуда вышли еще трое: краснолицый здоровяк и женщина с мальчиком лет двенадцати.

Для чего бы этим людям покидать свободное пространство и уходить толкаться в переполненный вагон? Заметив эту странность, я тогда не особенно задумался. Мало ли? Может, они переходят в последний вагон перед своей остановкой? Чтобы потом, сойдя с электрички, сократить путь до выхода с платформы. Я сам так часто делаю, когда тороплюсь.

Я пошел в тот вагон, где пассажиров было меньше.

Их оказалось там настолько мало, что никто даже не стоял. Вечером это редкость. А в середине вагона отыскалось свободное место, чтобы сесть.

Радуясь своему везению, я устроился возле окна рядом с двумя увлеченными разговором женщинами и спящим мужиком в охотничьей куртке маскировочной расцветки.

Мужик спал, опустив голову на руки, сложенные по-школьному на старом, туго набитом абалаковском рюкзаке. Он держал его на коленях. Из рюкзака торчала рукоять складного спиннинга.

— Умаялся, рыбак! — сказал я, кивнув сидящим напротив женщинам. Когда у меня хорошее настроение, я всегда разговариваю с попутчиками. Сказал и улыбнулся. Я был добродушен и вежлив. Но женщины, замолчав, переглянулись и посмотрели на меня так, будто я их ножом пощекотал.

Одна вдруг побледнела и, схватив подружку за руку, потащила ее к выходу. Подруга, явно ничего не понимая, бежала за ней, продолжая трещать на ходу.

Чудачки. Я сел напротив спящего мужика и уставился в окно. Противошумные щиты в серых цветах РЖД, серые столбы, дома и дачки, заборы и лесополосы, холмы и болотца, переезды и огороды — типичный подмосковный пейзаж, монотонно мелькающий перед глазами, вскоре сморил и меня. Я привалился головой к стеклу, поежился и заснул.

Мне приснился звук. Тот самый, который называют «белый шум». В комнате деда много лет назад стоял старый телевизор «Фотон». По сути, он давно служил подставкой для более нового южнокорейского телика. Но я помню, как однажды мы с приятелем из чистого любопытства включили допотопное чудище в розетку. Хотели проверить, работает ли? Чудище работало. В разболтанном гнезде штекер антенны не держался, и чудище оглушило нас шипящим неземным ревом.

Вот этот звук и приснился мне теперь. Электричка то прыгала в непроглядную тьму каких-то тоннелей, то, выскакивая наружу, пролетала мимо знакомых подмосковных поселков, то возникали за ее окнами непонятно откуда взявшиеся чужие небеса чужих планет, а то пропадало все. Пространство змеилось и прыгало полосами, как картинка в старом дедовском телевизоре. И все это сопровождалось оглушающим белым шумом. Словно кто-то переключал каналы. Или, может быть, эти тоннели в пространстве?

— Вот этого, справа, — услышал я чей-то голос, и эта фраза мне страшно не понравилась. Я дернулся и очнулся.

В вагоне электрички царил кромешный мрак.

Но спустя мгновение лампы под потолком вагона мигнули и загорелись, как ни в чем не бывало.

Первое, что бросилось в глаза, — бледное лицо парня через два ряда напротив от меня. Он сидел и улыбался.

— Какая станция? — моргая и дрожа со сна, спросил я у него, ведь он смотрел мне прямо в глаза.

Парень не ответил.

Электричка с гулом влетела в темный тоннель, и свет погас снова. Когда он опять зажегся — через пару секунд — парень-молчун оказался уже на один ряд ближе ко мне. Воспользовавшись темнотой, перемахнул через спинки скамеек. Но сидел он все так же неподвижно, спокойно. Растягивая губы в застывшей ледяной улыбке мертвеца.

А рядом с ним возникли еще двое.

Электричка пронзала ночь, чередуя полосы света и тьмы, тоннелей и пейзажей, рева и тишины. А этих странных попутчиков напротив стало уже пятеро.

И они смотрели на меня. Не двигаясь. Не шевелясь. Молча. С приклеенными улыбками на резиновых серых физиономиях.

Темнота и свет в вагоне мелькали, как полосы на экране старого телевизора. Но, когда лампы загорались, я мог видеть каждую мелочь совершенно отчетливо.

Даже то, как поблескивает слюна на влажных острых зубах, приоткрытых покойницкими улыбками.

Стоило погаснуть свету, и страх душил меня. Чертовы тоннели! Только… Стоп! А откуда они вообще взялись?! Ведь на нашей ветке ни одного тоннеля не было. Я каждый день езжу, мне ли не знать?

Сообразив это, я облился холодным потом.

Захотелось сбежать, но под взглядами странных попутчиков я не смел пошевелиться.

А может, я сплю и все, что вижу сейчас, — банальный кошмар?

Жалкая, трусливая мыслишка.

Я оказался с зубастыми мертвецами наедине: другие пассажиры, почуяв неладное, давным-давно покинули вагон. Оставался еще рыбак, но он продолжал безмятежно спать на своем рюкзаке. А я бодрствовал. Кажется…

И еще мне кажется, что их улыбки гипнотизируют, обездвиживая меня, лишая воли к сопротивлению.

В ушах зашумело. Кровь застучала в висках. В глаза словно клею налили. Голова отяжелела, и какая-то мутная кровавая пелена расплылась по всему вагону… Ничего не вижу. Не слышу. Сердце стучит. И колеса поезда. И тьма…

Последним усилием воли я поднял голову и вдруг заметил, что двери вагона открыты: кто-то стоит там, на пороге, и машет рукой.

— Эй, парень! Давай сюда! — услышал я будто издалека.

Туман в глазах растаял. Теперь я видел ясно, что у распахнутых дверей стоит человек в форме железнодорожника. Контролер?

— Бегом! Бегом сюда! — крикнул он опять и замахал мне. — Скорее!

Его громкий сердитый голос разрушил мое оцепенение.

Я дернулся и обрадовался: руки и ноги снова меня слушались.

Наклонившись вперед, я стукнул спящего рыбака по загривку, потряс за плечо:

— Эй, мужик! Проснись. Вставай!

Спящий что-то обиженно пробурчал и, дернув плечом, сбросил мою руку.

— Проснись! Вставай. Идти надо! — орал я в сонное, мятое, злое лицо. Даже этого чужого человека мне вовсе не хотелось оставлять на произвол зубастым покойникам с их гипнотическими улыбками.

— Едрен-батон, гребаный петушила! Че привязался, козел?! — Рыбак очухался, но первой в нем проснулась агрессия. Он оттолкнул меня с воплем: — Пошел ты на хрен! — и сунул мне под нос кулак с наколотым у большого пальца синим якорем. — Ты знаешь, кто я? Саня Ширин. Меня вся Ивантеевка знает. Только тронь еще — костей не соберешь, понял?!

Поезд задрожал. В рамах затряслись и звякнули стекла. В уши снова ударила волна шума — поезд втягивался в очередной тоннель.

— Беги сюда! Брось его! Скорее! — вопил от дверей дядька в железнодорожной форме.

Улыбчивые мертвецы были уже совсем рядом. Я оставил несчастного Саню Ширина и кинулся к выходу. Железнодорожник-контролер придержал раздвижные двери, я выскочил, и они со стуком схлопнулись за моей спиной.

Последнее, что я увидел за мгновение до того, как поезд прыгнул в темноту, было изумленное лицо рыбака и узкие высокие фигуры, сгрудившиеся над ним. Один из мертвецов отнял и выбросил в сторону его рюкзак, а потом впился зубами в щетинистый кадык. Другой вцепился в плечо, третий — во все еще поднятый кулак с наколкой. Шипение мертвецов, странный гул, исходящий от них, и звонкое клацанье зубов заглушил рев поезда в тоннеле.

Я невольно зажмурился.

А когда открыл глаза — все уже кончилось.

Я стоял в тускло освещенном тамбуре. Прямо передо мной находились двери вагона. Только это был другой вагон.

Сквозь прозрачные стекла дверей я видел, что внутри полным-полно народу, и некоторые пассажиры как раз намереваются выходить, пробираются по проходу к дверям. За окнами навстречу бежали из темноты огоньки фонарей приближающейся станции.

Выдохнув, я оглянулся: дядька-контролер стоял рядом. Заметив мой взгляд, он снял форменную фуражку, вытер платком вспотевший лоб и сказал:

— Да. Вот так. В другой раз не попадайся к ним.

— К кому? — не понял я. — Кто это? Вы полицию-то вызвали?

— Да какая там полиция? Лишний вагон это был. Ловушка. Что они такое и откуда берутся — понятия не имею. Цепляются к нашим поездам… Вечером обычно. Встрянут вот так, посреди наших вагонов. И кто зазевается… Заснет или так, по глупости. Того кушают, значит. Потом уходят.

— Бред. Дичь какая-то, — сказал я. Неужели кошмар продолжается? Я ведь только что своими глазами видел… Может, мне только показалось, что видел? Я ведь заснул. А этот придурок, вполне возможно, надо мной издевается. — Так, — сказал я. — Допустим. И как же, по-вашему, к ним можно не попасться? Если они такие… летучие фантомы? — спросил я, все еще улыбаясь. Чувствовал я себя паршиво. Как в младшем классе школы — только и ждешь, что сейчас кто-то первый не выдержит, фыркнет, и все рассмеются. И станут дразнить за доверчивость, показывая пальцами. И бить по плечу со всей силы. Доказывая при этом, что такая «наука» — мне же и на пользу.

Этот тоже, небось, в «спасители» набивается. Шустрый хрен, сразу видно. В особенности меня бесил невозмутимый вид контролера.

— Смотри, — разминая в руках фуражку, сказал он, — все просто. Когда в электричку садишься, вагоны считай. В наших поездах всегда четное число вагонов. Так по технологии положено. Когда лишний прицепляется — будет нечетно.

— Бред какой-то, — разозлился я.

Люди выходили из вагона и скапливались в тамбуре, создавая толкучку. Меня пихали локтями с обеих сторон. Электричка замедляла ход перед станцией.

Я взглянул на часы: десять пятнадцать. Значит, моя. По расписанию в это время всегда Фрязино.

— Знаешь что? — сказал я контролеру. — Не пил бы ты, папаша. Если еще не запойный, конечно. Хотя, что вам тут еще делать? Катаетесь целый день…

— Что ж, — сказал контролер, водружая свою фуражку обратно на шишковатый лоб. — Во всякой профессии свои секреты. Я давно на железке работаю. И могу сказать точно: лишние вагоны-ловушки бывают…

Электричка дернулась и встала. Двери открылись. Я увидел впереди огни станции, аллею фонарей на перроне. Услышал запах шашлыка из пристанционного гриль-бара. И мигающие электрические буквы… ЗИНО над зданием маленького вокзала.

И засмеялся: наконец-то я дома. Конец приключениям!

Шагнул на платформу. Люди в тамбуре продолжали стоять. Никто почему-то не вышел вслед за мной.

— А бывают ловушки-станции… И лишние пассажиры, — сказал контролер, кривя лицо в непонятном для меня сочувствии. Двери электрички захлопнулись, и поезд, гудя и набирая ход, умчался в ночь. Когда он отъехал, надпись большими светящимися буквами на здании вокзала с противоположной стороны открылась полностью: МРАЗИНО.

Что-то не припомню я такой станции на нашей линии. Неужели все-таки сел не на свою электричку? Я оглянулся и только тогда увидел

Автор: Надежда Нелидова

Иван Кирсанович славно провёл воскресный денёк. Семьёй поехали на дачу, супруга Неонила Петровна занялась внуком Рустиком. Сам вскапывал уголок в саду. У соседей струился аппетитный дымок: делали шашлык из сёмги. И сразу за забором призывно замахали руки.

— Кирса-аныч! Петро-овна! К нам!

Закусывали водочку деликатесной рыбой, пели комсомольские песни. Сидели до ночи — и ещё бы сидели, да захныкал Рустик: признавал только свою постельку.

Иван Кирсаныч, кряхтя, втиснул живот за руль. Он и раньше был не худенький, а на пенсии вдруг как-то быстро и неопрятно располнел. Ходил, отирая пот, отдуваясь: «Уп-па», нечаянно потрескивая на ходу, смущался: «Виноват», «Извиняюсь», «Обеспокоил».

А что в нетрезвом состоянии за рулём… Во-первых, пол-литра — по прежним временам какой же это нетрезвый? Во-вторых, Кирсаныча на дороге знала каждая собака: начальник ГИБДД в отставке.

На пенсию ушёл по возрасту. Хорошо, достойно ушёл — что редко, почти невозможно для такой сволочной должности. Ивана Кирсаныча любили, проводили с почётом. Вручили тематическую картину местного художника под актуальным названием «Не вписались в поворот».

На большой, полтора на два с половиной метра, картине — придорожная деревенька на склоне оврага, живописно крутой изгиб трассы. Фуру здорово повело в овражек, но устояла. Тянет за собой запрокинувшийся двадцатитонный контейнер, колесо задрано в воздухе. Два заспанных детины-дальнобойщика стоят, широченно расставив ноги-столбы, крепко чешут в репах. Даже в могутных спинушках читается недоумение: «И как-де энто нас угораздило?»

Из низеньких воротец, опираясь на батожок, снизу вверх выглядывает на происходящее древняя согбенная, как её избёнка, старушка. Избёнка вросла рядом с дорогой в землю и кажется игрушечной рядом с колесом. Ещё метр — мокрого места бы не осталось.

Художник тщательно, профессионально выписал детали. За кривым забором угадывается кое-какой стариковский огород. Помятые гряды с картофельной ботвой, накренившиеся капустные кочаны — как живые.

Иван Кирсаныч любил картину «Не вписались в поворот», повесил в зале напротив домашнего кинотеатра. Гости тоже интересовались. Заложив руки за спину, по-петушиному скашивая головы туда-сюда, подолгу уважительно рассматривали, сильная вещь, говорили.



Домчались до города на одном дыхании. Только в одном месте сложный поворот, немало народу бьётся — для аса, как Иван Кирсаныч, раз плюнуть.

У подъезда стояло такси. Сосед сверху, таксист Серёжка спал мёртвым сном, с детски открытым пухлым ртом. Даже дверцу не захлопнул, ногу в кроссовке не подтянул из дверного проёма. Где остановился, там в ту же минуту вырубился. Рация хрипела, диспетчер устало взывал: «Седьмой, ты где, седьмой?»

Иван Кирсаныч неодобрительно покачал головой. Юркие городские такси для него, ещё в бытность начальником ГИББД, были как ёршик в заднице. Всю статистику назад тянули: что ни ДТП — то с участием такси. Шоферюги, с кроличьими от недосыпа глазами, гоняли по городу и району на скорости под двести. Время — деньги.

Иван Кирсаныч осторожно вдвинул Серёжкину ногу, прикрыл дверцу.



Неонила Петровна укладывала Рустика. А Иван Кирсаныч пожалел, что выпил лишку: диафрагма поджимала, набухшая печёнка упёрлась в ребро. Пробовал почитать на сон: попался растрёпанный Эдгар По, «Король Чума» — не помогло. Обычно в таких случаях он поддевал под старый, не сходящийся на животе китель вязаный набрюшник. Заложив коротенькие толстые ручки за спину, хозяйски прохаживался по улице.

Иногда добредал до «скворечника» — дежурного поста ГИББД. Забалтывался с ребятами, просиживал до третьих петухов. Петровна потом давала втык.

Рядом со скворечником, ещё по инициативе Ивана Кирсаныча, был воздвигнут постамент. На нём — красноречивее всякой пропаганды — памятник разбитому авто. Было дело, прямо на глазах сотрудников ДПС серебристая красавица мазда из свадебного кортежа, в кольцах и лентах, — классически, показательно, как в блокбастере, влетела в бетонное ограждение. Сзади её от души припечатала мчащаяся следом машина.

Что там от той мазды осталось — комок шоколадного серебра. Будто гигантский малыш шоколадку съел, а бумажку грубо смял в мячик.

Позже рядом водрузили ещё сладкую парочку. Лобовое столкновение: «окушка» врезалась в пассажирскую газель. Выглядывала оттуда попкой, как младенец из лона матери.

Потом пост перевели на новую кольцевую. А к памятнику уже стихийно сволакивался дорожный бой, не разбирая: колоритно — не колоритно. Глазом не моргнули — выросло настоящее автомобильное кладбище. Местный железный король (кличка «Ржавый») огородил свалку, поставил вагончик, посадил туда сторожа. Иван Кирсаныч, за неимением другого собеседника, тотчас скорешился со сторожем Николаем и уже с ним говорил за жизнь.

Потом Ржавый осел то ли за границей, то ли в тюрьме. Опечатанная бесхозная свалка приходила в упадок. Покорёженные машины покрывались снегом, поливались дождём, прорастали осотом и пыреем, превращаясь в нагромождение ржавых остовов.

Вот мимо какого печального места брёл сейчас Иван Кирсаныч. И уже озяб и подумывал: не вернуться ли ему под тяжёлый тёплый неласковый бок Петровны…

Как заметил в окошках вагончика свет. «Хорошо бы это был Николай. Кому ещё в этот час здесь быть, как не Николаю?» — обрадовался Иван Кирсаныч. Очень кстати было опрокинуть алюминиевую кружку с разбавленным спиртом, который всегда водился у сторожа, закусить мятым, в крошках скорлупы и табака, крутым яйцом, поболтать со старичком…



Он толкнул дверцу вагончика. Вот те на: народу — как семян в огурце. Сидят за сколоченными на скорую руку столами. Из знакомых на другом конце стола таксист Серёжка, на каждом колене восседает по игривой девице. Махнул рукой: «Привет, дядь Вань».

Женщина, ближе всех к дверям, невзрачная, в платочке, потеснилась. Иван Кирсаныч, усаживаясь, основательно её придавил («Уп-па! Виноват»).

— Вам водочки? Салатику? — ухаживала соседка.

— А что за мероприятие? — поинтересовался Иван Кирсаныч.

— Мы иногда сюда съезжаемся, — пояснила женщина. — Из ваших тоже кто-то попал в аварию? Ну, их машина тоже здесь?

Всё понятно: что-то вроде совместной поминальной вечеринки. Публика собралась самая разномастная. Сидит простой мужичок, рядом дамочка — и ничего, не морщится. Хотя запашок в вагоне стоит крепкий, с тухлецой — вроде квашеной капусты. Присутствующие дамы, пытаясь заглушить неприличный запах, буквально были облиты духами и обильно орошены дезодорантами, так что Иван Кирсаныч расчихался.

Стол был накрыт, как бог на душу положил. Кто какую снедь с собой привёз, ту и выложил. В корзинках для пикника — пироги в промасленной бумаге. Селёдки, картошки в мундире и вышеупомянутая капуста в мисках соседствовали с утончёнными, красиво выложенными блюдами. Рядом с трёхлитровыми банками с мутным самогоном — изящные, в вензелях и звёздах, бутылки. И все друг друга гостеприимно угощают. Только одна дамочка замерла с наколотым на вилку кружевным ломтиком киви, подёргала носиком и говорит:

— Фу! Фруктовый салат порезали луковым ножом!

Посуда тоже с бору по сосенке: кто-то пьёт из тонких бокалов, кто-то, не чинясь, из мятых одноразовых стаканчиков. Одни тыкают еду мельхиоровыми вилочками, другие — пластиковыми. Но всем дружно и весело: в рамках приличия, конечно, весело — поминки всё-таки.

Однако стоит кому-то возвысить голос, строго постучать вилкой по тарелочке — все дисциплинированно умолкают и уважительно смотрят в сторону оратора. Даже если оратор — соплюха в коже и бандане.

— Она вообще совершеннолетняя, для такой вечеринки? — шепнул Иван Кирсаныч соседке.

— Паспорт на руках! — невежливо заявила девица и покачнулась. — Вот и моя Светка справляла день соврешен…совращен…летия. И один такой же (брошен неприязненный взгляд на Ивана Кирсаныча) слишком умный дядечка встаёт и произносит тост. «Пусть, говорит, Светлана (она всхлипнула), пусть, говорит, невестушка ты наша, тебе всегда будет цветущие 18 лет! Выпьем за это! Чтобы ты всегда оставалась таким бутончиком — розанчиком — симпапунчиком!» Нет, ну не кретин — желать такое?! Потому что (девица смахнула злые пьяные слёзы)… желание сбылось. Добились своего, кушайте на здоровье. Невеста на байке упала в круты берега. Теперь ей вечные 18 лет. Всё, — она села.

За столом повисла сочувственная пауза. Повисела, и снова возобновились разговоры, деликатный смех, звяканье посуды. Среди шума выделялся и креп голос мужчины в спортивной курточке. Постепенно он завладел вниманием вечеринки.

— Вот мы… — он показал растопыренные, плохо отмытые пальцы с грязными ногтями, — люди от земли. И соседи по даче спины не разгибают. Выехали, значит, соседи на машине по делам в город. А пекло с утра стоит, на солнце пятьдесят градусов.

На полдороге охнули: теплица не открыта, помидоры горят. Муж говорит: «Вернёмся». Жена: «Нельзя возвращаться — плохая примета». Муж, ясно, нервничает. Перед глазами увядшие, поникшие помидоры. Каждый куст как ребёнка выхаживал. Задумался и… пролетел на красный светофор. Царство небесное ему и пешеходу, что под горячее колесо подвернулся. Самое обидное: у жены ни царапины. Небось, дома эта дура в первую очередь теплицы открывать бросилась, потом уже в ритуальное агентство звонить. А двух мужиков на свете нет. Слушай этих баб. Примета ей плохая.

Все вздохнули и выпили не чокаясь.



— А моей подруге, — это заговорила красивая дама, — в детстве цыганка нагадала смерть от осы. И экстрасенс тоже предсказала: остерегайтесь большого полосатого насекомого… Вообразите, так и вышло!

Все замолчали, даже руки с бокалами застыли в воздухе.

— Позвольте, — в полнейшей, гробовой тишине, кашлянув, сказал человек со шрамом. — Вы, кажется, новенькая? Вы нарушаете устав…

— Устав, устав! — закричали все и повскакали с мест. Иван Кирсаныч удивился, как обозлили гостей слова дамы. — Какая наглость! Из-за осы!

— Из-за осы, — подтвердила дама. — Но выслушайте же до конца. Подруга с мужем ехала в машине из гостей. И вдруг вскрикнула таким диким голосом, что муж от неожиданности резко вывернул руль. Он, конечно, был изрядно пьян — а тут, вообразите, ещё под ухом кричат. Машина опрокинулась на пассажирскую сторону… А муж потом действительно обнаружил осу: она-то и испугала жену, влетев в открытое окно.

Концовка истории вполне пришлась по душе присутствующим.



— Нет, что ни говорите, а всем им очень повезло, — с вызовом заявила блондинка (очень во вкусе Ивана Кирсаныча, он ей всё подкладывал колбаски). — Секунда — и не успели толком ничего понять. Многие предпочли бы такую лёгкую смерть. И звучит красиво и трагически, правда: «Погиб в автокатастрофе»? Не то что, скажем… умер от свиного гриппа. Фу!

Можно быть роковой красавицей, — развивала она свою мысль, — но, представьте, красавице на голову падает сосулька. Все спрашивают, из-за чего она умерла. Им говорят: из-за сосульки. Хи-хи, сосулька. То есть, потом спохватятся и состроят траурное лицо, но первая реакция будет именно такая. Вот ужас, правда?! У всех в памяти ты навсегда останешься ассоциированной с сосулькой. Или со свиным гриппозным рылом.

И блондинка мечтательно нараспев повторила:

— То ли дело: «Погиб в автокатастрофе…» Или: «Погиб под колёсами автомобиля…» Тоже романтично.

Её речь вызвала большое одобрение у всех, только соседка в платочке загрустила. Тихонько тронула Ивана Кирсаныча за руку.

— Как вы думаете, моему Костику ведь не было больно, правда? Он тепло был закутан, тогда зима была, — она начала перечислять, загибая пальцы: — Сначала маечка (от крови и грязи так и не отстиралась). Рубашечка клетчатая с начёсом, пуловер с зайчиком, жилетка двойной вязки. Шубка мутоновая, штанишки стёганые… Вот я всё думаю: Костику не было очень больно, правда? Жилетка-то двойной вязки, — особые надежды она возлагала почему-то на жилетку.

Иван Кирсаныч не знал, что на это сказать. Блондинка ему шёпотом сердито объяснила: «Чего тут не понять? Сынок у неё под джип попал». И очень спокойно, даже грубовато обратилась к женщине:

— Господи, она сомневается. Ну, сама попробуй: защеми дверью голый палец — или толсто забинтованный. Есть разница?

Они вышли из-за стола и тут же поэкспериментировали. Замотали палец женщине сначала носовым платком, салфеткой и потом ещё подолом юбки (а ведь на Костике шубка была и жилетка двойной вязки — никакого сравнения). И несколько раз с силой прихлопнули дверцей вагончика.

«Совсем, совсем не больно!»— женщина тихо просияла и медленно пошла вдоль стола, шепча что-то под нос и торжественно неся укутанный палец перед собой. Но уже через минуту, видимо, забыла про эксперимент, и с другого конца стола слышалось: «Правда, моему Костику не было больно? На нём была маечка, пуловер с зайцем и т. д.»

Тут-то Иван Кирсаныч вспомнил. В соседнем дворе джип, разворачиваясь на детской площадке, задавил мальчика Костика. Но ведь и маму подмяло под машину, и она тоже… того. Жмурик. Иван Кирсаныч смутился.

А веселье за столом нарастало, вино ударяло в головы, голоса набирали силу, языки развязывались.

— Светочка, вы снова перепьёте, как в день своего восемнадцатилетия, — сладко обратился к юной байкерше человек со шрамом.

— В жизни раз быва-а-ает.

Восемна-а-адцать лет! — оглушительно грянули гости песню Пахмутовой, обняв друг дружку за плечи и закачавшись, как в игре «море волнуется — раз, море волнуется — два».

— Ай, оса, оса! — взвизгнула красивая дама и замахала руками — но её успокоили, что это всего лишь муха.

— Нет, вы подумайте: на жене ни царапины! — возмущался огородник.

— Не стоит так нервничать, — уговаривали его, — ведь нас уже нет!

— Напротив! — не соглашался кто-то. — Именно теперь можно нервничать сколько угодно — ведь нас всё равно уже нет!

Иван Кирсаныч кое-как, частями выбрался из-за стола и, под шумок, покинул вагончик. А уж там припустил к дому, со свистом астматически дыша, потрескивая на бегу, отдуваясь: «Уп-па!»

Дома юркнул в постель к Петровне — и провалился в сон.



— Что с тобой, Ваня? — тревожно спрашивала на следующий день жена непривычно понурого Ивана Кирсаныча. Спохватилась: — Да, слыхал, у верхних несчастье? Серёжка насмерть разбился. Сколько ему говорили: носишься как чёрт.

После обеда Неонила Петровна стала торжественно наряжаться.

— Как куда? На вечеринку, забыл? Я твой чёрный костюм отпарила, белую рубашку нагладила. Поди вымойся как следует, чистое бельё я приготовила.

Иван Кирсаныч как неживой дал проделать над собой все манипуляции. Был уже вечер, темнело. Они вышли под ручку, Иван Кирсаныч ещё надеялся на лучшее. Но супруга решительно повела его от дома в сторону автомобильной свалки.

«Значит, когда ехали с дачи… Не вписались в поворот. Хорошо, хоть с внуком всё в порядке…»

Но Неонила Петировна, проходя мимо детского сада, резко свернула туда, бросив:

— Обожди, я за Рустиком!

Господи, только не это! Иван Кирсаныч привалился к детскому заборчику и горько заплакал. Плакал он о людях, бездумно играющихся в железные машинки и в собственные жизни. Плакал навзрыд о стране, где мертвецы веселятся как живые, а живые оцепенели как мёртвые. Но дети, дети за что?! Как бык на заклание, покорно повесил он лобастую голову.

Когда подошла запыхавшаяся Неонила Петровна с Рустиком, он уже был спокоен и готов. Взял внука на руки, крепко поцеловал в тугую холодную детскую щёчку. Понёс его к вагончику, где приветливо по-вчерашнему светились окошки.

— Вань, ты куда?! — рассердилась Неонила Петровна. — Последний ум пропил? Мы же к Коструйкиным на юбилей!

Иван Кирсаныч так и встал посреди дороги. Утёр ладонью мокрый лоб («Ф-фух»), постоял. И нечётким строевым шагом последовал за супругой. На юбилей к Коструйкиным.

Васька, едва успев прожить на этом свете 6 лет и 24 дня, взобрался на самое высокое дерево во дворе, уселся на толстый сук и, болтая ногами, разглядывал людей, неторопливо прохаживающих по двору, неторопливо сидящих на лавках и неторопливо живущих в принципе. Жаркое полуденное солнце, щебетанье птиц, пустые разговоры за бутылочкой пива. Даже сигареты в руках немногих курящих тлели будто бы через силу.

Шумная компания незнакомых детей выскочила из ближайшего подъезда и с криками понеслась к детской площадке.

— А ну-ка, не шумите там, педерасты! — крикнула высунувшаяся в окно на втором этаже баба Валя. Баба Валя не знала значения слова «педерасты», а посему вставляла его к месту и не к месту, придавая эмоциональный окрас в зависимости от контекста.

Бездумное увлечение бабы Вали «педерастами» было не единственной странностью. Каждый день Васька наблюдал во дворе новых людей. Двор оставался тем же, дом оставался тем же, квартиры в доме — тоже оставались неизменными. А вот существа, живущие в этих квартирах — наоборот. Мужчины и женщины, взрослые и дети, кошки и собаки каждый день были новыми. И только Васька и баба Валя оставались на своих местах.

Баба Валя тоже была в курсе. Но не могла вспомнить, когда всё это началось. Поначалу она не подавала виду. А Васька просто не придавал этому значения. А потом в доме произошла утечка газа и страшный взрыв. Много людей погибло. А наутро дом снова стоял, как новый. И люди в доме жили уже новые. И только ребёнок и старуха остались на своих местах. Васька и баба Валя решили держаться вместе.

Они пробовали разговаривать с людьми. Люди их «знали уже давно», но ничего странного не замечали.

Однажды Васька и баба Валя попытались уйти. Уйти хоть куда-нибудь. Но в километре от дома их встретили вооружённые люди, посадили в машину без номеров и привезли обратно.

— Наверное, господь покинул нас, — сказала как-то баба Валя.

— Или наоборот — нашёл, — ответил ей Васька.

Они пробовали чем-нибудь заниматься. Они пробовали ничего не делать или делать ничего. Они пробовали умирать. Они пробовали убивать. Убивать друг друга. Убивать людей, кошек и собак. Решительно ничего не менялось. Люди, и кошки, и собаки каждый день становились новыми, а Васька и баба Валя — нет. И так продолжалось уже очень-очень давно.

А потом приехал человек в белом халате и с охраной и позвал Ваську и бабу Валю. И долго извинялся, и рассказывал, что кто-то из землемеров неправильно поставил метки на карте, и что вот этот самый дом по совершенно трагической случайности попал в зону психотропного эксперимента.

— Мы всё исправим, — говорил человек в халате маленькому мальчику с сияющими глазами, который сидел на диете из человечины.

— Вы тут провели лет 50, наверное, но ничуть не постарели, это даже плюс! — уверял он бабу Валю, которая каждое воскресенье сжигала заживо весь 4й подъезд, потому что там вечно шумели, и писала с натуры четвертованных.

— Мы окажем вам любую помощь и поддержку, — приветливо улыбался человек, — завтра за вами приедет машина.

Но завтра снова приехал человек в белом халате и начал говорить всё то же самое, что и вчера, будто бы видел Ваську и бабу Валю в первый раз.

— Педерасты... — прошептала баба Валя и уселась на землю. А Васька вцепился в охранника и попытался отобрать оружие. Но получил очередь в грудь и рухнул рядом с сидящей старушкой.

— Завтра вместе попробуем, — сказала баба Валя, глядя в гаснущие глаза мальчика, и плюхнулась на спину рядом с маленьким телом в разливающуюся лужу крови. Небо заволакивало тучами.

Автор: Александр Подольский

Попрошайки из нас получились аховые. За полчаса пути от «Алтуфьево» до «Менделеевской» в пакет для пожертвований не бросили ни монеты. Девять станций, восемь вагонов, табличка «Помогите на операцию» и аутентично-затрапезный внешний вид — казалось, все сделано по уму. Но, похоже, в этой сфере деньги с потолка не падали. Хотя нас они и не интересовали, целью были настоящие попрошайки-инвалиды, а вернее — их хозяева.

Затея была рискованной, но Женя сама вызвалась сыграть инвалида. Ей надоело торчать дома, монтировать видео и накладывать субтитры, пока я добывал материалы «в поле». Она и раньше спускалась в метро со скрытой камерой, но тогда мы не изучали криминальную сторону подземки, а пытались найти истоки городских легенд и прочего народного творчества. Никаких особых дверей наши журналистские корочки не отворяли, так что с Метро-2 и секретными бункерами не сложилось, хотя знакомый диггер устроил нам небольшую экскурсию по ночным туннелям. Ничего интересного, как выяснилось. Измазались как черти, а ни одной даже самой завалящей крысы-мутанта так и не встретили. Не говоря уже про путевого обходчика или черного машиниста.

— Дальше по серой? Или перейдем? — спросила Женя, когда я выкатил коляску из вагона.

Сальные волосы, бледное лицо без косметики, куртка из восьмидесятых, джинсы в пятнах и тапочки на шерстяных носках вместо башмаков — Женя выглядела кошмарно. Пожалуй, мы даже чуточку переборщили. Я смотрелся не лучше, но, по крайней мере, не прятал руку, демонстрируя людям пустой рукав-культю, и не изображал парализованного ниже пояса.

— Дальше поедем, — шепнул я, осматривая платформу. — Не таскать же эту телегу по переходам, а к твоему чудесному исцелению народ пока не готов.

В потоке пассажиров мелькнул «ветеран». Классика. Безногий мужик в форме шустро передвигался на какой-то подставке с колесиками, работая руками. Ему уступили дорогу, поэтому до вагона он дополз быстро. Но перед дверью вдруг остановился. Повернул голову, уставился на нас и тут же покатил прочь от поезда. Охраны, которая обычно таскается за добытчиками, рядом не было.

— Вы как здесь? Кто такие?

На пальцах сидели татуировки, на форме награды, на лице борода. Натуральный ветеран.

— Беда у нас, — сказал я. — Серьезная. Вышли у народа помощи просить.

— Ну дают, — усмехнулся калека, — опять самодеятельность. Хозяин, сталбыть, не в курсе?

Ему подобные — лишь песчинки в огромном организме метрополитена, марионетки, у которых есть кукловод. За месяц работы здесь я записал десятки часов видео: интервью с подземными аборигенами, разговоры по душам, моменты различных сделок — от продажи наркотиков до оформления регистрации очередному душману, — разоблачения «беременных» попрошаек, бездействие полиции, зачистку молодчиками вестибюля, когда к ряженым нищим стала приставать компания пьяных фанатов. Удалось узнать даже некоторые имена держателей бизнеса. В общем, материала было навалом. За исключением одной темы. Как только речь заходила об инвалидах, все сразу замолкали, какие бы деньги я ни предлагал. Мол, у них свой хозяин. Хозяин туннелей. Будто бы и живут они все в туннелях где-то, наверху не показываются. Короче говоря, отдельная структура в подземельном синдикате. Как музыканты, только те и сами в охотку общаются, нормальные ребята, а эти всегда особняком. Странные, мол, и нечего о них рассказывать.

— Какой еще хозяин? Мы сами по себе.

Ветеран осмотрел коляску, Женю, табличку.

— И что за болезнь такая страшная? Сколько денег надо, чтоб тебя починить?

Женя начала было рассказывать, но ветеран схватил ее за коленку. Она вскрикнула и рефлекторно дернула ногой.

— Ну-ну, — поморщился калека, разворачиваясь. — Валите, пока не поздно!

Он прокричал что-то про хозяина, но слова зажевал гул поезда. Инвалид нырнул в вагон и исчез за волной пассажиров.

— Не нравится мне все это, — сказала Женя.

Первый раз она произнесла ту же самую фразу, увидев новую себя в зеркале. А вдруг кто знакомый узнает?

— Все по плану, не волнуйся.

У меня и впрямь все было под контролем. Во внутреннем кармане хватало денег, чтобы откупиться от кого угодно, а на быстром наборе ждала своего часа пара полезных номеров. Да и занятия боксом даром не прошли, хоть и отъелся я в последнее время, сменив редакционный офис на фриланс и ведение популярного блога о Москве. Главное, что контакт был налажен. Раньше инвалиды — в меру возможностей — от меня бегали, другие о них говорить не хотели, а стоило только покуситься на их хлеб, как сами полезли с допросами. Но это была мелкая рыбешка, хотелось увидеть кого-то поинтереснее. Или разговорить одного из калек. Хозяин туннелей, живут прямо в туннелях, наверху не показываются… Нужно было всю эту чушь расшифровать.

Мы поехали дальше, вниз по Серпуховско-Тимирязевской линии. Народу в вагонах хватало, но обходилось без толкучки. Время было выбрано идеально. На каждой станции я ждал, что нас встретят добрые ребята с головами в виде шаров для боулинга. Внутри бурлило какое-то детсадовское предвкушение, словно мы с Женей секретные агенты в тылу врага, работаем под прикрытием. И миссия наша сколь опасна, столь и интересна. Но Женя, похоже, былого энтузиазма не испытывала. Нервно смотрела по сторонам и каждый раз вздрагивала, когда ее случайно задевали в вагоне.

Срисовали нас на Нагорной. Высокий тип в кожаной кепке и пальто, с засунутым в карман пустым рукавом. Для попрошайки инвалид выглядел слишком прилично, но принадлежности к той же песочнице даже не скрывал. Сперва демонстративно пялился на Женю, затем на Нахимовском проспекте перешел с нами в соседний вагон, а выйдя на Севастопольской, принялся кому-то звонить. Я даже чуточку расстроился, когда до конца серой ветки мы доехали без приключений.

Я катил Женю вдоль платформы «Бульвара Дмитрия Донского», а она подсчитывала прибыль.

— Один билет на метро мы уже отбили, — с усмешкой сказала она. — Как делить богатство будем?

— Добровольно отказываюсь от своей доли, так и запишите в протокол.

— Лучше запишу, что у меня попа затекла.

— Я бы размял твою попу, но за это нас точно загребут.

— Фу, пошляк, — засмеялась Женя, — нас вообще-то две камеры пишут.

С нее слетела тапочка, и я обошел коляску, чтобы водрузить ее обратно. Со стороны это наверняка смотрелось какой-то извращенной сценой из «Золушки». Сказочный принц в лохмотьях припал на одно колено и примеряет парализованной красавице тапку. Та ей подходит, и живут они дальше долго и счастливо. Женя улыбнулась, будто прочитав мысли. Погладила меня по немытой шевелюре.

— Мы выглядим слишком счастливыми для сирых и убогих, — сказала она.

— Без разницы уже. Нас эти заметили.

Я хотел поцеловать Женю, но вдруг увидел его. Великан стоял в тупиковом туннеле, доставая почти до потолка. Черное лицо, безразмерная дубленка на голое тело, повсюду ожоги и паленая шкура. Он прижимал к стене калеку в военной форме, того самого. Сотканный из горелой плоти великан одним движением оторвал попрошайке руку, сгреб его под мышку и шагнул в туннельную тьму. Из черной дыры не донеслось ни звука.

— Гребануться можно…

— Что такое?

Я развернул Женю, но в туннеле уже никого не было.

— Ну и?

Действительно, ну и что?

— Ничего, забудь. Померещилось, — ответил я, прикидывая, засняла ли это камера в куртке. Хотя, даже если засняла, на таком расстоянии качество картинки будет «вырвиглаз».

— Когда у тебя «гребануться можно», значит, дело плохо.

На противоположный путь подали поезд. Народ пошел на абордаж. Я затолкал коляску в вагон и пристроился у закрытых дверей. Изображать попрошаек больше не хотелось. Все мысли были только о машине, а ее, как назло, мы оставили в «Алтуфьево». Час пути.

— Ты скажешь мне, что стряслось?

— Сам не знаю. Ерунда какая-то почудилась.

В вагон что-то ударило, и я заметил огромную обожженную пятерню на стекле соседней двери. Со стороны стены, где быть никого не могло. Помнится, гуляла по Сети байка о призраках, которые пугали пассажиров, стуча в окно. Вроде бы потом пара машинистов призналась в розыгрыше с резиновыми руками на палках, а может, это и не у нас было. В любом случае, на резинку или призрака такая лапища не тянула. Поезд зашипел и двинулся в темноту. Рука исчезла, оставаясь лишь в моем больном воображении.

Мы прошли пару вагонов, подальше от отмеченного, и решили третий раз по тому же маршруту не ехать. Женя ничего не заметила. Пугать ее я не хотел, поэтому просто предложил свернуть наше расследование до лучших времен. Попадется нам кто-то до конечной — хорошо, нет — и черт с этими инвалидами, без них сюжет сделаем.

Ближе к центру людей становилось больше. Вскоре началась давка, на кольцевой вагон забился под завязку. Я все время смотрел в окно за спиной, сверля глазами надпись «Не прислоняться». Так ждал эту проклятую руку, что пропустил самое главное. Когда Женя дернула меня за рукав, я, наконец, увидел наших попутчиков. Все они были калеками. Не полный вагон, конечно, но вокруг нас собрались только инвалиды. Одноглазые, однорукие, на костылях с пустой штаниной, у одного на лице зияла дыра вместо носа.

— Саша, — прошептала Женя, крепче хватая меня за руку.

Они смотрели на нас и скалились. Качали головами, облизывали губы и переговаривались друг с другом.

— Саша… — совсем уж тихо сказала Женя, и я опустил взгляд к ней.

Из-за коляски выполз маленький безухий цыганенок, пряча что-то в карман. Нырнул между ногами мужика в кожанке и слился с людской массой, которая в этом гребаном вагоне переваривала сама себя.

— Саш… я не могу… шевелиться…

Поезд ворвался в туннель, и я перестал ее слышать. Женя уронила голову на грудь. Я наклонился к ней, чувствуя, как чужие пальцы шарят в карманах. Женя была в сознании, по щекам змеились ручейки слез. Приближалась станция. Я продвинул коляску к выходу, и тут состав тряхнуло. На меня повалился одноглазый жирдяй в спортивном костюме не по сезону.

Из глаз посыпались искры, а из легких пополз последний кислород. В нос ударила вонь немытого тела, по сравнению с которой мой собственный запах казался цветочным благоуханием.

— Хозяина нельзя обмануть, — сказал жирдяй.

Коляску с Женей подхватили и вывезли на платформу.

— Стоять! Вы чего творите, уроды!

Я поднялся, но передо мной выросла живая стена. Калеки. На платформе мелькнула коляска с двумя провожатыми. В вагон хлынула людская река, вдавливая меня в стекло, на котором уже красовался отпечаток руки.

— Женя! Помогите! Люди, вы не видите, что ли?!

Ногу кольнуло.

— Я журналист! У меня камера! Все ваши рожи…

Слова больше не вылетали изо рта. Язык не слушался. По телу разливался холод. Цыганенок улыбнулся мне, убрал шприц в карман и спрятался за взрослых. Меня взяли под руки и забрали остатки вещей, включая камеру. Последнее, что я услышал, прежде чем уйти в наркотическую дрему, окрик кого-то из пассажиров:

— Да выкиньте вы отсюда этого бомжару!

…станции плыли сквозь туман, вспышками пробивались сквозь молочную стену, а потом вновь приходила тьма, непроглядная тьма туннелей, ходов черного мира, которые сожрали землю под городом, а скоро сожрут и сам город, фантомы кружились вокруг, фантомы с людскими лицами, людские лица в отражениях ламп, людские голоса в стонах железа, людские…

— Хозяин должен тебя попробовать. Как и любого новичка.

…мрак, первородный пещерный мрак, который пришел к нам из древних времен и обосновался в человеческих городах, в муравейниках электрического света, чтобы враз поглотить все и вся, и в этом мраке дышит он, в этом мраке живет и питается он, этот мрак и есть он…

— Лучше мы, чем хозяин.

…я слышу его шаги, слышу его дыхание, стук сердца, тук-тук, тук-тук, тук-тук, он древнее туннелей, древнее нас, древнее всего этого, он был всегда, и всегда был голоден, потому что голод тоже он…

Боль ослепила, иглами влезла под кожу, но прогнала морок. Я лежал на земле в каком-то темном закутке, из дыры открывался вид на туннель. Оттуда несло могильным холодом, сыростью. А еще была страшная вонь. Будто в нору забралось раненое животное и там сдохло. Похоже, я и был этим животным.

В темноте скрылся калека, держа в руке… другую руку. Я застонал. У правого плеча вились жгуты, а дальше ничего не было. Только забинтованная культя.

— Бл*ди, я всех вас убью… Всех… Где она…

Рядом над инструментами колдовал тот тип в плаще и кепке. Он усмехнулся:

— Все это не имеет никакого значения, молодой человек. Ни вы, ни ваша подруга больше не поднимитесь на поверхность.

Голова кружилась, боль рвала на лоскуты, но я нашел силы на один удар. Ногу мне отрезать не успели, и он вышел что надо. Даром что лежа. Если бы у этого мясника были яйца, по туннелю разнесся бы колокольный звон. Пока он корчился на земле, я кое-как подполз, нащупал в инструментах нож и всадил ублюдку прямо в горло.

— Да пошел ты.

Меня шатало из стороны в сторону, но я шел вперед. Ощущал на себе липкий взгляд из темноты, слушал эхо, которое перемешивало жуткий шепот со звериным рычанием. Я знал, что хозяин видит, как я покидаю тупиковый туннель, как падаю на контактный рельс, но тот оказывается обесточен. Как какой-то выпивоха помогает мне забраться на платформу, и как я сажусь в поезд.

Снова «Алтуфьево», снова вниз по серой ветке. Я выходил на каждой станции, искал ее, пытался привлечь внимание людей, но теперь я стал частью этого мира. Человеком из подземелья. Меня сторонились, игнорировали, отсаживались в вагоне, толкали и шли дальше. Даже полицейские. Ведь я был никто, грязный калека без документов.

А на поверхность меня не пускали они.

Когда станции на серой ветке закончились, я понял, что Женю больше не увижу. Я походил на лабораторную крысу в макете лабиринта. Сотни ложных ходов вокруг, иллюзия выбора. Но, в конце концов, крыса всегда придет туда, куда ей положено прийти. За моей спиной топтались наблюдатели без частей тела. Страшно представить, сколько их в метро. Они подталкивали крысу в правильном направлении, следили за тем, чтобы та играла по правилам, не нарушала границ лабиринта. И я подчинился.

Свод туннеля на «Бульваре Дмитрия Донского» подпирала громадная тень, и я покорно спустился туда. Чернота пришла в движение. Загудел от голосов туннель. Исполинская фигура нависла надо мной чернильным облаком. Хозяин раскрыл объятия, и я задохнулся от его запаха…

Теперь я живу в туннелях. Разумеется, я жив, иначе как бы рассказал эту историю? Вы можете встретить меня на серой ветке с восьми утра до полуночи. Каждый день. Пока от меня еще что-то осталось. Калеки — самые уважаемые люди в метро. Нас никто не трогает, нас боятся все работники подземки — как официальные, так и теневые, — мы можем оставлять себе всю выручку и отправлять гонцов на поверхность. Потому что у нас есть хозяин. Говорят, если слушаться и не пытаться сбежать, хозяин никогда не съест тебя целиком.

Я не слушаюсь, я жажду наказания. Иначе зачем мне вам все это рассказывать, правда? Я устал, сломался. Пропитался туннельной мглой, запахами нашей норы, точно выгребной ямы. Но покончить с собой здесь не может никто.

Женя тоже жива. По крайней мере, они так говорят. Но встретиться нам не суждено. Она много дней провела в яме под рельсами, пока не оглохла, а потом хозяин съел ее язык. Ни услышать меня, ни позвать она не сможет. Лишь увидеть. А от этого никакого толку, ведь хозяин объел мое лицо, забрав и глаза. Теперь мы с Женей словно покалеченные мухи, застрявшие в паутине метрополитена. Можем находиться рядом, можем спать в соседних норах, но никогда друг о друге не узнаем.

Пора заканчивать, за мной уже идут. Дам вам последний совет. Держитесь подальше от калек в метро, не пытайтесь с ними заговорить, не старайтесь помочь. Просто уходите. А особенно опасайтесь четвертованного уродца на инвалидной коляске. Безглазого, безгубого, безносого. Да, этот комок мяса — я. Понятия не имею, что написано на табличке, но прибыль я приношу. Впрочем, речь не обо мне. Сам я передвигаться не могу, и коляску должен кто-то толкать. Не знаю, кого все видят за моей спиной, возможно, он умеет надевать на себя других людей, но… Но я его чувствую. Этот запах горелого мяса и сожженной собачьей шкуры нельзя спутать ни с чем. Поэтому, если увидите меня, — бегите. Бегите, не задумываясь.

Наш хозяин всегда высматривает новичков в толпе. Потому что очень любит есть.

Автор: Александр Науменко

Алексей много лет не был в родной деревне. Приближаясь к селению, он с ностальгией вспоминал, как бегал по этим местам сопливым мальчишкой. Ему вспомнились вкусные пироги, которые готовила бабушка. Но старушки уже давно не было. Она покинула этот мир почти десять лет назад, оставив своего мужа в одиночестве.

Оставив автомобиль на дороге, так как дальше было не проехать, Алексей двинулся на своих двоих, то и дело поправляя на плече тяжёлую спортивную сумку с гостинцами для деда. Молодой человек остановился на центральной и единственной улице, оглядывая убогий пейзаж. Дома казались опустевшими, словно в них никто давно не жил. Ставни были заколочены, из труб не поднимался дым. Селение вымирало. Молодёжь уехала в город, а старики доживали свой век.

Ещё два десятка лет назад здесь всё было иначе. Маленький Алёша играл со своими друзьями, жизнь бурлила. Но сейчас, по-видимому, из старых знакомых никого не осталось. Возможно, кто-то спился, а другие уехали, решив начать новую жизнь в большом городе.

Алексей с изумлением смотрел на покосившиеся от времени дома, что стояли на честном слове. Казалось, подует ветер, и эти строения рухнут, не выдержав напора. Огороды исчезли под густым сорняком. Не было слышно ни звука. Ни собак, ни птиц.

— Да что они здесь, вымерли, что ли? — пробормотал он себе под нос.

Переступая через неровности дороги, Алексей медленно приближался к такому знакомому дому. К его облегчению, ставни были открыты, как, впрочем, и входная дверь.

Сунувшись внутрь, молодой человек сразу ощутил неприятный сладковатый запах, который ударил в нос. Поморщившись от отвращения, Алексей громко окликнул деда, внимательно приглядываясь к обстановке. Вроде ничего не изменилась. Та же старая мебель, что и раньше.

Наконец, послышались приближающиеся тяжёлые шаги. Из мрака комнаты появилась сухая фигура, в которой молодой человек узнал своего деда. Седая борода была всклокочена, как и редкие волосы на голове. Два злобных глаза уставились на Алексея из-под густых бровей. Старик что-то прошамкал, сплёвывая себе под ноги.

— Кто таков?

Алексей отпрянул, растерявшись.

— Дед, ты меня не узнаёшь? Я внук твой.

Какое-то время ничего не происходило, а потом морщины на лице разгладились, на сухих губах появилась довольная улыбка.

— Алёшка! — закричал старик во всё своё мощное горло. — Ну, чертяка! Вымахал-то как!

Дед без усилий оторвал девяностокилограммового внука от пола, тряся его.

— А я думаю, кого это принесла нечистая? Уже обрадовался...

* * *

Они сидели возле окна за старым круглым столом. Перед Алексеем стояла тарелка с вареным мясом. В блюдце лежали вялые огурцы и помидоры и сыр, который успел покрыться плесенью. Внук рассказывал деду о жизни в городе, о родителях. Рассматривая фотографии, старик охал, сетуя на то, как изменился его сын с невесткой.

— Я тут тебе еще гостинцы из города привёз, — Алексей запустил руку в спортивную сумку.

Он извлёк и положил на стол пакет с конфетами, вафли, колбасу. А последней вытянул литровую бутылку водки, которую водрузил между блюдцами с едой.

— По маленькой? — поинтересовался внук.

— Можно и по маленькой, — не стал возражать старик, глядя на бутылку без особого интереса. — Вот только у меня от этой водички изжога.

— Хм, да? Ну, у меня есть ещё вино.

— Уф, — выдохнул дед. — Привыкли в своём городе пить всякую дрянь.

С этими словами он поднялся с лавки и направился в погреб, откуда вскоре появился с двухлитровой бутылью самогона.

— А куда делись все местные? — вспомнил внук.

— Ай! — отмахнулся старик, глядя с любовью на принесённую бутыль.

За окном уже смеркалось, когда бутылка с самогоном наполовину опустела. Было видно, что старик хорошо захмелел, так как его лицо покраснело, а речь стала невнятной. Да и сам Алексей, сидя на лавке, то и дело клевал носом — не привык пить такими ударными дозами ядреное пойло.

Где-то на улице заухала сова, а вдалеке, в лесу, завыли волки. Луна поднялась из-за макушек деревьев, заглядывая единственным глазом в комнату, где пылала печь, разнося по помещению приятное тепло.

Выпив ещё стакан, старик подпёр щёку ладонью, а потом заунывно завыл, выводя какую-то грустную песню. Алексей слушал, про себя морщась от этих скрипучих звуков. Явно в детстве его старику наступил медведь на ухо.

— Дед, — перебил он старика, — а все-таки, куда делись все местные? Я же отлично помню, сколько раньше здесь жило народу.

Старик тяжко вздохнул, пытаясь сосредоточить взгляд на своём внуке.

— Да съел я их всех.

— Что значит «съел»? — не понял Алексей.

— А то и значит, что взял и съел, — хохотнул старик, громко щёлкая зубами и указывая на вареное мясо, что всё ещё лежало на тарелках.

— Дед, да ты нажрался, — тоже хохотнул Алексей.

— Нажрался? — переспросил тот, загадочно улыбаясь. — Ну-ну.

— Угу, нажрался.

— А что ты скажешь вот на это?

С этими словами старик задрал свою грязную рубаху, открывая уродливый рубец у себя на груди, который обычно остаётся после вскрытия тела в морге. В некоторых местах кожа разошлась, показывая бледную плоть, местами подгнившую и почерневшую.

Алексей понял, откуда исходил этот неприятный сладковатый запах. Он мигом протрезвел, не веря своим глазам.

— Чтобы жить, мне надо хорошо питаться, — проговорил старик. — Вот и пришлось пожертвовать соседями, благо, что их век подходил к концу. Но ты не беспокойся, тебя я не трону. Ты же мой внук.

Но Алексей его не услышал. В ужасе от увиденного он уже мчался прочь из дома, из деревни, желая одного — как можно дальше убраться от этого места. Он плюхнулся за руль, вдавливая педаль в пол и разгоняя свой автомобиль по лесной дороге.

Старик же, выйдя на порог, с сожалением проследил за тем, как удаляется свет от автомобильных фар, а потом вернулся обратно в дом, к недопитому самогону. Он-то хотел раскрыть своему внуку тайну вечной жизни, но теперь...

— Эх! — крякнул дед, мысленно махнув рукой, принимая вовнутрь новую порцию самогона. — На наш век ещё хватит.

Короче, я вам сейчас кой-чего расскажу. Я сам не мальчик уже, говна разного навидался, но вот этот случай — это был, прямо скажу, по всем понятиям перебор. Сильно он меня изменил. Ну, по порядку.

В середине девяностых была у нас бригада небольшая — кто с армии знаком, кто со двора, все нормальные проверенные ребята. Страну колошматило, но жить-то хочется, а хорошо жить, как говорится, — еще лучше. Тогда у всех своя поляна была. Рэкет там, не рэкет, поначалу всякое бывало, когда подниматься начали. Кто постарше — тот помнит, что творилось. Молодые, гонору много, а ума и понимания — нихуя и трошки. Ну, врать не буду, как заметили нас — прижали, да так здорово, что двое наших тупо кончились, можно сказать, ни за что. Мы губу враз обратно закатали и стали смекать, как теперь быть, и чтоб при этом больше так по дурке не подставляться.

Был у нас такой Жека Конопатый — парень умный, закончил там что-то. Навел на идею крышевать попрошаек, которые по электричкам аскают. Пацаны, понятно, с сомнением отнеслись, эта тема тогда, почитай, вообще не раскручена была. Но Жека всем сомневающимся все пояснил. Это он лучше всех умел, рамсить всегда его посылали. Решили мы, значит, попробовать. С коммерсами как-то вот криво вышло, а тут делянка, считай, пустая, но по Жекиным раскладам — прибыльная.

Так и вышло, что мы почти что первыми в Москве начали нытиков крышевать: электрички, метро с переходами и вокзалы через год были все под нами. Ну и тут, конечно, делиться приходилось. Например, «святые» — это которые в церквях и на папертях работали, — те вообще неприкасаемые были, даже рыпаться в ту степь не моги, коли жизнь дорога. Ну, да нам чужого и не надо. На жизнь хватало.

Что-то я разбежался с предысторией, ностальгия, все дела. Короче, там много чего можно интересного понарассказать, всякое было. Работа грязная, на любителя, но и выхлоп солидный. Будет настроение — напишу еще. А пока по делу.



Была у нас на участке баба одна с малой девкой (мы, как мусора делают, деляны между своими распределили, я тогда был смотрящим в районах Щелчка и Пушкинской, набрал себе бегунков из молодых-стремящихся, бизнес пёр, короче). Бабу ту мы звали Воблой, как ее по паспорту, я не помню. Паспорт я у нее забрал, понятно. Работали они по переходам, в основном. А малую Вобла везде за руку с собой таскала, ее Мариной звали, лет десять на вид. Вроде и не зашуганая девчонка, смекалистая так-то. Меня дядьпашей звала. Я ей, бывало, ништяков подгонял: конфет там, вафель, жвачки «лавиз». Я вообще нормально к детям отношусь, благо своих бог не дал.

Вобла была снулая — еле ползает, молчит себе, глаза в пол, платье в пол, платок на кумполе. У нас таких полно было, ничего особого. Что там у нее в жизни случилось — пацанов не колыхало вообще. Но бабы с детьми у лохов всегда котируются, и норму она четко приносила. У нас как было заведено: что выше нормы, то оставляешь себе. Не собираешь норму — свободен. Бузишь или работаешь без разрешения — ну, не обессудь, братан. Но мы все же не лютовали, как некоторые: могли подкормить там инвалида или бомжа, если приболел и выходить не может. Иногда колесами и деньгами помогали, жильем — с отработкой, само собой. Сейчас это работой с кадрами называют.

А Вобла, ко всему, еще и больная на голову была, видимо. Ты ей: «Ну чо, как жизнь, мать?» Она вся дергается, как под током, глаза без фокуса в сторону смотрят, и булькает себе под нос нараспев через минуту где-то: «Спа-асибо, хорошо-о». Чисто как когда магнитник плёнку жует. Жуть. Еще привычку имела: вечером пришаркает на точку, я Маринке чупа-чупс выдам. Протягивает, значит, кулек с деньгами за день, за плечо мне куда-то пялится и подвывает: «О-освободите ме-еня-а». Я шуткую: «Освободим, мать. Вот лимон насобираешь — сразу и освободим, мы ж не звери». Она опять за свое: «Помо-огите». Другие попрошайки шизоидную сторонились, пиздели всякое, но я без предубеждений.



Однажды Вобла с Маринкой потерялись на неделю-две где-то, и ни гудка. Была маза, что Вобла к конкурентам ушла, да и вообще, непорядочно так молчком делать. Как тогда говорили, не по понятиям. Ну, а может, и случилось чего, как знать. Я пацанов порасспросил, добыл адресок и пошел сам узнавать.

Нашел дом, первый этаж, налево. Стучу. Слышу, в квартире кто-то есть. Говорю, не откроете — сам войду. Открывает Маринка.

— Где мамка? — спрашиваю.

— Заболела, — отвечает, а сама, вижу, дергается чего-то.

Я ее отодвинул, вошел. Квартира — двушка, шибко богатая так-то, пианино даже в комнате стоит. Но засранная, почитай нежилая, воняет чем-то, ну и пылища — жуть.

— Зови мать, — говорю. Маринка надулась, но пошла в спальню. Минуту нет, две. Возвращается с Воблой за руку. Вобла вообще ни о чем, совсем на вид плохая стала.

— Ну чего, — говорю, — куда пропала, мать?

Дергается, как под током, едва не приседает. «За-аболела».

— А сказать по-человечески не дано? Так, мол, и так...

— Мама плохо себя чувствует, дядь Паш. — Вижу, Маринка зверем смотрит. Вобла опять дергается, аж башка болтается:

— Я-а-а. Пло-охо себя чу-увствую-у.

— Так, малая, а ну дуй-ка отсюда, пока взрослые ра...

Тут Вобла голову подымает, руку протягивает и заводит своё: «Помо-огите-е». Но уже в конец ебанутым каким-то голосом, как через силу, не знаю, как и сказать. И шагает ко мне. Маринка ее дергает, а та все свое: «О-о. Сво-о». И тут блюет на себя черной то ли кровью, то ли я даже не знаю. И еще шагает.

Ну, что вам сказать. Струхнул я сильно, трудно сказать, от чего даже. Чуйка, наверное, сработала. Отступаю, уж и жопой в подоконник уперся, а ствол уже в руке. «Стоять», — ору. «Отвали, сука!» А Вобла все прет, одну руку тянет, другой Маринку за собой тащит, и продолжает блевать и что-то мычать.

Вот и завалил я ее, со страху.

То есть я подумал, что завалил. А Вобла с дыркой в животе постояла — и снова ко мне. Почти дотянулась, почти.

Я ещё две маслины в нее дослал, сам не заметил. Голова пустая была аж до звона. Перехватил волыну поудобнее, двумя руками, и снес ей кусок черепа вместе с ухом и волосами. Такие вот дела. Вобла встала сразу как-то, как завод у нее кончился, и руки повисли. Стоит. Без половины башки — стоит.

— Блин, ну все, доломал. Вот мудак. — Это Маринка.

Я не понимаю особо ничего, меня колотит всего на нервяке, в ушах звенит. Смотрю, выпучив глаза, вспоминаю всех святых. Вот тут, ну, Маринка руку матери отпускает, и вижу, из ладошки у нее такое растет... типа длинного языка, и под рукав кофты Воблы уходит. Херак! — этот язык в руку девки втянулся, чисто как отпущенная рулетка. Вобла разом оседает на пол, как мешок гнилой картошки.

— Что? Что, блядь? Что? — не знаю, что нес. Погнал просто.

— Ну а что ты хотел, дядь Паш. — Маринка ладонь о штаны вытерла. — Она лет пять как мертвая уже.



Все. Вот это было все. Помню, что выломился сквозь раму. Волыну, наверное, там и оставил. Даже если б этаж был не первый, а сто первый — все равно бы выломился. Как бежал — помню кусками. Дальше рассказывать смысла нет особо: вокзал, Кисловодск, севкав, нычки; много чего случилось, о многом с тех пор передумал, в итоге успокоился, подзабылось оно само как-то. С кем-то порвал, с кем-то закорешился. Переезжал много, стал с попами общаться, но в привычку не вошло. Всего не расскажешь, да и то сказать — лет двадцать прошло, не меньше. Сейчас осел в Москве опять, в конторе одной бригадиром: патентованные водяные фильтры устанавливаем в домах частникам и в мажорных хатах. Вроде все нормально идет, остепенился, что ли.



А вспомнил я это дело, потому что знакомую до Выхино подвозил вчера за билетом, и пока ждал — увидал цыганку с ребенком. Они обычно бойкие что шибздец, а эта бродила у касс как в воду опущенная, плюс ребенок вроде не черножопый, вот и обратил внимание. Присмотрелся. Ну вы поняли, Маринка это была, лет десять ей на вид.

Автор: Сергей Королев

1.

«Быть тебе рабом! И овцой смиренной, годной только для непотребных дел»

Я закрыл электронную читалку на телефоне. Выглянул в окно. Моя остановка. Пришлось потрудиться, чтобы протиснуться между двумя старушками, которые болтали на свою любимую тему. Наркоманы. За последний месяц в городе пропало уже с десяток любителей иглы. Подсчитав потери в рядах «героинщиков», старушки заключили, что туда им и дорога. После этого зашептались у меня за спиной.

— Смотри на шпаненка, — сказала та, что с фиолетовыми волосами, — штаны грязнючие, мятые, волосы не мытые. И шрам над губой, аж противно. Поди, тоже…

Открыв двери, желтый «Богдан» выплюнул меня на улицу. Скрипнув тормозами, покатил дальше, увозя дотошных старушек по неведомым делам. Я сверился с картой в телефоне. Пройти через двор, свернуть около садика.

Теплое апрельское солнце превращало талый снег в грязь. Тут и там под серыми сугробами проступали горы мусора. Тротуары и дороги покрывали необъятные коричневые лужи. Хочешь попасть домой — плыви. Этим я и занялся.

Вконец заляпав штаны и кеды, я, наконец, добрался до нужного дома. Высоцкого, двадцать. На часах только половина третьего, до встречи еще полчаса. Ладно, можно и подождать.

Двор, больше похожий на полосу препятствий для подготовки спецназа, был почти пуст. На пластиковой горке катались мальчик и девочка, оба в желтых вязаных шапках. У кустов черемухи, за детской площадкой топталась дама бальзаковского возраста. Рядом с ней рыла землю костлявая дворняга. Угрюмый дворник бродил туда-сюда, курил, подбирал мусор. Дама с костлявой собакой, ворча себе под нос, прошла мимо, юркнула в подъезд. Уже в дверях пнула собаку.

— Вечно ты, а ну бегом на место! — собака жалобно взвыла и покорно скрылась в темноте.

Странные жители, странный дом. Странный город. И странная жизнь.

Позавчера меня уволили с работы. Вчера отчислили с четвертого курса матмеха. Через пару дней должны были выселить из общаги. А через месяц-другой могли забрать в армию.

«Там, среди темных дебрей чужого мира, ждет тебя тот, кого видеть нельзя»

Да что за невезение? Я закрыл читалку, посмотрел на время. Без десяти три. Чего ждать?

Позвонил в домофон.

— Кто?

— Глеб, насчет квартиры.

Дверь открылась. Старенькая хрущевка встретила меня запахом сырости и подгоревшей картошки. В полумраке коридоров казалось, что со стен на меня смотрят желтые лица с горящими глазами. Хорошие рисунки. Жаль, кто-то испортил их ехидными комментариями и подписями.

«Дядька Валера после получки»

«Дядька Валера в день ВДВ»

«Дядька Валера в пост»

Я уже начинал бояться этого дядьку Валеру. Надеюсь, он не будет моим соседом.

Нужная квартира была на третьем этаже. Облупленная железная дверь, на которой черной краской выведено две цифры. Двадцать два. А рядом с соседней дверью размашистым почерком написано «Здесь живет дядька Валера». Вот сука.

Я позвонил. Через пару секунд дверь скрипнула, распахнулась, дыхнув на меня свежей покраской и запахом кофе. Желудок громко заурчал.

На секунду показалось, что внутри никого. Но в темноте, у стены, я приметил маленькую фигурку.

— Лидия… Сергеевна?

Фигура отделилась от стены, махнула, чтобы я заходил. Хозяйке квартиры было явно за пятьдесят. Морщины вокруг глаз, уголков рта. Седые волосы, водянистые, карего цвета глаза.

Впустив меня, она быстро захлопнула дверь, будто опасалась, что кто-то невидимый может меня перехватить.

В темной прихожей стояло небольшое трюмо, почему-то без зеркала, на крючках висели старые халаты. С порога была видна комната, уголок дивана, цветастый ковер. Рядом со входом туалет, где шумела вода, гудели трубы.

— Вам надолго квартира нужна? — казалось, женщина куда-то торопилась, боялась, что сбегу.

Я замялся. Мне нужна была только комната. А квартира, насколько я помнил, значилась двухкомнатной. Такие хоромы мне не потянуть.

Но вслух сказал:

— На месяц. Пока.

Она, отступив на два шага, быстро затараторила:

— Значит, так. Кухня, две комнаты. Кровать, диван, шкаф. Все ваше. Есть телевизор, рабочий. Чайник, плита, холодильник. Исправные. Душ, туалет, стиральная машина. Только бумагу в унитаз не бросайте. Коммуналка в оплату не входит, это мы… я сама плачу. На первый месяц давайте три тысячи.

Я не сразу нашел, что сказать.

— Это, сколько? За одну комнату три?

На ее лице отразилась целая буря эмоций. Удивление, замешательство, стыд. Страх.

— Нет, вы что, это за квартиру. Сами понимаете, комнаты, ремонт, дом, район, все не идеально.

Как и моя жизнь.

— Готов прямо сейчас… оплатить. А вопрос можно?

— Д-да, конечно.

— Почему так дешево?

Она попыталась изобразить некое подобие улыбки.

— Деньги нужны. Срочно. Уезжаю на пару недель. А вы… вы за квартирой как раз и присмотрите.

— Это не развод?

Она засмеялась, достала документы на квартиру, предложила проверить.

Вот так номер.

Похоже, полоса моих неудач заканчивалась. И хотелось надеяться, что в этой квартире они меня в ближайшее время не найдут.


2.

«От кого ты прячешься? Куда бежишь? Бойся пустоты, она заразна.»

Надо удалить эту книгу. Одна ерунда.

Хозяйка быстро показала кухню, большую комнату. В спальню заходить не стала.

— Там проветривается, краска.

Так, туалет и ванная совмещенные. Холодная, горячая вода. Осторожнее, скользко. Зеркала почему-то нет и там. Что за фобия? Ладно, кухня. Плита старенькая, осторожно. Вроде все.

Я достал из сумки мятые купюры, отсчитал три тысячи московскими стольниками. Она даже не стала пересчитывать, собрала, сунула себе в карман.

— Значит, так. У меня поезд через час. Пару дней буду недоступна. Вернусь через две недели. Какие вопросы, обращайтесь к соседям.

— Дяде Валере?

— И к нему тоже. Но лучше к Оленьке. Она этажом выше. А Валерка часто на сутках. И еще, может, племяш мой, Лёнька, заглянуть, на днях, у него там, — она показала в сторону спальни, — вещи кой-какие остались. Заберет.

Отдала ключи. Посоветовала проветривать квартиру чаще. Ушла, хлопнула дверью. Будто сбросила груз с души.

А квартира чистенькая. Просторная. Шкаф с книгами, пианино. Маленький балкончик. Окна выходят на детский сад, который со всех сторон обступают вековые дубы. Словно стражи.

Киру бы сюда позвать. Жалко, что поругались. Нехорошо вышло. Позвонить ей, что ли?

Вместо этого я открыл на телефоне читалку. Выбрал страницу и строчку наугад.

«Не верь, не бойся, не проси.»

Ладно, пока звонить не будем.

Телевизор стоял в спальне. Рядом, у окна, шкаф для одежды. Через открытую форточку доносились звуки улицы. Машины, шелест деревьев, детские крики. От запаха краски закружилась голова. На секунду мне показалось, что краска перебивает какой-то другой запах — то ли гнили, то ли обгоревшей шерсти.

Кровать большая, полуторка. Два кресла, столик с косметикой. У дальней стены еще дверь. Шкаф, кладовка? Я подергал за ручку. Закрыто. Что-то подсказывало, что вещи племянника Лёньки хранились именно там. Ладно, не будем лезть в чужие дела.

Холодильник оказался пуст. Еще бы. Я попытался вспомнить, видел ли по пути сюда магазин. Кажется, рядом с остановкой.

Последние три сотни лежали в кармане куртки. Черт с ним, погуляем сегодня. В честь новоселья. А завтра — поиски работы.


3.

Ночь как-то незаметно обрушилась на город, будто придавила темнотой. На весь двор — пара фонарей, которые напоминали оранжевые маяки в океане грязи. С трудом различая дорогу, я пробирался домой. Балансировал между лужами с пакетом в руках, перемахивал через канавы.

У дверей стоял мужчина. Черная куртка, черная шляпа. Ни дать ни взять серийный маньяк с первой полосы газет. Я осторожно его обошел. Открыл дверь таблеткой от домофона.

Мужчина молча наблюдал за моими действиями. Будто и не дышал. Проводил меня взглядом, не сдвинувшись с места. И так, пока не захлопнулась дверь. Я постоял перед лестницей, дав глазам привыкнуть. Внизу, рядом с подвалом, кто-то шевелился, дышал. Я посветил телефоном. На коврике лежала костлявая дворняга. Усталые голодные глаза. А в живот ей тыкались маленькие щенки. Четверо, пятеро. Извини, подруга. Сам не ел с утра. Может, в следующий раз.

Я поднимался по лестнице и чувствовал на себе чей-то взгляд, словно рисованные лица на стенах были живыми. От этого внутри живота просыпался неприятный холодок. Ну и дом. Здесь только сюжеты для НТВ снимать.

По квартире гулял сквозняк. Ощущение было такое, что за стенами кто-то шептался. Я закрыл форточку в спальне, поставил на плиту кастрюлю. Пока вода нагревалась, включил ноутбук. Проверил вай-фай. Так, есть, пара сигналов без пароля. Дай бог здоровья их владельцам. Первый сигнал с названием оператора был совсем слабый. Одно деление. Второй, под именем «Сердцеед» был сильнее. Два деления. Я решил проверить, вышел в большую комнату. Три деления. Зашел в спальню. Четыре. У окна — снова три. Рядом с кладовкой четыре. Опаньки, полная шкала. Что это за сердцеед у нас в кладовке?

Сигнал не пропадал, скорость была огромная. Я без проблем зашел на сайты объявлений, заглянул на торрент, поставил на скачку последний сезон «Игры престолов». Тот скачался за три минуты. Однако.

Сидеть на полу рядом с кладовкой было неудобно. Жестко. И еще, сквозь щель между дверью и полом изнутри дул сквозняк. Сильный, холодный. Я поежился. Чего там может быть такого?

Любопытство подбивало, подталкивало проверить, узнать, что же внутри. Здравый смысл настойчиво сигнализировал, что не надо, отойди, не лезь, чтобы потом не жалеть.

Как обычно, я решил положиться на мнение своей электронной читалки. Открыл ее на телефоне. Выбрал наугад главу. Прочитал первую строчку.

«Чего бояться? Нам уже ничего не грозит.»

И то правда.

На кухне закипела вода. Я вывалил в нее пельмени, помешал их. Выудил ключи из куртки. Один от входной, второй, подписанный, от почтового ящика. Таблетка от домофона. И еще один ключик, маленький, будто от миниатюрной шкатулки.

Я проверил его на замке кладовки. Не подошел. Жалко. А счастье было так… Ну-ка, а проверим тот, что от почтового ящика.

Кладовка открылась. Драматично скрипнув петлями, дверь распахнулась, чуть не ударив меня в лоб. Из темноты пахнуло какими-то лекарствами, старой одеждой. И мочой.

Я встал на пороге, не решаясь шагнуть внутрь. Казалось, перейдешь некий Рубикон, и назад пути не будет. А пока находишься у черты, еще есть возможность все отмотать.

Поначалу я решил, что кладовка пуста. Маленькое помещение, метр на два. Ни сумок, ни коробок, ни одежды. Но потом я увидел зеркало. Оно как будто появилось не сразу. И надо сказать, странное это оказалось зеркало. В нем отражалась комната. Кровать, кресла, окно. Бездонное черное небо. А меня, худого патлатого неудачника в серой толстовке, там не было. Только пустая комната. Что за фокусы?

На кухне закипели пельмени.

— Твою мать!

Плиту и кастрюлю залило кипятком. Я убавил огонь, помешал пельмени. Нашел под раковиной тряпку, осторожно протер кастрюлю, стер с плиты пену. Открыл форточку. Постоял у окна, всматриваясь в окна соседних домов. Они казались далекими, недоступными, будто находились в другом мире. Свет горел только в паре квартир. В этот момент я почувствовал себя как никогда одиноким, никому не нужным.

В спальне что-то скрипнуло. Точно, ноутбук. Кладовка.

Я помешал свой горе-ужин и вышел из кухни.

Ноутбук стоял на столе. Комнату заполняли тени. Все они причудливо танцевали в свете фонаря, который раскачивался где-то за окном. Дверь кладовки была приоткрыта. Я подошел, чтобы ее закрыть.

И в следующую секунду закричал. Чуть не опрокинул стол с ноутбуком. Ударился о кровать. Перед глазами заплясали розовые кляксы.

А сквозь них из зеркала в кладовке на меня смотрело собственное отражение.

И улыбалось ртом, полным зубов-осколков.


4.

Оно улыбалось и водило ногтем по поверхности зеркала. Простукивало, будто нащупывало слабое место, чтобы выбраться наружу. Серая толстовка, синие джинсы, шрам над губой. Отражение было моим, но каким-то неправильным. Словно выточенным из камня. Острые черты лица придавали ему сходство со статуей. А еще зубы, похожие на осколки стекла. Длинные и острые. И язык тоже острый, как жало, выстреливает, касаясь зеркала…

Я не выдержал, выскочил из спальни, захлопнул дверь. Нырнул в туалет, ударившись плечом о косяк, но даже не почувствовал боли. Заперся на щеколду, опустился рядом с унитазом. Боль пульсировала в ноге, в плече, сердце билось со скоростью гоночного болида.

Где-то на самой границе слышимости родился звук. Чирк. Чирк. Будто некто скребет длинным ногтем по стеклу. Звук перекрыл шум воды в трубах, кипение пельменей на кухне, и давил, давил изнутри, заполняя все вокруг.

Я закрыл уши, свернулся калачиком, заскулил. Казалось, кто-то скребет по мне изнутри, водит ногтем по стенкам желудка, роется в голове. Навалилась тошнота и головная боль, перед глазами сверкало, что-то взрывалось, распадалось на части. И налипало удушающей паутиной, не давало дышать…

Не знаю, сколько пролежал так, в забытьи. В дверь позвонили, настойчиво, длинными очередями. Тут же застучали. От стука задрожали стены. Пельмени, бляха.

Квартира пропахла дымом. Словно в тумане, держась за стенку, я проковылял на кухню, выключил плиту. Смахнул дымящую кастрюлю в раковину. Повернул кран. И только потом открыл дверь.

В коридоре стояла выгуливавшая дворнягу дама бальзаковского возраста, в старом халате и тапках. Не поздоровалась, отпихнула меня, нырнула в квартиру. Открыла окна, балкон. Заглянула на кухню, выключила воду.

— Ну, хрена встал там? Дверь закрой, сюда иди.

Я подчинился, зашел на кухню. Она села за стол, достала из халата два маленьких флакона с белыми этикетками. Из одного накапала в кружку какой-то бесцветной жидкости.

— Ты башкой думаешь? Квартиру чуть не спалил! Не один здесь живешь!

Я тяжело опустился на табурет.

— Ударился, сознание потерял.

— Потерял. Осторожнее надо быть! Сгорел бы тут, вместе с пельменями своими. Пей.

Она протянула кружку.

— Что это?

— Лекарство! Дыма надышался, поди! Успокоишься, поспишь.

Лекарство было горьким, противным. От него защекотало в носу, недовольно заурчал желудок.

— Окна закрой потом! Только сам не выпади! Ну и нашла Лидка квартиранта.

Она оставила один флакон. Велела выпить еще утром. Сказала, что будет за мной присматривать. Я закрыл за ней дверь и только тогда вспомнил, что даже не знаю ее имени. Да и зачем?

Усталость навалилась, принесла с собой равнодушие и странное умиротворение. Отражение? Зеркало? Кладовка? Плевать.

Я упал на диван в большой комнате. Почти сразу провалился в сон. И перед тем, как темнота сомкнулась, я вспомнил, что дама бальзаковского возраста так и не зашла в спальню. Будто знала, кто там.


5.

Проснулся я от холода. С трудом поднялся, закрыл балкон. На горизонте, за строем бетонных ангаров, занималась заря. Подкрашенное розовым цветом, небо светлело, отгоняло ночь.

Плечо не болело, как и нога. Только тело ныло, будто всю ночь разгружал вагоны.

Чирк. Чирк.

Только не это.

Чи-ирк.

Пожалуйста, пусть это будет сон.

Б-бах! Кто-то бился головой о стену. Или о стекло, очень прочное.

Телефон лежал на пианино. Я открыл читалку.

«В тебе есть силы, женщина? Будь смелее, не бойся!»

Ладно. Глупо отрицать, что этого не было.

Чирк.

Я взялся за ручку. Закрыл глаза. Осторожно, стараясь не шуметь, открыл дверь. Просунулся внутрь спальни.

Оно было там. Стояло, улыбалось. И показывало пальцем себе в рот.

Зеркало было заляпано темными пятнами, по краям блестели рубиновые капли. Тут и там проступали паутинки трещин.

За ночь оно будто похудело на десяток-другой кило. Кости, обтянутые кожей, под глазами глубокие пятна. На подбородке желтая пена.

Но это по-прежнему мое отражение. Оно улыбалось мне, показывало пальцем себе в рот, водило рукой по животу. Просило есть?

А потом оскалилось и ударило плечом в зеркало. Стекло жалобно зазвенело, на поверхности проступили трещины…

И тут я не выдержал. Хлопнул дверью, вылетел в прихожую. Схватил куртку, запрыгнул в кеды. Даже не запер квартиру, сбежал по лестнице. Навалился на тяжелую дверь подъезда и выпал на улицу.

Свежий воздух обжег легкие, закружил голову. К горлу подступила тошнота. Я упал на колени, в грязную лужу. Запачкал джинсы, ладони. Кое-как встал. Заковылял, подальше от него, от этой квартиры, этого дома. К остановке.

Перед глазами плыло, мир превратился в серое пятно, сквозь которое было тяжело различить дорогу. Тело пронзила острая боль, опрокинула меня в сугроб. И я пополз. По холодным маслянистым лужам, собирая грязь и песок. Кто-то торопливо прошел мимо, даже не помог подняться. Тошнота подступала все ближе к горлу, становилась невыносимой.

Я поднялся, сделал шаг, другой. Навстречу шуму машин, визгу тормозов и запаху бензина. Ну же, что со мной? Это из-за лекарства? Живот свело судорогой, и меня вырвало чем-то горячим, скверно пахнущим.

— Коленька, не смотри, идем. Мальчику плохо.

Мальчик умирает. Почему вы не помогаете?

Тело пронизывал холод, кеды пропитала вода, я даже пальцев не чувствовал. Только горечь на языке. И боль в голове, в животе.

Остановка. Шум голосов. Суета.

Я упал, ударился обо что-то железное. Мусорный бак.

— Ишь, наркоман. Смотри, как его ломает! Полицию вызвать, чтоб забрали!

На мгновение в сером пятне проступило что-то фиолетовое. Волосы. Проклятая старушка из вчерашней маршрутки.

— Позвоните, кто-нибудь! А то он помрет тут!

Фиолетовые волосы проплыли мимо, исчезли в утробе маршрутки.

Никто не вызывал полицию.

Меня снова вырвало. Не в силах подняться, я упал прямо в свою же…

Кто-то подхватил меня, взял под руку. Обоняние заполнили запах сигарет и дешевого парфюма.

— Давай, квартирант. Спокойно. Осторожно. Не надо людей пугать.

Сильные руки повели меня прочь от остановки. Обратно к дому.

Нет. Сука, нет…

— Терпи, казак. Атаманом… оп-па, лужа. Так, еще немного.

Странно, с каждым шагом, с каждым движением, становилось легче. Боль отступала, тошнота отпускала. Серое пятно приобретало ясные очертания, формы.

Мужик в черном, стоявший у подъезда. Это он. Куда ведет?

— Что… вам? Надо? Куда?

— Домой. Ты же теперь квартирант. Тебе следить. За ним. Кормить. Так, еще лужа. Он тебя не отпустит. Связаны вы теперь. Ну-ка, ногу повыше. Да, нашла Лидка молодчика.

Знакомая дверь, домофон. Он сам открыл, втолкнул меня внутрь. Боль почти ушла, остался голод. И страх. Мужик в черном помог подняться на третий этаж, мимо рисунков, мимо дверей, за которыми будто кто-то чавкал, рычал.

— И квартиру даже не закрыл. Вот балбес.

Завел меня в прихожую. Посадил на пол.

— Покорми его. Для начала зверье сойдет, кошки, собаки. Птицы. Но ненадолго их хватит. Он успокоится, потом снова есть захочет. Ты одно запомни, — он наклонился, вытер мне лицо рукавом, — ты кормишь его, он тебя. Просто все. Понравишься ему, будете душа в душу, как говорится. А нет, то…

То что?

— Лучше не знать тебе. Бывай. Меня Лёнька, кстати, зовут.

Потоптался на пороге, словно не решаясь.

— Дверь закрой. И покорми. Чем скорее, тем лучше. Для тебя. Я пока тут, во дворе побуду. На всякий. Давай.

Прикрыл дверь, спустился по лестнице. Через минуту шаги стихли.

Давай. Покорми.

Я поднялся, оглядел себя. Весь в грязи и в чем-то желтом, липком. Натуральный наркоман.

Вышел на лестницу, прислушался. Тихо. Будто один во всем мире.

Медленно, шаг за шагом, спустился. Постоял у выхода.

Что я делаю? Для чего я это делаю?

«Делай это для себя», — словно подсказывала красная надпись на стене.

Дворняга лежала там же, на коврике. Рядом с ней щенки. Сейчас их было всего двое. Куда делись остальные, я не хотел знать. Отгонял противные мысли. Протянул руки, взял одного, пятнистого, с белым ухом.

Дворняга не зарычала. Посмотрела на меня. И во взгляде ее были боль и страх. И тоска.

Я не выдержал. Побежал, вверх, вверх. Быстрее, скорее. Темнота будто ободряюще шепталась у меня за спиной. Щенок тихо скулил, тыкался теплым носом-пуговкой в мою ладонь. Лизал палец.

Я заплакал. Наверное, первый раз за последние десять лет. Слезы скатывались по щеке, на языке чувствовался их солоноватый привкус.

Оно ждало, облизывалось. И по виду своему напоминало ту самую дворнягу. Такой же костлявый, облезлый. Я застыл в дверях с теплым, дрожащим комком в руках. Отражение увидело его, показало пальцем себе в рот, застучало зубами, прижалось к зеркалу.

Я сделал шаг, еще и еще. Щенок заскулил. Царапнул меня по коже. И в ту же секунду я кинул его к зеркалу, изо всех сил захлопнул кладовку, отпрянул к дверям. Перевел дыхание и выскочил из спальни.

Я зажал уши руками, потом полотенцем, включил воду в раковине, в душе. Но даже сквозь этот шум я слышал визг. Боль, страх. А где-то внизу, высоко и протяжно, скулила дворняга. И во рту я чувствовал металлический привкус чужой крови.


6.

Прошел час. Может, два. Черт его пойми. За окном, на площадке детсада, кричала малышня. На фоне высоких дубов детвора выглядела толпой гномиков в разноцветных шапках. Солнце выглядывало и пряталось за тучи. Дворник курил на лавочке рядом с Лёнькой. А я, давясь, ел сгоревшие пельмени. И думал.

Боль пропала, будто и не было. Одежду я сунул в стиралку, поколдовал с режимами. Теперь за стеной шумел стиральный барабан. Звук успокаивал, отгонял страх. Помогал думать.

Что там сказал Лёнька? Теперь вы связаны. И он не отпустит. Я его кормлю, он себя хорошо ведет. Если я ему нравлюсь, он меня не трогает. И не пытаюсь убежать. Как долго его кормить? Всю жизнь? Пока не съест меня самого? Так же нельзя.

Что делать? Позвонить родителям? Сказать о случившемся? Черта с два. Мало им брата-ублюдка, так еще я со своими проблемами. Да и что сказать? Мама, папа, привет. Меня отчислили и теперь я кормлю свое же отражение. Помогите добыть ему еды. А? Что? Куда вы звоните? В дурку?

Я взял телефон, набрал номер хозяйки. Как ее зовут, Ли… Лилия? Лидия? Не важно, телефон недоступен. Интересно, она вообще вернется? Да и хозяйка ли она вообще? Может, так, посредник. Между мной и моим злобным отражением.

В спальне кто-то причмокнул. А потом засвистел. И было в этом свисте что-то ритмичное, заставляющее покрываться тело гусиной кожей, липкой испариной.

Я сам не заметил, как кончил. На зеленых трусах проступило темное пятно. Вот это ни хрена! Это благодарность такая?

Отражение улыбнулось, стоило мне открыть кладовку. Внутри, рядом с зеркалом не было ни костей, ни крови. Только запах мокрой шерсти. Оно облизывалось, обнажая ряд зубов-осколков, в которых застряли кусочки мяса. Я старался держаться на расстоянии. От зеркала, от кладовки.

Не сразу я заметил на полу пачку бумажек. А когда разглядел, то не поверил глазам. Стопка тысячных купюр. Новых, свежих.

— Это ты? Ты… это мне?

Он кивнул, сделал шаг назад. Чтобы я подошел, взял. Ловушка?

При свете дня кладовка казалась больше. Не метр на два. Теперь она, скорее, напоминала маленькую комнатку, с одним только зеркалом по центру.

Следя за отражением, я подошел к порогу, наклонился, поднял деньги. Сейчас оно не казалось худым или облезлым. Напоминало, скорее, сытого комара, напившегося крови. Как долго оно протянет без еды?

Ответ пришел сам собой. Стоило сумеркам окутать дома, зажечь фонари, я услышал. Чирк. Закружилась голова. Чирк. Проснулась тошнота. Чи-ирк. Время ужина. Пора выходить на охоту.

Дворняги в подъезде не было, как и щенков. Во дворе на пластиковой горке катался мальчик в желтой вязаной шапке. Почему-то один, без сестры. Интересно, ее тоже… Прочь! Поганые мысли!

А они все равно лезли, копошились в голове, похожие на клубок запутавшихся червей. И что, такая вот тварь живет здесь в каждом доме? Каждой квартире? Живет, подобно комнатному псу, ест, деньги приносит. И откуда они берут деньги?

— Эй, квартирант.

Дворник курил, прислонившись к стене.

— Здрасьте.

— Мордасьте. Если нужна жрачка, дуй в подвал, тут, за домом. Старый склад. Там зверья бродячего дохера. Только фонарик возьми.

— С-спасибо.

Дворник снова ответил в рифму и растворился в ночи.

Через полчаса я был около склада с фонарем, который нашел в квартире. Через час маленький черный котенок стоял на пороге кладовки. Через два я зашел в спальню и увидел рядом с зеркалом новую электронную читалку. Отражение улыбалось, а в зубах у него была видна черная шерсть.

В ту ночь я спал как убитый.

А утром мне позвонили из военкомата.

Через два дня быть там. С документами. Явка обязательна.

Вот бы его отправить вместо себя, чтобы он всех…

Я вдруг вспомнил Киру. Точнее, ее отца. Он же отмазывал, легально. Сколько брал, черт, не вспомнить. Сотку или чуть больше. Та-ак.

Я пересчитал деньги, оставленные отражением. Двадцать тысяч. Продать ноутбук, читалку. Будет тридцать. Мало.

— У меня проблемы, — сказал я ему.

Отражение кивнуло. Кладовка стала еще больше. На стенах висела одежда: плащи, пуховики, похожие на выпотрошенные шкуры.

— Нужны деньги. Много денег. Чтобы меня не забрали. Поможешь?

Оно кивнуло. Открыло рот, полный острых зубов. Внутри скользнул синий язык. Есть, значит, хочешь. Ладно.

Я принес ему двух котят, больших, мясистых. Кинул их в кладовку, закрыл двери. Подождал полчаса. Котята жалобно мяукали, скреблись. Сквозь щель под дверью царапали пол.

Оно не стало есть, только морщилось, скалило зубы-осколки.

— Чего ты хочешь?

Показало пальцем себе в рот. Еще бы.

— Котят хочешь?

Покачало головой.

— Собак? Птиц? Свинина? Говядина?

Нет, нет и нет.

— Конина? Рыба?

Оно зашипело, принялось скрести ногтями по зеркалу.

— А что? Что тогда? Человечина?

Улыбнулось. Отступило. Кивнуло.

Сердце мое забилось сильнее. К горлу подступил комок.

— Где я ее возьму…

Оно пожало плечами. Провело ногтем по краю зеркала. Чи-ирк.

Соседка этажом выше открыла почти сразу. Дама бальзаковского возраста. Ну, конечно. Оленька, вспомнил я ее имя.

— Проходи.

В квартире пахло овсяной кашей. За стеной плакал маленький ребенок.

— Чего хотел? Нормально все?

Я замялся.

— Да. Почти.

Она нахмурилась.

— Говори, как есть. Не мнись.

— Оно есть хочет.

— Накорми, зверья полно.

— Человека хочет.

— Ах, вон оно что-о.

Она помолчала пару секунд.

— У тебя интернет есть?

Я кивнул.

— Ну, так и вызови кого-нибудь на дом. Уборка, доставка. Проститутка.

Щеки мои покраснели.

— Опасно, поймают же?

Она положила руку мне на плечо.

— Не поймают. Я здесь десять лет живу, ни разу к нам полиция не заходила. Главное, не волнуйся. Веди себя естественно. Заведи туда, к себе. А сердцеед уже сам все сделает.

— Л-ладно. Понял.

— Давай, квартирант.

Ноутбук стоял в спальне. Отражение следило за мной, вытянув шею. Глаза его горели, будто прожигали меня. Точно, Сердцеед.

Так, с чего начать? Доставка. Там наверняка молодняк. В квартиру, тем более в спальню заходить не станут. Уборка. Это вариант. Сабина, Зульфия. Тамара Петровна. Номер есть, ну-ка, ну-ка.

— Да.

Не «алло», не «добрый вечер», сразу «да». Узнаю старую гвардию.

— Тамара Петровна? Уборка интересует.

— Время? Адрес? — отчеканила она. — Объем работы? Оплата?

Я назвал сумму в десять тысяч. За одну уборку. Через час она уже звонила в домофон. Вот ушлое племя. Я впустил Тамару Петровну в подъезд, открыл дверь квартиры.

Через минуту на пороге появилась старушка, та самая. С фиолетовыми волосами. Сука-сука. Су-ука! Лишь бы не узнала…

— С чего начинать? — она, не приметив «вчерашнего наркомана», резво разделась, прошла в большую комнату. Подозрительно огляделась.

Я встал в проходе, отрезав путь к отступлению.

— Со спальни начинайте. Пропылесосить надо. Там в кладовке пылесос. Возьмете…

Она исчезла в комнате. Следом раздался скрип двери.

Тишина.

— Так, а где пыле…

А дальше хруст, с которым ломают большую ветку. Или шею. Резкий вздох. И чавканье.

Я зажал уши, закрыл глаза. Но чувствовал на языке солоноватый привкус крови. Заперся в туалете, спрятался за унитазом. Считал секунды.

Одна, две, десять, тридцать. Сто. Двести. Пятьсот.

Деньги лежали у зеркала. Отражение сидело с набитым животом, чистило зубы. Ни дать ни взять сытый медведь. Увидело меня, ухмыльнулось. Кивнуло на стопку банкнот.

— Это мне?

Оно улыбнулось, подмигнуло. И мне сразу стало легче, будто камень с души упал. Будто я и не заманил старушку в лапы чудовища.

Подобрал деньги, пересчитал. Сто восемьдесят тысяч. Нормально так, еще и на ноутбук новый хватит.

Я взял телефон. Нашел номер Киры. Вот и повод позвонить появился. Сначала спрошу насчет отца. Потом извинюсь, скажу, какой дурак. Подарю что-нибудь. Отлично.

Не успел я включить вызов, как телефон зазвонил сам. Неизвестный номер.

— Алло?

— Привет, братишка! Как делишки?

Телефон выпал у меня из рук.


7.

Я ненавидел брата. Я искренне желал ему смерти. Он был ходячей катастрофой. Мой брат был злостным игроманом.

Я давно потерял счет, сколько кредитов и долгов родителям пришлось выплачивать из-за его зависимости, сколько выслушивать угроз. Один раз меня, перепутав с ним, коллекторы поймали во дворе, угрожали ножом. С тех пор у меня шрам над губой.

Родители пытались лечить брата, но тот каждый раз сбегал из больниц, терялся на месяц-другой, а потом появлялся с новыми долгами. И так — уже много лет.

Последние полгода о нем не было ничего слышно. Мама при каждом разговоре вскользь упоминала его имя, вздыхала, иногда плакала. Надеялась, что вернется, одумается. Я не верил, что брат исправится. Такого исправит только могила.

Точно. Могила. Отражение. Раз, и нет больше проблемы.

Но он же брат! Нет, он ублюдок, приносящий одно страдание. Никто даже не узнает, что я его... Зато родители не будут жить в долгах, не будет по ночам плакать мама, перестанут ходить к нам домой коллекторы. Черт-черт-черт!

Я подобрал телефон. Вырубился, блин. Минута ушла, чтобы его включить. Так, номер сохранился. Перезвонить, позвать, впустить. Дальше сердцеед сделает все сам. А съест ли он брата? Мы же… мы — одной крови.

Я вздрогнул, когда телефон завибрировал в руках. Кира.

— Привет?

— Ты куда пропал, какашка?

От неожиданности я даже растерялся.

— Проблемы, отчислили меня. Теперь на квартире живу.

— Далеко? Слушай, у меня к тебе дело. Тут анализ, по математике, второй день бьюсь, не могу сделать. Ты же шаришь? Поможешь?

Ну, конечно. Для чего я еще нужен?

— Да, д-давай. Адрес пиши.

Я проветрил квартиру, прибрался на кухне. Зашел в спальню.

— Сейчас. Ко мне. Приедет. Девушка, — медленно, с расстановкой, сказал я сердцееду. — Ее не трогать. Хорошо?

Отражение подмигнуло. Отвернулось. Кладовка стала еще больше, теперь там стояли коробки с каким-то барахлом, даже мебель.

— Это ты все приносишь? Откуда? Вещи других жертв?

Кивок. Показало на коробки, потом на меня. Пользуйся, мол. Ага, ага.

Во дворе одиноким стражем стоял дворник. У кустов черемухи дама бальзаковского возраста выгуливала новую собаку, овчарку. Чуть дальше, в детском саду гуляли детишки, гномики в разноцветных шапках. Сегодня их было заметно меньше. Интересно, их тоже скармливают… этим?

Кира приехала после обеда.

— Нормальная такая квартирка! — улыбнулась она, скинув пальто. Расчесала рыжие волосы. — А район так себе, серость.

— Слушай, — я хотел сразу извиниться, но она перебила:

— Давай забудем. Вспылили, с кем не бывает. У тебя были проблемы, меня накрутили, вот и разрядили обоймы. У меня никого нет, тебе не стоит ревновать.

— Д-да, — повторил я за ней, — разрядили, забудем.

— Анализ, — напомнила она. — Поможешь?

— Конечно. Чай будешь?

Через десять минут мы сидели на кухне. Я стучал по клавишам на ноутбуке, она пила чай, изредка что-то спрашивала. Между делом сказал ей про отца, про военкомат.

— Да все будет, я тебе номер его дам, за пару дней решите. Слушай, ты сколько за квартиру платишь?

— Треху. Пока.

Она присвистнула. За стеной раздалось осторожное «Чи-ирк». Только не это…

— А у тебя сколько комнат? Я бы от родителей съехала. Надоело, все контролируют, шагу нельзя ступить.

Чирк.

— Это чего такое? — удивилась Кира.

— Птицы, — я встал из-за стола. — Сейчас, окно закрою.

Чирк! Чирк! Чирк!

Отражение бесновалось в зеркале, словно кобель, почувствовавший суку. Синий язык свисал изо рта, глаза горели. Оно стучало по зеркалу, билось об него плечом.

— Прекрати, — прошипел я. — Мы же с тобой…

— Это что? — прошептала Кира у меня за спиной.

Она стояла в дверях, смотрела на отражение. Оно поманило ее пальцем, Кира подчинилась. Обошла кровать, зашла в кладовку. А я стоял не в силах пошевелиться.

И тут что-то произошло. Закричал ребенок на улице, взвыла собака. Кира тряхнула головой, будто проснулась, и завопила так, что у меня заложило уши.

В эту же секунду сердцеед напал. Высунувшись из зеркала, приобнял ее и потянул внутрь, к себе. Кира сопротивлялась, но отражение было сильнее. В кладовке хрустнуло, обе руки девушки согнулись под немыслимыми углами, на пол брызнула кровь.

Я схватил со стола читалку, кинул в зеркало. Сердцеед зашипел, выпустил Киру. Посмотрел на меня, оскалился. Голову мою пронзила боль, перед глазами вспыхнуло белое пламя.

А Кира продолжала кричать, потом стонать, скулить, звать на помощь. Меня, соседей, отца, бога. Послышался хруст, а за ним торопливое чавканье.

Скрипнула дверь спальни. Кто-то вошел.

— Квартирант, — я узнал голос соседки, — не надо. Ей не помочь.

Сильные руки подхватили меня, вывели из спальни. Из кладовки доносилось чавканье вперемешку с хрустом. В прихожей стоял мужчина.

— Валера, — сказала ему соседка, — там крови много, убрать надо.

— Понял, — он исчез в туалете, тут же появился с ведром и шваброй, снял с вешалки старый халат, надел его. — Пацан пусть у тебя посидит. Накапай ему, успокой. Оно пока ест, я быстро уберу.

Дальше была лестница, душная прихожая, тесная кухня, где пахло подгоревшим молоком. Только вот ребенка за стеной не было слышно.

— Пей.

— Оно мне обещало, не трогать. А потом… Девушка же, у нее отец.

— Обещало. Но оно ведь не человек. Инстинкты выше обещаний. Почувствовало, увидело, не стерпело. Они на девочек особо падкие.

— Но нельзя же так, нельзя, — вскричал я, чуть не опрокинув стакан, — эти твари, как так можно? Почему?

Она жестом остановила мою тираду, сунула под нос стакан. Я выпил. Навалилась усталость, безразличие.

— Слушай сюда, квартирант. С ними наши морали не работают. Хотят есть — будь добр, корми. Нечем — они съедят тебя. Думаешь, нравится нам кормить этих тварей? Мы ведь так же, квартирку сняли, за бесценок. А тут такой сюрприз. Вот и миримся. У меня ни семьи, ни друзей, со всеми порвала. Зато денег — хоть попой жуй. Кормлю его, бед не знаю. И так пока не надоем ему. А надоем — съест, и после меня будет другой его кормить. Так заведено. Они здесь хрен пойми сколько обитают, еще до революции обитали, в усадьбе, потом ее снесли, хрущевку эту построили. Валерка дольше всех живет, он сказал, что они могут прятать зеркала свои, скрывать, никто и не заметит, а потом р-раз, и у тебя в кладовке сердцеед! Говорят, они в другой мир стерегут входы. В мир мертвых или какой другой, а хрен знает. Может, по всему миру так. Плевать. Главное, что они стерегут, а мы кормим. Запомни. И молись, чтобы ты сам ему не осточертел. Иначе ждет тебя участь подружки твоей. Понял?

Я молчал. Кухня плыла перед глазами. Голос дамы звучал все тише.

— Никаких контактов с родными, с друзьями, если не хочешь, чтобы такое повторилось. За отца ее не бойся, не узнает. Твари эти наведут какую-то завесу, ни один мент не сунется к нам. Сейчас Валерка там уберет, вернешься, поспишь. К утру все кошмаром будет казаться.

Глаза слипались, слова превращались в тихое бормотание.

Я проваливался в сон. И в этом сне видел брата. Он улыбался, рассказывал, как проиграл в автоматах огромные деньги, смеялся, когда описывал лицо мамы, которой предстояло выплачивать очередной кредит.

Он покатывался со смеху, а я его ненавидел. И понял, как решить проблему с братом раз и навсегда. Я скормлю его сердцееду.


8.

— Привет, братишка! Как делишки?

Сука. Мразь.

— Привет, сладкий! Где пропадал?

— Дела были, работа.

Знаем мы твои дела.

— Ты в городе? — голос его заметно дрожал.

— А где же еще! В гости хочешь?

— Ну да. Пустишь на пару дней? Ты в общаге?

— Теперь на квартире. Слушай, я до вечера на работе. Но ты приходи. Подождешь меня. Ключ запасной под ковриком лежит. Адрес тебе скину. Добро?

Он не отвечал, раздумывал.

— Добро. А родителей там не будет?

— Нет, они дома, у себя, в поселке. Ты во сколько приедешь?

Через полчаса я собрался, постоял у окна, борясь с волнением.

Сердцеед наблюдал за мной с любопытством. Как собака в ожидании еды.

— Я сейчас уйду. Придет мой… человек. Он для тебя. Не стесняйся. Угощайся.

Он энергично закивал. Облизнулся. Отлично.

Я закрыл квартиру. Снял ключ с кольца. Спрятал его под коврик. Ладно, потом у соседей возьму запасной. У них точно есть, раз тогда, с Кирой, зашли.

— Далеко намылился, квартирант?

Я вздрогнул. На площадке стоял дядя Валера. Совсем не страшный. Худой, высокий, с недельной щетиной.

— За продуктами. В магазин.

Он закурил.

— Побольше купи. Пару дней лучше дома пересидеть, сам понимаешь. Из-за девахи твоей.

— Хорошо.

Я протиснулся мимо него, уже начал спускаться, когда он окликнул:

— Ключ бы свой спрятал лучше, торчит из-под коврика.

На улице светило солнце, где-то в небе щебетали птицы. Я обогнул дом, зашел за угол. Рядом с детским садом приметил кособокую скамейку. Оттуда вход в подъезд просматривался отлично. Посидим, подождем.

Детей на площадке было совсем мало, не больше десятка. И куда они пропадают? Рядом с детворой крутилась воспитательница, в дорогой шубе, сапогах, купленных явно не на китайском рынке.

— Я присяду?

Черная куртка, черная шапка. Лёнька.

— Да, конечно.

Он сел, подул на руки.

— Вы же не племянник этой… хозяйки. Лиды…

Лёнька не ответил, смотрел в сторону дома, где дворник пытался достать вязаную желтую шапку, висевшую на дереве.

— А оно важно? — спросил Лёнька. — Племянник, друг, сосед. У меня самого на пятом этаже квартира. Три года кормлю своего. Это я привел Лидку, когда старого хозяина из двадцать второй съели. Думал, помочь ей, жизнь наладить. А она не выдержала. Сбежать удумала. Ты в курсе, что тебе повезло?

— Это почему?

— Лидку перехватили, дворник наш сцапал. И своему сердцееду скормил.

— И у него… тоже?

— А как же. Скормил, и остался ее сердцеед без квартиранта. Они тогда растворяются, старый облик теряют. Выжидают. И когда ты его нашел, то он твой облик принял. Так сказать, одобрил тебя в качестве жильца. А вот если бы раньше ты его…

Он не закончил. Посмотрел в сторону дома, где худая фигура, прыгая через лужи, резво подскочила к подъезду.

Я напрягся. Но Лёнька продолжил:

— Пока он, сердцеед, твой облик носит, тебе ничего не грозит. Только с жертвами осторожно. Черт знает, вдруг ему кто понравится из гостей твоих.

Фигура исчезла в подъезде. Через секунду у меня зазвонил телефон.

— Дарова, брат-акробат. Двадцать вторая? Ага, вижу, под ковриком. Ты через сколько будешь? Час-два, понял, давай.

Лёнька встал со скамейки.

— Ты только не заигрывайся. И будь осторожен.

За ворота садика выскочил мальчик в синем пальто. Лёнька взял его за руку, пошел в сторону дома. Я сидел и ждал, думал про сердцееда. Не дай бог, чтобы ему этот паскуда понравился. Да нет, чушь, моего брата ненавидели все, даже родители. Хотя…

Я достал телефон, открыл читалку. Давненько в нее не заглядывал.

«Решай и помни, что только ты достоин права быть хозяином.»

Как по заказу.

Я дождался, пока тьма сгустится вокруг домов и деревьев, пока зажгутся оранжевые фонари. Только тогда пошел к себе. Голова не кружилась, не мучила тошнота. Хороший знак.

На лестнице было пусто. Ключ лежал под ковриком. А вот квартира открыта. С-сука. Только не это…

Спальня закрыта. Прислушался. Тихо. Никаких звуков.

Я разулся, прошел в комнату, приоткрыл дверь спальни. Постоял в нерешительности, заглянул внутрь.

В зеркале улыбалось мое отражение. Шрам над губой, серая толстовка, синие джинсы. Получилось?

Сердцеед поманил меня пальцем. Я сделал шаг вперед, увидел перед зеркалом мятую одежду брата, рядом большую стопку тысячных купюр. Вот это щедрость.

Я зашел в кладовку, подобрал деньги. Отражение положило ладонь на зеркало, кивнуло мне, призывая сделать то же самое. Я подчинился, приложил руку. Тепло. Зеркало дрожало, вибрировало. По телу разлилась приятная истома, от которой щекотало внизу живота, сводило в паху…

— Привет, братишка.

За спиной скрипнула дверь шкафа. Я повернулся, но руку от зеркала оторвать не смог.

Он стоял в дверях. Такой же худой и взлохмаченный, как я. Мой брат-близнец, которого я ненавидел.

— Нормально ты устроился, — улыбнулся он. — Завел себе питомца, деньгами соришь.

Рука намертво прилипла к зеркалу. Отражение обнажило зубы-осколки.

— Оно не твое, — сказал брат из комнаты. — Как меня увидело, растерялось. А потом пальцем поманило, разглядело что-то во мне. Нравлюсь я, видимо, ублюдкам и тварям. Раз сам такой же.

Я хотел закричать, но язык прилип к небу.

— Пришлось себя ножом приукрасить, чтобы сделать шрам, как у тебя. А одежду в кладовке нашел. Там много всего. Полезного, дорогого. Но тебе все это уже не понадобится.

Я лишь промычал в ответ.

— Не злись, братишка. Или ты, или я. Ты уже поиграл, теперь моя очередь. Бывай.

Договорил, вышел из комнаты.

И в этот момент кто-то мягко взял меня за плечо, а потом потянул к себе.

Мы обычно на новый год улетаем куда-нибудь. До того, как мелкий родился, в Тай или на Бали. С мелким в Египет. А тут все один к одному: кризис, курс доллара, Египет закрыли. Прикинули, что в этот раз экзотическое путешествие всей семьей не потянем. Моя говорит:

— Поехали тогда к бабушке в деревню.

Я сначала чуть не послал ее: охренительный вариант, вместо «олл инклюзив» в глушь под Истру ехать. Но мелкий вдруг маму поддержал. Короче, набили полный багажник продуктами, поехали.

Деревня, где бабка жены живет, глухомань. Таких в Подмосковье, считай, не осталось почти. Я имею в виду, что ни один коттеджный поселок еще к околице вплотную не подступил. Хотя лес под застройку уже вырубают на пути, видели. Дорога так себе, на джипе проедешь. В самой деревне полторы улицы. Бабкин дом предпоследний. В последнем зимой не живет уже никто. Таких в деревне половина. Тракторов ни у кого за забором не видел, а снежный плуг в нескольких дворах есть. У бабки огород, забор-штакетник, за ним что-то вроде поля при деревне (там картошку, кажется, сажают), а еще дальше лесок начинается. Метров триста до него, наверное, может, пятьсот. Лес жидкий, чахлый.

Как ни странно, время хорошо провели. Елку я рубить не стал. Во дворе у бабки столб деревянный, электрический. Я на уровне головы гвозди в него по кругу повбивал, в землю — электроды (в сарае откуда-то нашлись). Веревки натянул, гирлянды развесил. Как на Кутузовском получилось! Телевизор есть, еды навалом. Бабка рада: внучка и правнук приехали! Мы там, если честно, редко бываем. Не тянет меня в деревню. Но тут вышел новый год с импортозамещением.

Первого января, как проспались, хотели с мелким снежную бабу слепить. Не вышло, снега много, но он пушистый, сухой, плохо липнет. Время уже сильно после обеда, три, наверное. Серые такие сумерки. Ладно, я курю, мелкий по двору бродит. Копошится у забора. Деваться там некуда, я спокоен. Потом смотрю: он с кем-то общается. Псина снаружи подбрела. Двор-терьер в ошейнике. Белый, в рыжих и черных пятнах. В снегу по самое пузо стоит, и борозда куда-то к лесу тянется. Одно пятно вокруг глаза, из-за него кажется, будто собакер подмигивает. Мелкий говорит:

— Он кушать хочет, давай покормим!

Я в окошко стукнул, жена сосисок дала. Подошел к штакетнику, псу одну протягиваю. Он топчется, морду тянет, но не подходит. Я бросил сосиску на снег, она утонула. Пес даже носом не повел.

— Сытый, — говорю мелкому.

Он возражает:

— Тебя боится.

Ну, я сыну сосиски в руки сунул, говорю:

— Корми сам, — потому как псина совершенно безобидная.

Отошел, чтобы не дымить на своего, сигарету новую закурил. Пса за сыном не видно почти. Тут вдруг мелкий радостно так: взял, взял! И шорх, шорх — это собакен к лесу в снегу погреб.

Дома командую мелкому:

— Мой руки, их пес облизал.

Мелкий:

— Не облизывал!

— Как же так, — спрашиваю, — он же сосиски слизал?

А мелкий объясняет:

— Он вот так их забрал (тут С. изобразил: вытянул вперед руку с растопыренной пятерней, свел пальцы в щепоть и ко рту их поднес).

— Ага, — говорю. — Прямо вот так. Лапой в рот.

Мой кивает: папа все правильно понял!

На другой день псина снова пришла. Стоит за забором, молчит и ждет. Подмигивает.

Я сходил, взял колбаски. Немного, пару кусочков. Протягиваю — не берет. Руку тяну дальше — отступает. Бока в снегу, спина, башка и хвост над сугробом торчит. Подождал, посмотрел на меня и к лесу. Да, кстати, снова конец дня был. Пес на меня все оборачивался. Метров через сто пятьдесят притормозил. Там из снега что-то торчало — не то палка, не то железка. Он на нее, похоже, справил нужду. Лапу поднял, а она какая-то чудная, сломанная, что ли. Будто изгиб у нее лишний. Ну, и к лесу. Я колбасу на снег за изгородь бросил. Туда, где он примят был. Не на стол же возвращать.

На следующий день после завтрака вышел покурить. Зачем-то к забору подошел колбасу проверить. А ее нет. Пес, похоже, приходил. Не то, чтобы я специально следы запоминал, но борозда новая появилась рядом со штакетинами. Я сверху глянул… Там отпечаток один получше других получился. Точнее, он один и вышел, остальные просто осыпались. След… Короче, четыре пальца.

Я подумал сначала, что вороний. Но у птиц один палец назад торчит. А тут они веером. Да и ворон я в деревне еще не видел с приезда. Стою, смотрю. Понимаю, что ерунда полная. Сигарету спалил. Зацепило меня.

Вышел со двора, обогнул соседний участок. Хотел по следам к лесу пройти, проследить, откуда пес приходит. Зачем — сам не знаю. Лыж у меня не было, у бабки — тоже, конечно. Ботинки у меня высокие, тимберленды. Поперся через поле. Сгоряча ничего, а потом снег выше колена. Метров через сто спекся. Это кажется, что по снегу идти легко, раз он пушистый. От меня пар, в боку режет, пить хочется, хоть снег горстями жри. И тут впереди, между кустами, знакомая морда. На меня глядит. До пса — вдвое дальше, чем до дворов. Я дыхание перевел. И вдруг подумал: что, если собакер мне сейчас пятерней помашет? Привет, мол? И такой меня мороз продрал на ровном месте!

Только что кипел от натуги, а тут чуть не трясусь от озноба. И страшно отчего-то, пусть день на дворе, хоть и серенький. Я обратно. А оттого, что спиной к лесу, еще жутче.

Я бы решил, что ко мне белочка в гости зашла, а не собачка. Но пил-то умеренно, и не самогон, а коньячок, с собой привез.

Перед закатом еще по деревне прогулялся: раз на псе ошейник, значит, он от кого-то приходит? А населенных пунктов поблизости нет. Может, местный, крюки пишет? Не нашел.

Вечером дождался, когда жена мелкого стала укладывать. К бабке наедине подвалил:

— А что тут у вас с бродячими собаками? Не бешеные ли?

Та помолчала, а потом в глаза мне:

— Видел, что ли? Из леса приходили?

— Не приходили, а приходил. Один. Сосиски ест. Мы его с мелким кормили.

— И хорошо, что покормили. Только во двор не приглашайте.

— Почему? И что за собака?

— Ни почему. Негоже это. Хоть собаку, хоть кого. Пришли, ушли в лес — и бог с ними. Беду просто так не принесут, бояться нечего. Главное — не приглашать и калитку перед ними не распахивать.

Я ее пытался еще расспросить. Про пальцы. Про то, как пес еду в рот запихивает. Уперлась дура старая. Нечего, мол, ей больше рассказать. И вообще, спать пора.

Утром я своих построил, в машину загрузил и домой. Жена удивилась, мелкий ныл. Бабка промолчала.

Я, если подумать, не от самой псины деру дал. А от той серьезности, с какой меня бабка выслушала. Не улыбнулась, пальцем у виска не покрутила. И инструктировала четко: не приглашать.

Своей не рассказывал. Жена не бабка, подумает, что допился. Самое главное — не знаю теперь, как в дальнейшем от таких поездок отбрехиваться. Сам не хочу, и семье там делать нечего.

Я, между прочим, мелкого потом еще не раз пытал. Но он тоже хорош — вечно насочиняет себе такого, что сам поверит. Просил его пса деревенского нарисовать. Нарисовал огурец с головой, ножки-линии с черточками-пальцами. Правда, он и лошадь так рисует, только размером побольше (горожанин, лошадку живую не видел). И других собак так же. Вот только у всех животных пальцы на картинках прямые, а у твари из леса вниз загнуты.

Автор: Святослав Логинов

Главное — не выключать свет на кухне. Кухня — место жуткое, полное ползучей нежити. Здесь гудит холодильник, дёргается, включаясь по ночам, морозит заиндевелую пустоту. Попробуй, выключи свет, однажды ночью дверца щёлкнет... а что будет дальше — не хочется представлять. Кухонный шкафчик поставлен, казалось бы, на полу, но, если посмотреть сзади, то между нижней полкой и полом обнаружится промежуток сантиметров пять высотой. Заглянуть туда можно, только отодвинув шкафчик от стены. Там грязно, пыльно, валяются невесть как попавшие туда макаронные звёздочки и рожки.

Под плинтусом прячутся серые мокрицы — чем только живы, окаянные. Мокриц Игорь ненавидел истово и бил при всякой возможности, хотя меньше их не становилось. При свете попадались только мелкие экземпляры, длиной не больше сантиметра. Они покорно погибали, раздавленные тапком. Но если погасить лампу, появятся здоровенные мокрюги, сантиметров тридцать, а то и сорок длиной. Они расползутся по всей квартире, станут, подкравшись, объедать кожу с ног, забираться в постель и в тарелку с недоеденным обедом. Ничего с ними сделать нельзя, хитиновые панцири этих недоделанных трилобитов пружинят от удара, так что и молотком с ними не вдруг управишься.

Но самое тягостное из кухонных зол находится под потолком. Там зияет прямоугольное отверстие, забранное хлипкой пластмассовой решёткой. Решётка густо покрыта жирной кухонной пылью, которую ничем невозможно стереть или отмыть. Пыль напоминает грязную свалявшуюся шкуру, отверстия в решётке почти заросли, сквозь них ничего не удавалось рассмотреть, но Игорь знал, что по ту сторону решётки есть нечто. Оно висит, уцепившись за стены вентиляционной шахты, и смотрит сквозь липкую пыль. А если ночью погаснет лампа под потолком, оно чёрными потёками сползёт на эту сторону и медленно, но неудержимо зальёт всю квартиру.

Остальные помещения не так безнадёжны, хотя и там хватает смертельных подарков. Разумеется, в спальне под кроватью, в гостиной под диваном и в ванной комнате жили свои монстры, но они никогда не появлялись при свете. Достаточно некоторых не слишком сложных ритуальных действий, чтобы нейтрализовать их и чувствовать себя в относительной безопасности.

Квартира была двухкомнатная, и это создавало множество проблем. Уляжешься спать, как положено, в спальне, а в гостиной, за двумя дверями, что в это время делается? Вот и там вечерами свет лучше не гасить.

То, что в туалете, в рычащем унитазе, обитает всяческая кусачая живность, знает каждый малец. С течением лет Игорь с этим вопросом разобрался, хотя спокойствия это не прибавило. Много ли радости знать, что нет в канализации потусторонних сил, а есть крысы? Много голодных и злющих крыс. Крыса способна с лёгкостью подняться по фановой трубе, поднырнуть сквозь водяной затвор унитаза и вцепиться сидящему на стульчаке в самые незащищённые места.

Но эту проблему Игорь разрешил просто. Купил детский ночной горшок, не пластмассовый, а настоящий, эмалированный, который не сломается под тяжестью взрослого человека, и ходил в него, а потом выливал в унитаз на головы проклятым крысам. Поначалу было стыдновато сидеть на детском горшочке, а потом привык. Кому какое дело, как он решает свои интимные проблемы? Мой дом — моя крепость; жаль, что крепость эта в непрерывной осаде.

Снаружи, за двумя дверями: деревянной и железной, начиналась сущая преисподняя. Вечером и ночью соваться на лестницу мог только самоубийца, в это время выжить там не было ни малейшего шанса. В неверном свете люминесцентных ламп по лестничным маршам сновали голубоватые полупрозрачные чудища. Они припадали к ступеням, порой бесшумно прыгали с одной площадки прямиком на другую. Морды на уродливых, раздавшихся к затылку черепах с могучими челюстями, выехавшими вперёд, с рядами загнутых зубов с палец длиной. Из такого капкана не вырвешься. Задние лапы напружинены и готовы к прыжку, передние, чем-то похожие на мускулистые руки, широко раскорячены, локти вздымаются выше головы, по-собачьи прижатой к полу. Когти вроде бы и небольшие, но крючковатые, таким только дай зацепиться, а там уж не выпустят.

Вживе Игорь электрических тварей не видывал, но отлично знал, как они выглядят, и все их повадки представлял в подробностях.

К утру полупрозрачные истаивали, и на лестницу можно было выйти.

Светлая утренняя лестница чиста, но попробуй пройти её всю, от верхнего этажа до наружных дверей, непременно во что-нибудь вляпаешься. Опасность таят закутки у мусоропровода: где грязь, там и мразь. А уж кто живёт на четвёртом этаже всякого многоэтажного дома, лучше не спрашивать; целее нервы будут.

Значит, с девятого и на девятый этаж следует ездить на лифте, хотя и там может подкарауливать беда. Секунда, когда лифт начинает распахивать двери, исполнена судорожного ожидания. И ведь невозможно приотворить двери чуть-чуть, заглянуть в щёлочку и, если в кабине что-то есть, навалившись, захлопнуть дверь. Двери лифта распахиваются сразу на всю ширину, так что пассажиру уже некуда деваться, он оказывается один на один с приехавшим. Оно стоит в кабине, крепко упираясь в пол задними козлиными ногами, а верхняя часть его косматого туловища больше всего напоминает медведя. Полуоборотень уже готов к нападению, а тебе некуда бежать, ведь ты тоже стоишь у самой двери. Он сграбастает тебя передними медвежьими лапами, втащит в лифт, а тот уедет на чердак, где полумедведь растерзает добычу и сожрёт, не оставив даже костей. Потом он станет хрипло стонать, маясь животом, раздувшееся брюхо будет громко бурчать. Можно подумать, что от этих мук убитому станет легче. Из-под козлиного хвоста посыплются катышки помёта — всё, что осталось от человека. Если в сопровождении сантехника или иного неуязвимого существа подняться на чердак, то полуоборотень спрячется, так что и не найдёшь. Но зато можно видеть, что весь чердак усыпан хрусткими катышками помёта. Это ж сколько народу нашло свой конец на этом чердаке!

Но иногда лифт оказывается пуст, и на нём удаётся спуститься на первый этаж. Там человека ожидает последняя преграда. Ты уже у дверей парадной, протягиваешь палец к кнопке замка, и в этот момент снизу, из-за запертой подвальной двери выметнется нечто, сграбастает, рванёт назад, потащит в сырую тьму подвала, где не бывает людей и ползают гигантские мокрицы. Игорь не знал, караулит ли у выхода чердачный полукозёл-полумедведь или нечто особое. Знал только, что надо успеть вдавить пальцем кнопку и толкнуть дверь на улицу. Тогда оно не посмеет схватить тебя.

На улице тоже не всё ладно, но если там утро или день, особенно солнечный, то жить можно. Достаточно избегать бомжей и обходить стороной стройки и мусорки.

Кажется невероятным, что при таком раскладе можно прожить хотя бы пару дней, но был у Игоря способ защитить себя в бесчеловечном мире. Способ простой и грубо вещественный. Имя ему: патологоанатомический хрящевой нож. Штука удобная и абсолютно безотказная. Нож цельнометаллический, и ручка, и клинок из блестящей нержавейки, он удобно ложится в руку и не сломается, не согнётся, не подведёт в решительную минуту. Попробуйте ткнуть кухонным ножом гигантскую мокрицу, она и не почувствует удара. А хрящевой нож пробьёт панцирь, выпустив наружу белые пузырящиеся внутренности. Скальпельной остроты лезвие и толстый обушок; тычок такого ножа подобен удару топора, недаром второе его название — рёберный нож.

Но главное не это. Мало ли на свете острейших и хищных кинжалов, но только прозекторский инструмент способен убивать потусторонних выходцев, ведь он специально сделан, чтобы рассекать мертвецов. Преисподние твари чуют оружие в руке потенциальной жертвы и предпочитают не связываться.

В это утро Игорь проснулся рано. Первым делом нащупал нож, лежащий на столике возле кровати, облегчённо вздохнул, расслабился, наслаждаясь чувством безопасности. В комнате было светло, лучи встающего солнца пробивались сквозь тюлевую занавеску. Подбор занавесок для дома очень важен. Попробуй повесить тяжёлые портьеры, кто-нибудь непременно проникнет в спальню и невидимый встанет за портьерой. Вовсе без занавесей — ещё хуже; придётся спать открытым, беззащитным перед всем миром. А так, лежишь, блаженно потягиваясь, и знаешь, что никто к тебе не подберётся.

«Энциклопедия душевного здоровья» утверждает, что, проснувшись, не следует сразу вскакивать, а надо малость понежиться в тёплой постельке. Игорь заботился о своём душевном здоровье и по мере сил следовал этой рекомендации.

Босиком, в одних трусах и с ножом в кулаке вышел в прихожую. Привычно отмахнулся ножом от тёмной гадины, прильнувшей к вешалке. Вообще, там висела куртка, но нельзя быть уверенным, что именно сегодня туда не пробралась тёмная гадина.

Кухня, туалет — всюду привычные страхи. Но при этом опасности они не таят, поскольку в кулаке зажат спасительный амулет.

Вообще-то с утра положено завтракать, но в холодильнике, как говорят финны, нет ничего, кроме света.

Игорь потёр в раздумье лоб и, делать нечего, принялся одеваться. Хочешь — не хочешь, а в магазин идти надо: яиц купить, масла, нарезной батон, ещё чего-нибудь съедобного.

На улице лето, и погода ясная, но Игорь надел плащ. Иначе не получится незаметно пронести с собой хрящевой нож. В кармане джинсиков его не спрячешь.

Собравшись, Игорь долго стоял, приникнув к дверному глазку, смотрел на пустую площадку, хотя и знал, что так просто ничто на площадке не появится. Игорь караулит их, а они чуют Игоря и не сунутся под случайный взгляд.

Наконец, решившись, открыл дверь и аккуратно, чтобы замок не щёлкнул, затворил её. Лифт почему-то не сразу откликнулся урчанием на нажатие кнопки, словно кто-то внизу творил над ним недобрую волшбу. Игорь напряжённо ждал.

Смолк звук мотора, щёлкнули реле, двери разъехались. Чёрная фигура возникла в сияющем проёме, недопустимо близко в каких-то пятидесяти сантиметрах. Оно ещё не успело вскинуть лапы, а Игорь, готовый ко всему, выдернул нож и ударил снизу вверх лезвием, рассекающим рёбра и хрящи. Такого удара не выдержало бы никакое потустороннее существо. Тот, что был в лифте, упал поперёк дверей. Он был ещё жив, дёргался, хрипел, даже перевернулся на спину, но напасть уже не мог. Игорь смотрел, отступив на шаг. Не было в лежащем ничего зверского: обычный человек. Игорь даже узнал его. Месяца два назад в соседнюю квартиру въехали новые жильцы: муж с женой и двое детишек. Игорь старался не попадаться им на глаза, но однажды всё-таки влип. Он выносил мусор, поднимался от мусоропровода к своей квартире, когда соседняя дверь открылась и оттуда вышли все четверо. Напасть они не осмелились, но зато поздоровались с ним. Молчать надо было и бежать что есть мочи, а Игорь буркнул что-то в ответ и лишь потом скрылся в своей норе. Ответил на приветствие и тем самым создал невидимую связь между собой и этими, с позволения сказать, соседями.

И вот теперь глава преступной семейки попытался напасть и поплатился собственной жизнью.

Игорь осторожно приблизился, коротко ударил в шею. Лежащий дёрнулся последний раз, из пересечённой артерии зафонтанировала кровь. Игорь, отступив, ждал, когда у трупа проступят звериные черты — медвежьи и козлиные одновременно.

Время шло, лежащий оставался человеком. Мёртвым, только что убитым человеком.

Чёрт побери, но как же тогда доказать, что убил оборотня? Убил, защищаясь, ведь это сосед приехал на лифте, собираясь напасть! Но теперь никто не поверит. Спросит: где зверь? А зверя нет. Значит, надо избавляться от трупа. Ложные соседи не осмелятся заявить о гибели вожака, а в остальном — нет тела, нет и дела.

Ухватив убитого за руки, Игорь втащил его в свою квартиру, там содрал лёгкую летнюю куртку и окровавленную рубаху, быстро заполоснул кровь в горячей воде и этой же рубахой затёр кровь на лестнице. Критически оглядел результат. Ничего, сойдёт. Если особо не приглядываться, то не очень и заметно. Надо бы в лифте пол помыть, но не было сил вновь нажимать на кнопку вызова и ждать, когда разъедутся двери, за которыми наверняка ожидает самка убитого и его детёныши.

Ладно, обойдёмся и так. Кто обратит внимание на кровь? — там её и нет почти. Просто прокатилась в лифте какая-то пьянь с разбитым носом. И ещё подумать надо, на каком этаже всё случилось.

Игорь вернулся в дом, запер железную дверь на четыре оборота, а сверху ещё и на собачку. Деревянную пока запирать не стал: мало ли, понадобится заглянуть в глазок.

Теперь можно заняться телом.

Быстро раздел убитого, разрезая одежду ножом. Этой же одеждой затёр на линолеуме кровь. Тело сволок в ванну, пустил холодную воду. Больше кровавых пятен не будет нигде. Одежду и обувь следует изрезать в куски, вымазать землёй и выбросить по частям в разные помойки. Тогда на них не позарятся и бомжи, а значит, тут всё будет в порядке.

Тело нужно расчленить и уничтожить. Но как?

За свою жизнь Игорь немало прочёл и по телику посмотрел всяческих уголовных хроник и знал, как часто преступники попадаются именно на попытках избавиться от расчленёнки. А уж его, совершенно не виновного, стражи порядка схватят наверняка. Невинных хватать, это не преступников ловить, много ума не надо.

Вывозить части тела, пытаться закопать их, утопить или сжечь — совершенно бесполезно: оборотни выследят его и подскажут полиции, где и что искать... Значит, от улик придётся избавляться прямо здесь.

Игорь помнил историю, как был пойман маньяк, который вздумал спускать куски человечины в канализацию. Обитавшие там крысы не стали жрать человеческое мясо, фановые трубы забились, явившийся сантехник вызвал полицию, и закономерно наступил скорый конец. Уже тогда Игорь придумал, что надо было делать. Теперь это знание пригодится. Куски оборотня надо сварить, отделить плоть от костей, пропустить через мясорубку и полученный фарш вывалить в унитаз. Тут уже ничто не забьётся. Хорошо вываренные кости станут хрупкими, их можно будет растолочь и где-нибудь рассыпать, скажем, на ближайшей детской площадке.

К сожалению, самые изящные планы вдребезги разбиваются о неуживчивую практику. Хвалёный рёберный нож так и не сумел разделить тело на части. Не хватило то ли умений мясника, то ли знаний прозектора.

Измученный Игорь вышел из ванной комнаты, приник ко входной двери, прислушался. На лестнице было шумно, звучали голоса, что-то громыхало. Потом требовательно ударил дверной звонок.

Игорь отшатнулся от двери, на цыпочках пробежал в ванную, сорвал клеёнчатую штору, прикрыл ею истерзанное тело, чтобы его не было видно. Прошёл на кухню, осторожно выглянул в окно.

Ровно напротив парадной стоял сине-белый полицейский газик и пара легковых машин с мигалками.

Этого ещё не хватало! Надо же, чтобы именно сейчас в их подъезде случилось что-то такое, из-за чего слетелась прорва полицаев! Ведь кто-то из них может заметить кровь в лифте и заинтересоваться, что это значит. А он ещё ничего не сделал, чтобы избавиться от убитого оборотня.

Внизу остановился ещё один полицейский газик, из него вылез молодой парень в гражданском, а следом выпрыгнул здоровенный серый пёс.

Игорь задохнулся от страшного предчувствия. Уж он-то знал, что с большими собаками ходят только людоеды. Не важно: мужчина, женщина или ребёнок, — но если рядом на поводке вышагивает крупный пёс, то перед вами людоед. Случается, он проходит мимо безо всякого урона, но это значит лишь одно — каннибал сыт. А будь иначе, последует короткая команда, пёс вцепится в горло, и загрызенного потащат в людоедский вертеп, где наверняка есть и мясницкий тесак, и разрубочная колода, и всё остальное, без чего тело не расчленить.

Как же он недооценил оборотней? Он считал, что те смирятся с потерей вожака, а они вызвали на подмогу людоедов! Стакнулись, мерзавцы!

Сквозь стальную дверь послышался лай, затем звонок разразился новыми трелями: одной, второй, третьей — каждая всё длинней и нетерпеливей. В дверь несколько раз постучали чем-то твёрдым.

Игорь, замерев, прислушивался к голосам.

— Может, нету его там?

— Я смотрел, свет на кухне горит...

Ха! Вот им чего захотелось, чтобы он погасил на кухне свет! Тогда они в пять минут просочатся сюда. Нет уж, так просто он не сдастся...

В дверь ещё пару раз позвонили, затем громыхнул первый голос:

— Надо петли резать. Болгарка где?

— В машине.

— Давай, дуй. Да не на лифте, следы затопчешь. Пешком дуй!

Игорь притворил деревянную дверь, запер её и даже припёр вешалкой, хотя и понимал, что если атакующие спилят металлическую дверь, то всё остальное выбьют с полтычка.

Что же делать? Нечисть загнала его, словно крысу в угол, и некуда деваться, негде искать помощи.

В этот момент, когда возобновилась возня за дверьми, в голову пришла мысль, простая и очевидная.

Надо вызвать службу спасения! В конце концов, они обязаны выручать рядовых граждан! Приедет наряд, и каннибалам, одетым в полицейскую форму, придётся бежать...

Телефон отключён уже год как, и провода Игорь оборвал, чтобы не названивала всякая нежить, но ведь есть ещё мобильник... Им Игорь тоже давным-давно не пользовался, но и не разбивал его, так что он должен быть цел.

К тому времени, когда Игорь отыскал мобильник и поставил его на зарядку, снаружи донёсся визг разрезаемого металла.

Экранчик засветился, одна за другой поползли чёрточки, означающие, что зарядка работает. Потом вспыхнула надпись: «Только экстренные вызовы».

Да-да, у него как раз экстренный вызов! Какой там номер — сто двенадцать? Да что ж они трубку не снимают? За это время тысячу раз сдохнуть можно. Ну, наконец...

— Алё! — закричал Игорь. — Служба спасения? Срочно приезжайте, убийцы лезут ко мне в квартиру! Слышите, пилят дверь болгаркой! Что?.. Адрес?.. Какой адрес?.. Зачем вам мой адрес? Просто приезжайте и спасите меня!

Автор: Мария Артемьева

Раз, два, три, четыре, пять
Маму я иду искать.
Раз — дремучий вырос лес.
Два — твой дом во тьме исчез.
И три,
и четыре
— никому не нужен в мире.
Прячься, убегай, замри,
Не кричи и не пищи.
Раз, два, три, четыре, пять
С фермы нам не убежать.
Мама, мама, плачут дети —
Кракен съест их на рассвете.

***

Эту считалку для нас Очкарик когда-то сочинил. А я ее тут на стенке нацарапал для памяти. Ты, конечно, Очкарика не знаешь. И не узнаешь уже… Да не реви ты, мелкота.

Сядь вот тут тихонечко в уголке, спрячься за ящик и молчи. Слушай. Я расскажу тебе о Кракене. Постарайся запомнить. Когда-нибудь меня не станет, и ты один будешь прятаться тут в темноте.

Не хочешь? Сбежишь? Дурак ты. Если б отсюда можно было сбежать, кто бы привез тебя сюда!

Или ты еще воображаешь, что это обычная ферма? Ну, такая, просто ферма. Просто далеко, дальше, чем все другие, от города и людей. Так ты думаешь? Ладно, не реви. Все мы были такими же дураками. Все. И я тоже.

Что свистели эти твои мама-папа, которые привезли тебя сюда? Что ты здесь ненадолго. Воздухом подышать. Солнышко, зеленая травка, курочки-лошадки-собачки, да? «Ты будешь немножко помогать по хозяйству, окрепнешь, поправишь здоровье». Бла-бла-бла и все такое…

Ты еще веришь, что они случайно про тебя забыли? Письма ждешь?

Может, и придет, почему нет. Только это ничего не значит. Я ж тебе говорю: это все Кракен. Он везде. Ничего ты не понимаешь!

Ханна от своей приемной мамаши до сих пор письма получает. Не веришь? Я сам видел. Красивые такие, на розовой бумаге, пахнут приятно. Да что там. Она даже ноты иногда Ханне присылает, для музыки. Ханна у них там музыке обучалась, на этом, как его… ну… Название еще такое чудацкое? Вспомнил — вертипьяно! Смешно, да?

Это только Кракен мог такое выдумать: ноты! Для Ханны. Она ведь тут с утра до вечера свиной навоз выгребает, и никакого вертипьяно на ферме отродясь не водилось.

Но Кракену такое нравится. Он любит поизмываться. Души у него нет, он ведь не человек.

Видел ли я Кракена? Ну, ты вопросы задаешь. Погоди, не так все просто. Тебе еще много чего понять нужно, малявка. Ты слушай лучше. И не реви. Никто здесь ничего поначалу не понимал. И я тоже. И все.

Ты главное-то знай вот что: Кракен везде. Убежать от него нельзя. Ты эту дурь выбрось и не морочь себе голову. И вот тебе правило: если вдруг тебе скажут или сам начнешь думать, что Кракена никакого нет — знай, что это брехня собачья, говно свинячье, вонь пердячая! Кракен — он до человека всюду дотянется. Под землей, на небе, где бы ни был. Кракен — он всегда и везде, понял?

Это ты должен наизусть заучить, чтоб звенело и от зубов отскакивало. Всегда и везде, запомнил? Повтори. Еще раз. Вбей это себе в тупую голову! Усвоишь — дольше проживешь.

Я таких умников, как ты, пачками на ферме перевидал. Половину из них хозяйские свиньи сожрали. Ладно, не реви. Если жить хочешь — слушай меня.

Тут ведь все поначалу думают, что сбегут.

Ну, не совсем все. Не каждый. Не такие, как Пузырь или там Шныра. Они еще слишком маленькие, чтоб додуматься. И, конечно, не такие, как наш Косорыл. Видел его? Нет, это его не здесь изуродовали. Это он родился таким красавцем.

Я однажды подслушал, как Хозяин с его приемными разговаривал — они сказали, что мамаша, которая его родила, зашибала сильно. Ну, пила то есть… У пропитой шалавы что родиться может? Только такой вот Косорыл — ни ума, ни слуха, поперек рта два уха.

Урод, конечно. Но зато добрый. За Ханну однажды вступился, когда к ней Жирдяй-на-Джипе приезжал. Ханна после его отъезда всегда точно безумная делается. Цепенеет, как валун у дороги. Сидит вся серая и молчит. Ни словечка от нее не добьешься. Бывалоча, пока Хозяйка по затылку ее не огреет, — с места Ханна не двинется, зови — не зови. Аж глядеть на нее страшно.

Вот Косорыл Ханну и пожалел. Не знаю, что у него там в плешивой голове защелкнуло, только он перед Жирдяем встал и не пускал его к Ханне. За руки хватал, дорогу заступал. И все лопотал чего-то, по-своему, по-косорыльски.

А Кракен не любит, когда мешают.

Хозяин тогда Косорыла ногой под зад, да на ночь на воротах подвесил. Чуть не помер наш Косорыл. Подмерз, конечно. Но потом ничего, оклемался. Живучий он, даром что урод.

Кракен очень не любит, когда мешают. Чуть что — и окажешься в погребе, с крысами в одной яме.

Что? Хозяин — Кракен? Не говори чепуху. Кракен не человек. Он даже по виду не человек. Видел ли я Кракена? Да в том-то и дело, дурья твоя башка!.. Как ты его увидишь, если он на себя людей надевает, как варежку на руку?

Не понял, да? А кто сказал, что ты все сразу поймешь? Если ты слушать не слушаешь, а только сбиваешь меня! Ты не сбивай. У меня и без тебя башка трещит, и мысли мечутся, как тараканы при свете.

Ты лучше молчи, малявка, а то еще Михей войдет сюда, услышит. Молчи! Молчи и слушай.

…Я ведь тоже поначалу думал, что тут люди. А это не люди, ничего даже похожего.

Я, когда впервые на ферму попал, долго не понимал ничего. Все надеялся, что найдется какой-нибудь взрослый, который поможет мне. И всем нам. Надо только найти кого-нибудь и рассказать, чтобы они поняли. И тогда нас спасут. Глупый я был ужас до чего. Дурак, вроде тебя.

Ну, потом, конечно, понял, что таких взрослых, как мне надо — их вообще не бывает. Те, которые сюда приезжают — они все ненормальные, им верить нельзя. Даже если какой тип не нарочно, а по случаю попадется. Вроде как нечаянно… Все равно он такой же, как и они. Пустой внутри. Кракен и его приберет себе. И уже глядишь — а в голове у парня — шур-шур-шур — Кракен хозяйничает. Вот и все дела.

А как я это понял, это я тебе расскажу. Как-то раз Хозяйка послала меня и Хромого в лес, хряка искать. Хряк в загоне стенку проломил, и свиньи все врассыпную... Ну, мы с ребятами набегались тогда — будь здоров! Но свиней, конечно, поймали. Они хоть и дурные, но тупые. А хряк — он, зараза, и умный, и злющий, клыки у него как кувалда, только острые…

Он тогда Плаксу Лизу чуть не загрыз, с тех пор рука у нее висит плетью, не поднимается… Ну, да не об этом речь.

Вот взяли мы тогда с Хромым палки и пошли в лес, хряка искать. Иначе, Хозяйка сказала, и не возвращайтесь, мол, — жрать все равно не дам и в дом не пущу, если хряка не споймаете.

Ну, пошли мы… А уже сумерки, стемнело в лесу. Хромой в руке фонарь со свечой держит, только что толку от того фонаря? От него даже вроде как темнота еще гуще.

Вошли мы в лес, а Хромой мне и говорит: стой, говорит. Давай послушаем. Все равно, мол, ничего не видно — может, услышим чего, что нас на след наведет. Если где ветка треснет или листья зашуршат — там, наверное, хряк залег. Больше-то никого в этом лесу не должно быть? Говорит, а сам трясется.

Я сразу просек, чего он боится. Места здесь дикие — здесь не то, что хряка, здесь и нас с ним обоих найдется кому сожрать. Нет, про Кракена я тогда еще вовсе не знал. Поэтому и не особенно боялся-то — считал, ну, подумаешь, там волк. Обычное животное. Его отогнать можно. Огнем напугать. Или криками.

Хромой мне ничего про это не говорил. Он тогда тоже ничего еще не знал. Но, думаю, чуял, как и я, что не так тут все просто на ферме… Ну, вот стоим мы с ним в темном лесу с этим тусклым фонарем и палками наизготовку, прислушиваемся.

Зубами прищелкиваем от страха и оттого, что замерзли. Тянет холодным с земли, палые листья уже по краям белой каймой подернулись и аж позвякивают, как ледышки — тихонечко так. Словно крохотные феи или светлячки хрустальными бокальчиками чокаются. Страшно — ужас. Но хорошо.

Потому как в лесу свинячьим дерьмом не воняет, да и Хозяина с его полоумной Хозяйкой близко нет. И сыночка их, громилы Михея, тоже. Он, сволочь, дерется ужасно. Лапы как оглобли.

В лесу хорошо. Если б не холод и хозяйские собаки — я б там жить остался. Воздух там хороший. Как вино. От него дуреешь и наплевать становится на ферму, на все…

Ну, ты о лесе-то не мечтай. Бесполезно это. Хозяин, если разозлится, собак пошлет — эти злобные твари вмиг тебе глотку перегрызут. Даже не думай.

Я-то видал, что эти псы делают с такими, как ты. У Трехпалого знаешь, почему три пальца?.. Тут Кракен. Не забывай о нем. Кракен везде.

В общем, вот. Стоим мы с Хромым в лесу. И вдруг слышим — шур-шур, шур-шур, шур-шур. «Ой, бу-бу-бу!» И опять — шур-шур. Идет кто-то. И точно не хряк — слышно, как ветки руками отводит и ругается оттого, что наткнулся на дерево в темноте. Что говорит — не разобрать, но по выражению-то понятно, что человек, а не зверь.

Мы с Хромым притаились. А этот, неизвестно кто, лезет прямо на нас. Мы стоим, выжидаем чего-то, как дураки.

И выходит к нам парень. Длинный как верста, худой, волосы светлые до плеч, на плече сумка и маленький деревянный чемоданчик. Джинсы краской заляпаны. Но не как у маляров — одной какой-то, а разными — там белое пятнышко посажено, тут желтое, зеленое, синее. Как будто под разноцветный дождик парень попал. Я на него как только глянул — мне сразу весело стало.

Вот, думаю, уж этот-то, хоть и молодой, но все-таки взрослый, и наверняка не из этих.

Парень нас увидел, заулыбался.

— О! — говорит, — малышня! Вы откуда тут взялись? Ночь-полночь на дворе, а вы? Здесь, наверное, дом ваш где-то рядом? Отлично. Повезло мне! Я уж думал, до самой границы дойду, никого из людей не встречу.

Мы с Хромым и слова не успели сказать — стоим, таращимся на него. А он все тарахтит, весело так. Видать, вправду нам обрадовался.

— У меня, — говорит, — машина заглохла. Тут неподалеку, я ее на дороге бросил. Хотел помощь найти — мне показалось, я по тропинке какой-то шел, и вроде там даже был кто. Кто-то шел передо мной, пыхтел. Я его звал, звал. Но он от меня убежал.

Мы с Хромым переглянулись — понятно теперь, где хряк. Далеко, скотина, удрал. Не догоним мы его сегодня. А парень себе тарахтит.

— Я за тем чудаком пошел, да не догнал. А потом как-то сразу в темноте и заблудился. Я вообще-то в лесу не очень привык. В городе вырос. Сюда так только, на итюды приехал. Мне друзья посоветовали — мол, здесь места красивые, дикие. Да вот, машина заглохла. Даже не знал, что и делать. Но, по счастью, вы, малышня, мне попались. Теперь выведите меня отсюда к вашему папаше. Думаю, папаша ваш мне поможет машину починить. Вряд ли там что-то серьезное. Скорее всего так, ерунда. Свечи отсырели, или что… Я там в лужищу какую-то въехал с разгону, думал, застряну. Нет, не застрял. Но машина заглохла…

И тут он, наконец, дал себе передышку. Заметил, наверное, что мы всё молчим. Поглядел на нас — а глаза у него синие-синие, даже при свете тусклого фонаря видно, какие яркие. Красивый такой парень. Прям вот как есть — сказочный принц.

— А чегой-то вы, — говорит, — молчите оба? Языки проглотили?

Подошел к нам, присмотрелся повнимательнее. Улыбаться перестал.

— Вы, — говорит, — случайно, не немые? Ну-ка, девочка, как тебя зовут?

Взял меня за плечо.

— Я, — говорю, — не девочка никакая. Я пацан.

— Да ну? — Принц прям растерялся. — А что ж ты в платье ходишь? Впервые вижу, — говорит, — чтоб парень в девчачьем платье ходил. Что у вас тут за дела такие? Или вы из дома убежали, что ли?

Ну, вот как тут ему объяснить? Выйдет какой-то чужак из лесу, наткнется на тебя с бухты-барахты, и нате, выложите ему все сразу на тарелочке! Да как?!

Не знаю, как. Не знаю почему. Но словно пнуло меня что-то изнутри поддых да кадку с помоями расплескало. Все из меня полилось наружу. Во всех подробностях про мою поганую жизнь.

Про то, что сирота давно. Из детства своего почти ничего не помню. Иногда, когда сплю, одну и ту же картинку во сне вижу: пацаненок маленький в красных штанишках и белой рубашечке едет на трехколесном велике в темноте. Впереди у него свет — яркий такой, белый-белый. Это там дверь какая-то открыта, и изнутри тот свет бьет. В темноте вокруг ничего не видно, но и свет этот такой, что в нем ничего не разглядишь. Не освещает он, а только слепит… Пацан едет, педали крутит, они скрипят. Куда он едет? Зачем? И кто там ждет его, за этим светом, ничего я не знаю. Но чувствую — жуть меня забирает от скрипа этого велика, аж в пот бросает, и просыпаюсь я в слезах и соплях. Кто этот малец на велике, даже не знаю. Может, я сам?

Вот это я ему зачем-то рассказал. И о своих кошмарах, и о том, как на ферме оказался. О том, что последние мои приемные мамаши — они обе требовали, чтоб я их мамами называл. Мама один и мама два. Они женаты были друг на друге. Даже бумажку мне какую-то с печатями показывали. Но мне это по барабану. Хотят в свои игры играть — пускай. Еще эти старые дуры хотели, чтоб я для них был девочкой.

Они мне платья покупали и надевали белые колготы, а волосы мыли специальным шампунем, чтобы росли мягкие и шелковистые, как у девчонок. А я что? Мне по фигу. Девочек, по крайней мере, не бьют так, как пацанов. Предыдущие родители мне жрать не давали, если я шумел или бегал. Еду мне наливали в собачью миску, а вместо воды заставляли горький кетчуп лакать, если услышат вдруг, что я плохими словами ругаюсь. Чтоб мне язык как следует прижгло за грехи.

Так что эти две мамы меня, в общем, даже устраивали. Сюсюкали они противно, но это ничего, это терпеть можно. А на ферму я попал из-за их соседки. Надо ж было ей влезть в чужие дела! Она, зараза, медсестрой работала и как-то случайно узнала, что эти мамы меня таблетками специальными кормят. Таблетки, чтоб мальчика в девочку превратить. Гармоны — кажется, так они называются?

Ну, она сказала про это моим мамашам. Про то, что все знает. Они перепугались: дескать, из-за меня их под суд отдадут. Подумали, посоветовались — и потом потихоньку сплавили меня к Хозяину с Хозяйкой на передержку.

Хозяева раньше звериную гостиницу держали. Хозяин — он вроде как ветеринаром когда-то был. Поэтому, если что, лечит нас сам, в больницу к доктору не возит. Говорит — глупости, лишний расход.

Ну, вот, они собак сперва передерживали, а потом на детей перешли. У них этот остолоп Михей — он как раз тоже приемный. Его кто-то когда-то поленом по голове шваркнул — с тех пор он такой идиот. На ферму многие приезжают, чтоб детей оставить — приемных или купленных. Бывает, больные попадутся, а на что они такие кому нужны? Или не больные, а вот как Ханна или Очкарик был — слишком умные. Тоже надоедает. Случалось, кого-то отсюда, наоборот, забирали. Но это редко, и тоже ничего хорошего. Когда забирают — это еще хуже иной раз, чем тут. Я сам не знаю, но от Очкарика такое слышал, даже повторять не хочу…

Ну, а Хозяева и от тех, и от других денежки получают — от тех, кто привозит, и от тех, кто увозит. И от тех, кто тут, на месте, пользуется. Как Жирдяй, например, Ханной.

А кроме того, мы еще и по дому работаем: убираем, стираем, посуду моем. Все, что Хозяйке лень самой делать — все на нас спихивают. Со свиньями вот… И в огороде. И в парниках.

— Постой, постой, — Принц разноцветный слегка ошалел от моего рассказа. — Что-то я ничего не понял, что ты тут несешь. Хочешь сказать, на вашей ферме одни дети работают? Такие вот малявки, как ты? Малыш, да тебе сколько лет?

— Мне, — говорю, — восемь. А Хромому — шесть.

— Обалдеть, — парень говорит. Волосы надо лбом взъерошил, одну прядь на палец накрутил. Хотел на землю сесть. Только земля-то холодная. Ноябрь как-никак. Ну, он на корточки сел. Смотрит на нас круглыми глазами.

— Так, — говорит. — А как же социальные работники? Учителя? Они-то знают о том, как вы тут живете?

— Какие, — говорю, — учителя?

— Так вы, значит, и в школу не ходите? Ваш опекун не возит вас?

Мы с Хромым вместе плечами пожали: нету тут никаких школ поблизости, и опекунов нету. А возить нас куда-то в школу — какому дураку надо? Это ведь Хозяину лишние траты. К тому ж мы и так все, что надо, умеем уже. За свиньями убирать — дело нехитрое. Противно только.

И тут я по лбу себя как хлопну!

— Стоим, — говорю, — как дураки. А хряка-то кто искать будет? Хозяйка жрать не даст и в дом не пустит, если хряка не приведем. Пошли, — говорю, — Хромой.

— Нет!

Парень вдруг вскочил, схватил нас за руки и потащил куда-то за собой.

— Никаких хряков! — говорит. — Я с этим разберусь. Ведите меня к вашему Хозяину! Надо бы мне с ним потолковать.

Мы с Хромым обалдели. Не поняли, чего он такой психованный вдруг стал. И у него, как оказалось, не выдерешься: руки цепкие, пальцы железные. Прям рассвирепел чего-то.

Я только крикнул ему, что, если он на ферму хочет, то в другую сторону повернуть надо. Он послушался. Повернул и потащил нас обратно.

А я как чуял. Не хотел я, чтоб он на ферму попал. Жалко мне его чего-то стало, ну прям до ужаса! Засвербело у меня что-то в груди, вот тут слева — аж горячо и больно стало. Я как заору:

— Нет, нет! Не ходи туда! Хозяин тебя убьет. И нас убьет, и тебя прикокнет, не поморщится! Ты, — кричу, — Михея-идиота не видел, а я видел! Он тебя кувалдой по голове оглушит и свиньям скормит. Что ты, не понимаешь, что ли?! Нельзя тебе на ферму идти!

Запсиховал я, короче. Сам даже от себя не ожидал. Не знаю, что со мной такое сделалось, но вот стою я в этом лесу, а сам вижу, будто сон наяву смотрю, как этот чудной парень с синими глазами в нашем свином загоне лежит. Голова у него молотом размозжена, кровища сползает с виска густая, как кетчуп, и заливает эти его необычные синие глаза. Только не живые они уже, а стеклянные, и мухи по ним ползают. А свиньи с хряком во главе рыла повыставили, пятачками водят, нюхают воздух и подбираются поближе… Жрать хотят, твари. Челюстями пожевывают, хрумкают, чавкают, аж за ушами у них трещит от удовольствия. Им, заразам, все равно что жрать — собачье мясо или человеческое. Или такого вот принца-дурачка.

Короче, ору я, а самого трясет, как будто голый электрический провод рукой схватил. Парень даже испугался. Обнял меня — я тебе клянусь, обнял! Прям как братишку родного. Гладит меня по голове, успокаивает.

— Ну, чего ты, чего? — бормочет. — Чего ты перепугался? Ничего мне никто не сделает. Не позволю я никому ничего сделать ни с собой, ни с вами. Ты что, думаешь, я хлюпик какой, что ли? Это я только с виду. А на самом деле я, знаешь, ого-го-го! Я каратэ занимался. И боксом. А кроме того, еще и чемпион школы по бегу когда-то был. И по плаванью.

Тут я как заржу. Ну, вот при чем тут плаванье? Где он тут плавать собрался на нашей ферме? Хромой не понял, почему я смеюсь, но за компанию захихикал. А парень видит, что мы ржем и тоже как давай хохотать!

— Тьфу ты! — говорит. — Напугали вы меня, дуралеи! Бестолочи. Ты лучше скажи, как тебя зовут?

— Меня? Крысеныш.

У парня глаза на лоб.

— Чушь, — говорит. — Не бывает такого имени у человека. Я про настоящее имя спрашиваю. Ну, там… Как тебя папа с мамой звали?

— Какие, — говорю, — папа с мамой? Первые или вторые? Которые мамаши?

Мне и того смешнее стало. А он задумался. Вздохнул.

— Ну, ладно, — говорит. — Знаешь, вот у индейцев… У них было принято, чтоб мальчик, когда вырастает, сам себе имя выбирал. Какое нравится. Или подходит больше всего. Или такое, чтоб счастье приносило. Они считали, что имя влияет на человека.

— Как это?

Хромому тоже интересно стало, он даже забыл руки от холода тереть. Руки у него почему-то всегда сильно мерзнут. Вечно красные, как лапы у гуся, и все в цыпках.

— Ну, например… Если парень быстро бегает, он может взять себе имя Быстрый Олень. Или хочется ему, чтоб все на него обращали внимание — назовется тогда Грозовой Тучей, скажем. Ну, или просто — Медведь. Чтоб все медведи в лесу за брата его считали. Понял?

Мы с Хромым кивнули. Чего не понять? Кликуха, только наоборот. Не плохая, не обзывательская. А хорошая.

— Ну, так какое бы ты себе имя взял, если как у индейцев? Вот ты.

Я подумал, затылок почесал и говорю:

— Невидимый.

— Такое имя — Невидимый? — удивился парень.

— Да, — говорю. — Было б хорошо, если б никто никогда меня видеть не мог. Мне ничего другого не надо. Чтоб только в покое меня оставили. Не трогали бы никто.

— А я, я б хотел Медведем быть, — Хромой влезает в разговор. — Я в лесу тогда поселился бы. И не хромал. Медведи ведь не хромают? У них ведь целых четыре ноги.

— Да, — говорит Принц, а сам странный какой-то. И не нравится мне это ужасно. — Медведи не хромают. Ну, ладно! В общем, я что, пацаны, хотел сказать? Невидимый и Медведь. Я вам честное слово даю и, можно сказать, клянусь — ничего с вами Хозяева не сделают. И со мной тоже. Я просто приду к ним и поговорю. А там поглядим. Может, что-нибудь придумаем. Разберемся с этой вашей фермой. Обещаю. Идет?

— Слово Принца? — говорю.

Он сперва удивился, потом, видно, сообразил что-то, засмеялся, закивал.

— Ага, — говорит, — слово Принца. Давайте, ведите меня. Иди вперед ты, Невидимый. А ты, Медведь, устал, наверное. Давай я тебя на руки возьму, иди сюда, а то, боюсь, свалишься ты, брат, на ходу. В куст какой-нибудь вломишься и заляжешь там в берлогу до весны дрыхать…

Хромой засмеялся, потянулся к Принцу. Но тут, откуда ни возьмись, рука Михеева вынырнула из темноты и цап Хромого за шкирмон.

А голос Хозяина скрипит:

— Вот вы где, паразиты, лентяи чертовы. В лесу ошиваетесь. А хряка кто будет искать, а?

И бац — подзатыльник с размаху мне как залепит. Я чуть землю носом не запахал — если б не Принц, упал бы, как пить дать. А так только ткнулся мордой в тот деревянный чемоданчик, который у него на ремне через плечо висел — что-то там загромыхало, да так, что Михей аж подпрыгнул с перепугу.

Принц меня рукой придержал, чтоб я с копыт не сверзился. И говорит тихо так — а голос у самого звенит, как у комара, когда тот кусаться летит:

— А позвольте узнать, господа, кто вы такие и почему бьете этих детей?

Тут только до Хозяина доперло, что рядом с нами кто-то чужой стоит. Разглядел Принца. И давай петь, и все этаким обиженным голосочком — мол, вы меня не за того приняли:

— Никто тут никого не бьет, господин хороший. А детям этим давно в постель пора, разве непонятно? Заботимся-мы-об-их-здоровье-и-душевно-нравственном-состоянии. Только и всего!

У него и Хозяйки подобные фразочки будто бы заранее в голове записаны и в клубочек смотаны. При нас они ими, конечно, не пользуются — ни к чему им. А вот при чужих эти клубочки сами собой разматываются, только дерни за ниточку.

Теперь-то я знаю, кто их там за ниточку дергает. У них даже глаза какие-то косые делаются, когда они такими фразами говорить начинают.

— Вы, — говорит Хозяин, — молодой господин, не волнуйтесь. Не стоит. Мы вот с вами попросим сейчас моего сына Михея отвести этих непослушных мальчиков в их комнаты, потому что им ведь давно пора спать. А вас прошу пройти со мной в дом. Я вас со своей Хозяйкой познакомлю. В спокойной обстановке все обсудим. Мы там на дороге какой-то автомобиль видели. Правда, Михей? Это не ваш, случайно? Возможно, вы к нам на ферму за помощью хотели… Так мы непременно вам поможем. Пойдемте с нами, молодой человек.

Я на Принца смотрю и чувствую, слезы у меня из глаз вот-вот хлынут. Щиплет глаза невозможно как. А Хромой побелел лицом, испугался и тоже, гляжу, хныкать намастырился: рот распустил, аж слюни у него из правого уголка с губы закапали.

Принц нахмурился, глянул на меня, на Хромого. Кивнул — типа: ничего-ничего, я все помню, держись, пацаны. Сжал губы и Хозяину машет головой — пошли, мол! Двигай.

Ну, мы и пошли.

Хоть про хряка сразу все забыли.

Я еще подумал — может, все и обойдется в этот раз? Все-таки Принц. Я уже и сам будто поверил, что тот парень — настоящий принц. Разноцветный принц из разноцветной сказки. А у нас тут сказки-то все одинаковые, на один серый манер.

Как из леса вышли, Михей нас с Хромым сразу направо, в наш барак завернул. А Принц за Хозяином влево пошел, к дому. Там в кухне на первом этаже свет горел, и собаки в вольере тявкали. Принц нам рукой на прощание помахал и еще кулаком вот так сделал. Не знаю, что это означает. Наверно, что-то хорошее. Может, хотел напомнить, что он чемпион по бегу и плаванию? Может, так все чемпионы делают? Или принцы. Не знаю.

Больше мне с ним поговорить ни разу не довелось, так что спросить не мог. Ты случайно не знаешь, что это значит, когда кулак вот так сжимают и так вот рукой вверх? Нет? Так я и думал.

Что дальше было?

А дальше уже не очень интересно. Это ж тебе не сказки. Я ведь тебе все как есть, объясняю. Чтоб ты просто понимал, в каком мире живешь.

…Ну, ладно. В общем, когда мы вернулись в барак, Михей с нами даже разговаривать не стал — Хромому по затылку съездил, и он вырубился. А меня, за то, что старший, и что хряка мы так и не поймали, да еще с чужаком в лесу разболтались, к столбу привязал да розгой оттянул вдоль спины.

Хорошо так оттянул, неслабо. Показалось, что он мне спину распорол и позвоночник выдрал — до того больно было. Упал я на свою подстилку и головы поднять не мог. Всю ночь спина у меня горела. Только и думал о том, чтоб водой бы ее кто затушил, что ли, а то сил нет терпеть.

Так и заснул. Огонь мне снился. Будто какой-то огромный спрут развел на спине костер, и мечется вокруг, щупальцами размахивает — счастлив, что одни уголечки скоро от меня останутся. Радуется и знай дрова подбрасывает. Одним поленом по уху звезданул. Тут я и очнулся. Смешно? Смейся, малявка. Если б ты только знал, что сон мой был в руку. Вещий — так это называется. Но ты не перебивай. Ты дальше слушай.

Проснулся я. Ну, и оказалось, что никакое это не полено, а это Очкарик покойный — Царствие ему Небесное, хотя тогда он еще был жив — надо мной стоит. Морда встревоженная, весь какой-то встрепанный, на себя не похож…

— Чтой-то, — говорит, — когой-то вы сюда привели с Хромым?

Я говорю:

— А что такое?

— Они с Хозяином всю ночь препираются. Ничего себе парень! Въедливый, как оса.

— Приятно, — говорю, — слышать. Пусть знают настоящего Принца!

— Да что ты понимаешь, — кипятится Очкарик. — Принц. Дурак он, твой Принц! Нарвется же... На Михея нарвется. На его кувалду. Как есть дурак!

— Не без этого, — говорю. — У Принцев это дело обязательное. А чем бы иначе они от обычных людей отличались? Они все такие. Храбрые, как психи. Он, между прочим, еще и чемпион, чтоб ты знал.

— Чемпион? По чему чемпион?! — вопит Очкарик. — По идиотизму, что ли?

— По плаванию, — говорю. — И по бегу еще.

И ухмыляюсь, как дурак. У меня даже спина не так болеть стала, до того мне за своего Принца весело вдруг сделалось. Вот, мол, какой он у меня. У меня! Ха! Как будто что-то в этой жизни может быть у такого как я, мое.

Но это я сейчас понимаю, что глупости нес. А тогда… Тогда Очкарик со мной чуть не разругался. За то, что я Принцем этим горжусь. Да, так он сказал.

— Что ты, — говорит, — своим Принцем гордишься? Как будто он такой герой, и нас всех тут сейчас с фермы на свободу выведет! Или нет — даже не на свободу. А домой. К настоящим родным, к папам, мамам, бабушкам и тетушкам. В семью. Ага?!

— А что? Может и выведет!

Дурак я тогда был. Хуже тебя сейчас. Но уж больно я в этого Принца поверил. Что он со всеми этими гадами справится. Всех победит. И все такое. Да-а-а.

Очкарик передо мной бледный сидит, пальцы свои терзает. У него привычка такая дурацкая была — кожу на лапах себе крутить, когда волнуется. Сидит и щиплет сам себя до синяков.

— Ты про Ханну-то зачем ему рассказал? — говорит.

— А что? — спрашиваю.

— Как — что? Ты понимаешь, этот кретин уже потребовал, чтоб ему Ханну предъявили. Назвался он им каким-то там «добровольцем-инспектором по заступничеству за детей-сирот» и канифолит Хозяйке мозги, что, мол, должен он своими глазами увидеть, как тут девочке живется. Жалобы у нее принять, если имеются.

Я прям захихикал, клянусь! Ничего себе, думаю, у Принца разноцветного фантазия. Почище, чем у Хромого или Очкарика. Надо ж, какую штуку завернул. А что, может быть, и сработает? Но Очкарик смотрит на меня и головой качает.

И тут до меня допирает. Все бы хорошо, но Ханна! Действительно, зачем я ему про Ханну рассказал? И про Жирдяя-на-Джипе, помнится, тоже. Зачем?!

— Я так понимаю, про то, что Ханнины косточки давно под свинарником зарыты, про это ты ему забыл упомянуть?

Голос у Очкарика ядовитый — ни дать, ни взять, кобра. Такая, которая ядом плюется.

Я чуть не завыл в голос. И ведь действительно так: забыл! Ну, правда. Как из головы вылетело. Я ведь с головой-то своей давно не в ладах. И болит она у меня, и многое забываю.

А Ханна… Я про нее часто как про живую думаю. Даже и до сих пор. Уж очень противно мне тот день вспоминать, когда к ней в последний раз Жирдяй приезжал. Хозяйка послала меня с Очкариком ее искать, и мы искали. Долго искали. Жирдяй уже злиться начал. Все бегал, хлопал дверями своего джипа. Какие-то фотоаппараты туда-сюда таскал. А мы всё Ханну искали. По-настоящему.

Но нашел ее Косорыл. Он всегда знал, где она прячется. Оказалось, на сеновале она. На балке висит, и ноги босые всего-то в паре сантиметров от земли болтаются. Как будто Ханна на цыпочки хотела встать, подпрыгнула, взлетела вверх, а назад на землю не вернулась.

Это в первое, самое первое мгновение мне так показалось. Потом — нет. Потом я ее лицо увидел. Опухшее, не Ханнино совсем лицо. Язык синий, набок свесился. Под ногами лужа. И веревка на балке раскачивается и скрипит, скрипит. Страх, в общем, и гадость.

Достал ее Кракен. Ханна, она слишком хорошая была. И уже почти большая. Душу ее Кракен забрать не сумел, а убить — сумел. Теперь-то я это знаю. А тогда… Чего только ни думал, аж голова у меня трещала по ночам. Нет, не хотел я про это помнить.

Вот потому и Принцу забыл рассказать. А он теперь из-за меня в ловушку угодил. Потому что если Хозяин вдруг заподозрит, что Принцу нашему по-настоящему что-то известно про здешние дела — они с Михеем точно его порешат и свиньям скормят. Хоть он и чемпион по плаванию десять раз.

Мне от этой мысли прям дурно стало.

— Иди, — говорю, — Очкарик! Иди скорей. Подслушай еще, о чем они там говорят. И если что — беги сюда. Я сейчас встану, всех соберу. Обскажу им про все, разъясню. Не хочу я, чтоб Принца убили. Может, если мы все туда придем и скажем, что нельзя Принца убивать…

— Да куда тебе вставать! — Очкарик говорит, а сам чуть не ревет. — С ума ты сошел. О себе подумай. У тебя ж спина вон вся в крови. А ты о Принце думаешь!

— Миленький, — говорю, — Очкарик. Ты за меня не заморачивайся. Я твердый орешек. Меня разные папы-мамы били, и мамы-мамы травили — ничего со мной не будет. Ты иди, тихонечко подберись, послушай, что там делается… Главное — вовремя свистни на подмогу. А я сейчас… Давай, двигай!

Очкарик только глянул на меня — понял, что я не отступлю. И убежал.

А я потихоньку поднялся — кровь, зараза, запеклась, и рубашка к спине присохла. Надо снять, а не могу — больно, будто кожу с меня живьем тянут. Я вдруг вспомнил, как, бывало, ящериц, сереньких таких, юрких, как змейки, в поле ловил, а они, если неправильно их схватишь, хвосты отбрасывали. Впервые подумалось: больно же им, наверное, когда приходится вот так собственный хвост от себя отдирать да бросать. Раньше мне это в голову не приходило. А тут я этих ящериц крепко пожалел. Когда начал сам, как та ящерица, выползать из присохшей рубахи, будто из собственной кожи выдираться… Ужасно больно было. Но иначе-то нельзя. Потом, когда отодрал, полегче все же стало.

Вышел я из барака взглянуть, где там наши все. Косорыл у ворот сидит, башкой во все стороны вертит. Меня увидел — расплылся в улыбочке. Я ему помахал, он сразу прибежал, мычит чего-то.

Я ему велел, чтоб он мне бумагу и карандаш притащил. Я знаю, у него есть. От Ханны остались. Косорыл хранил ее альбом и два карандаша в каком-то своем тайнике.

Он удивился сперва, но потом увидел, что я нисколько не шучу, что мне очень надо, и послушался.

Вынул один листочек из альбома и карандаш принес. Я написал записку ребятам, что жду всех срочно в нашем бараке. Чтоб были все, как штык, обязательно. Написал, что это мой им предсмертный завет. Очень я серьезно настроен был тогда.

С этой запиской я послал Косорыла. Чтоб он всем ее показал и собрал всех. А сам сел ждать Очкарика у входа в барак. Отсюда мне видны были еще собачьи вольеры во дворе. Боялся я, что, если чего, Михея Хозяин пошлет за своими зверюгами — на Принца натравить. Надо этот момент не упустить, не прошляпить.

Сидел я, волновался ужасно. Так переживал — даже о жратве забыл, хотя с прошлого вечера не жрамши. Все на солнышко пялился. Небо серое, как свинцовая плита, а солнышко все-таки через эту хмарь пробивается — винтится теплыми лучиками в серую стенку. Будто лампочка сквозь грязную занавеску просвечивает.

Думал я об этом упрямом солнышке, мечтал… И так высоко мои мысли забирались — как стрижи в поле — под небеса. В таком я был необычном помрачении тогда. Дурак, что взять.

И вдруг вижу: въезжает, громыхая на повороте, во двор машина. Яркая, спортивная, хотя и не новая, но красивая. Капот какими-то драконами разрисован. Ни разу эту машину я на ферме не видел.

Вылезает из машины хлыщ в рабочем комбинезоне, дверцей хлопает и машет рукой в сторону кухни. А из дома выходят навстречу хлыщу Хозяин с Хозяйкой, Михей-идиот и… кто бы ты думал? Принц. Собственной персоной. Причем все улыбаются друг другу, как родные. И разговаривают с такими дружелюбными мордами — ни дать, ни взять — лучшие приятели.

Хоть я и зырил на них издалека, со своего места, но все же мне хорошо видно было — улыбаются, да. И Принц улыбается.

Я его пилю взглядом, а он даже головы в мою сторону не повернет. Будто и нет меня. И никогда на свете не было.

Вот в это мгновение я и подумал, что неправ, наверное, был: выдумал тоже имечко: Невидимый! Разве можно человеку такого для себя желать, чтоб никто на него внимания не обращал? Нет, нету в этом ничего хорошего.

По крайней мере, в тот момент почувствовал я ужасную обиду. Даже, каюсь, вякнул чего-то в ту сторону — так мне захотелось заставить их всех на меня смотреть. Чтоб увидели. А главное, чтоб Принц поглядел. Чтоб заметил. И вспомнил.

Но он не поглядел, нет.

Он снял с плеча свою сумку и деревянный чемоданчик, швырнул в машину, руку Хозяину и работяге пожал, Хозяйке кивнул. Сел за руль и уехал. Даже не оглянулся ни разу.

Правда, лицо у него было мрачное. Неживое какое-то. Но он так быстро укатил, что… Не знаю. Может, мне показалось?

Стоял я и смотрел ему вслед, как дурак. Даже не знал, что и думать. Вот так.

А потом пришел Очкарик, Косорыл с ребятами прибежали. Не знал я, что им сказать. Сидел и только смотрел и смотрел куда-то в пустоту. На дорогу. На серое небо. Странное это было чувство. Сижу: и никаких мыслей у меня в голове нет. Только усталость. Но это даже хорошо.

Знаешь, бывает такая усталость, что даже боли не чувствуешь нигде. В голове шумит, все тело ломит и зудит, но тебя самого как будто нет. Вывалился из этого мира и лежишь, отдыхаешь. Как сломанная кукла.

А потом Очкарик ко мне подсел, локтем пихнул.

— Ну, че ты, — говорит. — Ну, Принц. Нормально же с ним все. По крайней мере, обошлось. Ты ж хотел, чтоб с ним ничего не стряслось. Ну, вот с ним и ничего…

— Ничего, — повторяю, как попка. А сам и не понимаю, что говорю. — Ничего.

А ребята стоят и смотрят на меня. Тоже не понимают. Но видно, что им страшно.

Очкарик носом дернул, говорит:

— Они у него в багажнике какую-то траву нашли. Пригрозили, что в полицию сдадут. Тогда он свою художественную академию уже не закончит. И невесте его капнут, что он с детишками развлекается, как гомосек. Они все про него узнали — имя, где живет, где учится. Местная полиция постаралась. Шериф с утра приезжал. Пугнул его. Они ж все здесь долю свою имеют. И шериф, и опека, и муниципалы. Жирдяй, он знаешь, кто?

Я отмахнулся. Мне все равно, кто такой Жирдяй. Мне важно, что Ханну он до смерти довел. А кто он, мне до лампочки.

А Очкарик свое продолжает:

— Ты знаешь, — говорит, — как Хозяин свой бизнес от прежнего владельца перенял? Задешево купил. А все почему? Тот, предыдущий владелец, который первым тут все устроил, он чуть было в тюрьму не загремел. Парень ему какой-то попался, сын шишки из соседнего города. Этого мальчишку тамошняя полиция искала и как-то на след вышла, что его сюда, на ферму, кто-то сплавил. Вот и нагрянули. А тут… сам понимаешь. Ну, тот владелец уж думал в бега податься. Но шериф его уломал — говорит, чего ты? Зассал, что ли, перед залетными? Мы их уделаем. Те собрались, понавезли сюда комиссий каких-то, социальных комитетов, федералы понаехали… А на ферме — опаньки! Никого уже и нет. Ни единой души. Кроме Хозяина с Михеем. Но этот идиот, ты ж знаешь, не разговаривает. Да, он с той, прежней партии еще остался. Один. А всех остальных ребят… Они их в лес вывезли, на Дальние Топи. И там положили. В болотной воде тела быстро гниют. Никто их там не найдет... И никто ничего не докажет. Никогда.

Хромой услышал все это, заревел. А я говорю:

— И откуда ты, Очкарик, — говорю, — все знаешь?

Он плечами пожал.

— Слышал, — говорит. Очкарик — он, правда, подслушивать мастак был.

Я говорю:

— А объясни ты мне, Очкарик, если ты такой умный и все знаешь. Объясни ты мне: почему все это с людьми происходит, а? Как так может быть, что люди друг другу делают больно, невыносимо больно… А за что? Мне, — говорю, — сегодня даже ящерицу жалко стало. А почему, — говорю, — нас-то никто на свете не жалеет? Как такое может быть, а? Скажи, если ты умный!

Очкарик весь сжался в комок. Лицо у него стало задумчивое. А мне чего-то все по фигу — я на него ору, как псих. Как принц какой-нибудь. Даже нестрашно, что Михей или Хозяин услышат. Внутри у меня такая вдруг болючая боль образовалась — думал, все, конец мне пришел. Сейчас как лопнет, как взорвет меня изнутри. Не знаю, что пацаны чувствовали, но они тоже на Очкарика уставились совсем неласково. Даже Хромой — и тот на эти очкариковские очки с потресканными стеклами вызверился, будто именно эти стекла вообще во всем на свете виноваты.

И вот тут Очкарик, наконец, раскололся по-настоящему. Подумал, помолчал, и говорит.

— Я, — говорит, — знаю, почему. Я просто боялся раньше, что вы мне не поверите. Да и пугать вас, в общем, не хотел. Но теперь, раз уж такое дело, слушайте и запоминайте. Я вам все расскажу. Я это однажды в одной очень старой книге прочитал.

Давным-давно, когда Земля еще только начиналась, на дне моря-океана выросло чудовище: огромный спрут Кракен. Был он полужидкий и прозрачный, как морская вода, и огромный, будто остров. Нет у Кракена ни рук, ни ног, а только щупальца и огромный мозг. Нечеловеческий и страшно злой разум.

Всю рыбеху на дне моря Кракен сожрал, но ему мало просто жрать. Ему еще надо, чтобы развлекаться. Поэтому придумал он питаться людьми. Сперва он притягивал к себе корабли, и губил все живое на море. Потом стал выманивать людей поближе к берегу и поедал их души. Люди, которые ему попадались, становились без души пустыми как тряпичные куклы, которые на руку надевают. Ими Кракен и стал играться. Души у него нет, поэтому он бессмертный. За миллионы лет все время одно и то же… Скучает Кракен, ему нужно все больше и больше людей. Они ж ему быстро надоедают, как старые игрушки.

Вот он и ловил людей, ловил и высасывал. А эти высосанные люди возвращались к себе домой, с виду такие же, как раньше. Зато внутри… Внутри у них у всех был уже Кракен. Он ими управлял, и продолжал играться, и приманивать других людей, все время свеженьких, и пожирать их для своего удовольствия. Давно уже весь наш мир принадлежит этому спруту Кракену. Он везде. Везде высосанные им люди, его слуги. У всех у них нет души, одна черная бездонная яма — Кракен, жадная и злобная сволочь. Сколько раз я здесь это видал. Приходит с виду обычный человек… Много их тут перебывало. Инспекторы санитарные. Случайные туристы. Полицейские. Приемные родители. Нормальные вроде бы люди. А потом — хлюп! Посидит на их кухне полчаса, и, глядишь, нет человека. Как устрицу они его вскроют, и дело сделано. Кончено. Только Кракен внутри сидит, от удовольствия раздувается. Так и с Принцем твоим было. Я просто тебе говорить не хотел. Знал, что расстроишься.

— А почему же, — спрашиваю, — почему с детьми так не бывает?

— А какой ему интерес тебя жрать? — Очкарик говорит. — Мелюзга, она и есть мелюзга. Ни вкусу, ни смаку. Он ждет, когда ты подрастешь.

— А взрослые почему не убьют его?

— Сам рассуди, дурья твоя башка. Как они могут убить то, во что не верят? Ведь люди, когда вырастают, они уже много чего по-другому видят. Кому из взрослых про Кракена расскажи — только посмеется. Кракен этим и пользуется. Он, гад, страшно радуется, что его несуществующим считают. Так ему проще к человеку подобраться.

Да. Вот так Очкарик и открыл нам всем глаза.

Он умный, Очкарик. Книг когда-то уйму прочитал. Правда, ему самому это нисколько не помогло — уж больно он был хилый. И растяпа.

Спустя месяц после того случая споткнулся он в свином загоне, в ногу щепку какую-то засадил, до крови. А потом у него нога почернела, запузырилась вся. Главное, он сразу понял, что помрет, Очкарик наш. До того умный был.

Сказал: ребята, это у меня гангрена, от этого, мол, помирают. И ведь так и случилось. Два дня всего в горячке пометался и умер. Хозяин тогда кобеля Гектора на выставку куда-то возил, не было его на ферме. Хотя, кто его знает — может, и Хозяин ничем Очкарику не сумел бы помочь. В общем, сгинул наш Очкарик.

Зато про Кракена он нам подробно рассказал. Спасибо ему. Лучше все-таки знать про мир, в котором живешь. А иначе свихнуться можно.

Ты реветь-то, малявка, перестань. Тебя еще никто тут не жрет. Научись быть тихим — дольше проживешь. Понял?

Не знаю, как ты, а у меня есть одна мечта. Я ведь как думаю? Вот взять, например, меня. Я уже про Кракена знаю. И ребята знают. И ты вот, хоть и малявка, а тоже в курсе теперь. Если мы в живых останемся, вырастем, сил наберемся. Может, и получится у нас Кракена убить?

Ведь Кракен, зараза, тоже когда-нибудь устает. Захочет он вылезти на свет, щупальца поразмять. Высунется. Тут-то мы его и прихватим. Узнать бы только, какой он…

Если он мягкий, как осьминог, так я с ним наверняка справлюсь. А если у него панцирь на теле, тогда что? Тогда глаза ему, например, выдавить можно. Представь себе, вот было бы здорово — Кракена уконтрапупить! Все мировое зло свиньям на хрен скормить и под стенами нашего свинарника закопать. Вот это было б дело, скажи?!

Вот. Не знаю, как ты, а я лично в себе уверен: даже если трижды взрослым я стану, про Кракена ни за что не забуду. Разве можно такое забыть?

Правда, иногда, в самые дурные и беспросветные дни, или ночью, когда долго маюсь без сна, лезет мне в голову пакостная мысль. Я ее отгоняю от себя, а она лезет и зудит, и чешется, как вошь под рубашкой…

Какая мысль? Да такая. А вдруг, думаю, нет никакого Кракена на самом-то деле? Что, если Очкарик всю эту бодягу просто из головы выдумал? Навалил врак до небес, только чтоб нас тогда успокоить.

И вот тут-то мне по-настоящему жутко делается, до самых печенок эта мыслишка меня достает. Самое это страшное на свете — когда я думаю, что Кракена никакого нет.

Потому что если Кракена нет, значит, это сами люди такие. Сами по себе. А тогда — как жить?.. Ты-то что думаешь, а? Не знаешь?

Вот и я не знаю. Ну, ладно, не реви. А то Кракен услышит. Эх, ты, малявка!

В детстве я, наверное, был тем еще маленьким гаденышем. Не могу утверждать определенно, ведь речь идет еще о годах, проведенных мною в детском саду нашего небольшого провинциального городка. Воспоминания из того возраста представляются мне записками из кривых, написанных усердным кулачком трогательных букв, выведенных на истончившихся обрывках бумаги. Этакие вспышки памяти об отдельных ярких событиях, какими их воспринял только лишь формирующийся детский разум. Убежден, что именно из этих обрывков, многократно переписанных палимпсестов, и складывается калейдоскоп человеческой личности, каковой бы она ни стала в итоге. Очаровательные детские воспоминания... Но есть среди них воспоминания и другого рода — очень, очень темные. Позвольте угадать: такие есть и у вас. Каким-то образом детство совершенно обычных, нормальных людей оказывается, зачастую, неиссякающим источником как пронизанных светом и теплом картинок, так и самых чудовищных кошмаров, что влияют на человека, осознанно или нет, до конца его дней, преследуя его и даже определяя его судьбу.

Об одном из таких воспоминаний я и хочу вам сегодня рассказать.

Мою детсадовскую группу в те дни объединили с другой, расположенной в другом конце коридора. Возможно, ремонт в помещениях нашей группы был тому причиной. Как бы то ни было, временной группе стало вдвойне веселее, а у нянечек и воспитательниц, надо полагать, прибавилось поводов для головной боли. В новой группе я познакомился с не слишком общительной девочкой по имени Настя. У Насти всегда при себе была удивительная игрушка — человечек, сплетенный целиком из прозрачных (но пожелтевших от времени) трубочек от капельницы. То был закат страны Советов, и у нас только начали появляться замечательные яркие китайские игрушки, имеющие, правда, свойство быстро ломаться в детских руках. Играть в поломанную игру «юный водитель» и строить форты из больших фанерных кубиков быстро надоело. Этот же человечек сразу привлек мое внимание: размером сантиметров в пятнадцать, он был сделан, как мне тогда показалось, с удивительным талантом. Кто-то явно потратил много часов за плетением, особенно много трубочки ушло на прямоугольник «тела». Настя сказала, что человечка для нее сделал в больнице ее папа, когда она очень сильно заболела. Короче, я захотел человечка себе.

Однако Настя, девочка ужасно тихая и болезненная, способная целыми днями сидеть в углу и возиться сама по себе, становилась по-настоящему опасна, когда речь заходила о просьбах дать поиграть с ее человечком. Я несколько раз подступался с предложениями обменять его на что-то из своих мальчишеских сокровищ, но все впустую, а когда единственный раз попытался отобрать игрушку силой — оказался в медкабинете с кровящей головой. Тихая Настя, одной побелевшей рукой вцепившись в начавшего растягиваться человечка, другой, не задумываясь, обрушила на меня игрушечную кухонную плиту (такую, с конфорочками), сделанную из металла. Помню, как медсестра обсуждала с воспитательницей необходимость наложения швов, пока я в голос ревел, сидя на покрытой клеенкой кушетке.

Я отступился. Но я не был бы маленьким гаденышем, если бы все закончилось на этом. У меня в анамнезе уже было как минимум две кражи, о которых я могу вспомнить, совершенные со всей доступной дошкольнику изобретательностью. Однажды в гостях я нашел в ящике стола калькулятор и забрал его себе, а по пути домой оторвался от родителей и скрылся в кустах возле дома. Там я вытащил батарейки и разбил экранчик камнем, после чего показал калькулятор маме, как будто только что нашел его под окнами. Так мне хотелось его разобрать. В другой раз я спер у одногруппника игрушку из киндера: мне очень понравился крокодильчик, сидящий внутри яйца, которое можно было открыть. А самим крокодильчиком можно было рисовать. Одногруппник не хотел дарить или меняться — что ж, тем хуже для него.

И я разработал план. Мне нужен был этот плетеный человечек. Но уже не для игры.

В сон-час у нас всегда изымали все игрушки и оставляли их в шкафчиках для одежды в предбаннике. Во время сборов на прогулку я запомнил, какой шкафчик принадлежит Насте (кажется, на нем была нарисована малина). В один из «тихих часов» я отпросился в туалет, дверь в который находилась прямо напротив раздевалки. Не ушло много времени на то, чтобы пробежать до нужного шкафчика и достать человечка, после чего я закрыл дверь в туалет-умывалку и на всякий случай привалился к ней, так как на двери не было никакого шпингалета. На моей голове все еще красовалась огромная шишка от того удара, знаете ли. Так что я с трудом подцепил хвостик трубочки и начал расплетать человечка.

В тот же момент из спальни раздался дикий визг. Визг приблизился мгновенно — я не понимаю, с какой скоростью ей надо было бежать ко мне, — и в дверь заколотили с такой силой, что я едва не упал, но тут же собрался и уперся ногой в ближайшую раковину. Я как мог быстро продолжал расплетать трубки. Она больно ударила меня, и не будет ей больше вообще никакого человечка, вот и все.

Настя визжала как сумасшедшая, почти без слов, слышно было только «прекрати», «хватит» и «не надо». Шквал ударов кулаками в тонкую дверцу стал попросту непрерывным. Я закончил с головой и оторвал человечку обе руки. Настя тем временем, видимо, начала врезаться в дверь всем телом, отчего каждый раз между дверью и косяком образовывалась большая щель, хотя я и упирался изо всех своих детских сил. Крики воспитательниц только усилили ощущение неправильности происходящего; да, я очень испугался, но был намерен закончить во что бы то ни стало. Это был вопрос мести или возмездия за ее несговорчивость. Кажется, они пытались оттащить девочку от двери. Я успел расплести верхнюю часть туловища игрушки, прежде чем взрослые силой открыли дверь и отволокли меня в спальню. Хрипевшую и кашляющую Настю прижимали к паласу в раздевалке, так что я увидел только ее взлетающие и колотящие в пол ноги. Еще я увидел красные разводы по всей наружной стороне выкрашенной белой краской двери и шокированные лица вышедших из спальни одногруппников. Красными брызгами был покрыт и халат несшей меня нянечки, а ее лицо стало каким-то плоским от ужаса. Я не понимал, что же там произошло. Не понимаю и сейчас, а догадки предпочту оставить при себе.

Полурасплетенная игрушка осталась у меня, и никто ничего об этом не сказал. Взрослым было не до того. Я закопал ее в углу двора за верандой во время прогулки — после того, как понял, что не могу починить ее как было. Настя не вернулась в группу, а потом нас перевели обратно в наше помещение. Воспитательницы ходили мрачнее тучи, родители перешептывались в раздевалке. Шепотом же среди ребят распространялись слухи, что Настя сошла с ума от той болезни, которой болела раньше, а потом умерла, «совсем-совсем» умерла.

Вот и вся история. Все, что я помню. Хотя я не готов сказать наверняка насчет того детского «совсем-совсем». Понимаете, не поставил бы на это, не пошел бы ва-банк. Классе так в шестом или седьмом я перекопал весь угол территории своего старого детсада, нашел и отмыл половину человечка, сплетенного из трубок от капельниц. Сейчас он лежит у меня на книжной полке. Иногда, особенно когда напиваюсь, я беру его и разглядываю, кручу в руках. Уверен, сейчас я смог бы сплести его заново, «починить как было». Интересно, придет ли тогда за своей игрушкой девочка Настя? Начнет ли стучать в мою дверь?

Эту историю мне рассказал один старый, вышедший в отставку следователь, когда я пришёл к нему по поводу взбрыкнувшего компа (я «компьютерщик», халтурю иногда на стороне). Судя по всему, у него редко кто бывал, потому что говорил он со мной почти без перерыва, интересовался моими делами, жизнью, планами. Ему было за шестьдесят, но выглядел он бодрячком, видно, что не просто так жизнью жуировал. Обычно такие люди могут рассказать массу интересных и страшных историй из своей жизни, что я незамедлительно и попросил его сделать. Крепко задумавшись, Сергей Викторович (так его звали) принёс из холодильника и поставил на стол бутылку холодной водки и предложил выпить, перетереть в неформальной обстановке. Я отказался (надо было делать компьютер, да и не пью), но он настоял, говоря, что историю, которую он мне сейчас расскажет, невозможно слушать без «успокоительного». Когда он начал свой рассказ, компьютер отошёл на второй план.

— Я, собственно, после этого и ушёл в отставку… Дело было в Рязанской области, в восьмидесятые. В декабре 85-го там начали пропадать люди. Люди, конечно, пропадали всегда, но чтобы в таких количествах, да в маленьком городке — никогда. И дня не проходило, чтобы один-два человека не пришли в отделение и не подали заявление о пропаже. Пропадали все — мужчины, женщины, старые, молодые, даже подростки. Дети, что интересно, не пропадали. Отрабатывали пропажи по полной — проверяли все связи пропавших, их последние часы жизни — ничего подозрительного не нашли. Первая версия — маньяк, по своим каналам мы получали информацию, которую не получали простые советские граждане — в СССР маньяков официально быть не могло, но они были, — Сергей Викторович помолчал. — Заявления шли от совершенно разных людей. Граждане пропадали по пути домой, в магазин, из кинотеатра. Каждый раз — вечером, в тёмное время суток. Были случаи пропаж прямо из квартиры — человек просто пропадал — на работе не появлялся, у родственников тоже, в квартире никого не было. Конечно, сначала никто не думал ничего плохого, я имею в виду убийства, но этих людей больше никто не видел — они не ушли в загул, не убежали от жён, их не били по голове и не грабили. Подожди…

Бывший следователь встал, кряхтя, и подошёл к шкафу, где у него лежали стопки бумаг, порывшись в них, он протянул мне достаточно крупную пачку пожелтевших от времени листов, отпечатанных на печатной машинке. Я стал читать. Если опустить лишние подробности типа описания одежды, внешности и связей, там было следующее (что смогу вспомнить):

«Сомов, А.Е., 1951 г.р. — вышел в 22:00 из квартиры за сигаретами в дежурный магазин, находившийся рядом с домом на ул. Котовского, и на обратном пути пропал. Продавщица показала, что в 22:05 продала мужчине пачку сигарет и видела, как мужчина вернулся в подъезд; больше Сомова никто не видел. Жители первых этажей подозрительных шумов не слышали.»

«Ильин, С.К., 1966 г.р. — возвращался домой от знакомого, вошёл в парк около 19-ти часов и не вышел. Свидетелей исчезновения нет.»

«Малькова, И.Ф., 1950 г.р. — возвращалась с работы в 18 часов на заводском автобусе, который высадил её рядом с домом на ул. Первомайской. Водитель успел заметить, что пропавшая зашла за угол пятиэтажного дома № 7. Дальнейший путь женщины неизвестен. Примерно в то же время некоторые жители (чьи окна выходят на южную сторону, вдоль которой предположительно и прошла пропавшая) слышали короткий громкий вскрик.»

«Волобуев, В.Я., 1945 г.р., по неясной причине вышел ночью на улицу, в районе 2-х часов ночи, что было замечено женой. Проследить дальнейший путь пропавшего не удалось. Рядом с местом, где, предположительно, исчез пропавший, обнаружен относительно крупный окурок сигареты, образцы слюны на котором совпали по групповой принадлежности с биологическими образцами на носовом платке пропавшего.»

«Рыбина, В.С., 1960 г.р., вечером в 19:30 вышла выбросить мусор, о чём предупредила родных. Обратно не вернулась. Примерно в то же время свидетель услышал громкий женский крик со стороны теплотрассы, рядом с которыми располагались мусорные баки; на месте предполагаемого нападения обнаружены мусорное ведро и следы крови на снегу, совпадающие по групповой принадлежности с группой крови Рыбиной В. С.»

«Лукин, Л.К., 1953 г.р., пропал из собственной квартиры поздно вечером, когда жена ушла к соседке. Следов взлома на двери не обнаружено…»

Я был шокирован — листов было не менее полутора сотен.

— Это за три месяца, — сказал мужчина, — Конечно, мы информацию не распространяли, но люди сами всё видели. Поднималась паника. За эти три месяца всё и выяснилось. Кошмары снятся мне до сих пор. Ты выпей, парниша, а то тоже спать не сможешь.

Следователь говорил очень уверенно. Он, повторю, был не слишком стар, но седина полностью окрасила его волосы. Немного задумавшись, и, видимо, вспомнив подробности дела, он сильно вздрогнул и скривился. Я выпил стопку холодной водки и запил морсом. Мужик продолжил:

— Было это в конце последнего, третьего, месяца. Начальство трясло нас беспощадно, их трясли свои верхи — короче, ещё б пара месяцев, и послетало бы наше начальство со своих мест, а нас бы самих под следствие отправили. Шутка ли — полторы сотни пропавших, по городу ползут слухи, начальство требует результат, а результата особого нет, только теоретические выкладки. Проверили всех психов, выставили кордоны на въезд и выезд из города (отрабатывали версию с похищениями), прессовали подозрительных личностей, в конце первого месяца начальство вызвало ещё следаков из Москвы. Начали почти безвылазно сидеть в отделении, разбираться. И знаешь, что? — следователь выпил и впёрся мне в глаза измученным взглядом. — Нашли общее у всех пропавших. Они все были крупными. Мужики — в основном «грузеля», сильные, жилистые. Бабы — все полные, ширококостные.

У меня в голове шевельнулась неприятная догадка и, видимо, отразилась на моём лице:

— Да. Мы тоже охренели. Слышали, конечно, про каннибалов, но чтоб в таких количествах… Кто-то высказал мысль о мясокомбинатах. Начальство ломалось, но всё-таки удалось уговорить выбить разрешение на проверки мяса, которое использовалось на мясокомбинатах. Мимо. Человечины там не было. Нам — снова взбучку — время-то идёт, заявления так и прут, а тут мы пустышку по полной отработали. Начали высчитывать схему действия неизвестных… Выставили патрули, пытались поймать «на живца». Через неделю пропал один такой «живец», Борька Терентьев, мой друг. Шёл по парку, связь через рации — они тогда только появились, из Москвы срочно прислали ради такого дела. Патруль специально его оставил одного. Услышали только вскрик и всё — как сквозь землю Борька провалился.

Следователь вздохнул и продолжил:

— Время идёт, а результата нет, последний месяц к концу подходит. Сидели мы в кабинете со следаками, над картой нависали, пытались вычислить местность, в которой действовали похитители — на карте кнопками отмечали предположительные места похищений. И знаешь, что? Вся карта была усеяна. Нет в городе безопасного места. И тут стучится к нам дежурный, докладывает, мол, пришёл какой-то дёрганый парень, говорит, что имеет информацию по похищениям, требует пустить его к следователю. Ну, мы разрешили. Зашёл бледный парень, на ладонях — ожоги, действительно, дёргается как-то, дрожит. И начал рассказывать. Кто-то сразу отмахнулся, кто-то — смотрел на парня с сочувствием, ведь то, что он нам говорил, ни в какие рамки не лезло. Псих. Однозначно. Рассказывал, что «они» похищают людей и жрут их в подвалах. В каждом доме. Что «они» похитили его друга и сожрали чуть ли не у него на глазах. Кто «они» — мы так и не поняли, но он сказал, что «их» больше всего в старом убежище в парке. А убежище это мы даже не проверяли — оно законсервировано и заперто надёжно — ни одна живая душа туда не проникнет. Там завод оборонный был раньше рядом с парком, вот и убежище подготовили на всякий случай. Ну, послушали мы его, послушали, сначала думали — псих, а когда он сказал, что они и его друга убили — поняли, что если даже псих, то не дурак. Первая мысль — сам дружка грохнул и на похитителей валит. Ну, на всякий случай его в «одиночку» закинули, врача вызвали — тот ему раны обработал и укол поставил. Уснул наш псих. А было дело к вечеру. Из шести человек осталось только трое — остальные ушли, не поверив ни единому слову парня, только матерясь, что всякие психи не дают работать. А мы остались — я, Игрунов и Парамонов. Заинтересовались рассказом. Сидим, глазами лупаем да друг на друга косимся. Сидели так минут сорок, покурили, подумали, и, не сговариваясь, собрались, взяли фонари, табельное оружие, сели в машину и поехали в парк… Выпей.

Я выпил. Следователь тоже.

— Нашли убежище… Замок сорван — парень рассказывал, что с другом хотел просто посмотреть, что там (хотя мне кажется, что просто цветмет шли воровать). Открываем дверь, фонари в руки (света там не было) и вниз, в бункер. Там шлюзы — три двустворчатых двери подряд. Вошли. Осмотрелись. Большой такой бункер — коридор и помещения по бокам. Слева — нежилые, справа — жилые. В начале коридора вроде всё нормально, только тухлятинкой немного попахивает. Идём дальше, открываем дверь направо — там системы жизнеобеспечения были — воздухо— и водоочистительные станции… А там — вонь. Трупниной потянуло по всему убежищу. Но ничего, мы люди привычные, идём, светим фонарями и замечаем в стенах отверстия. Сантиметров тридцать в диаметре, где-то меньше, где-то больше. И как тебе сказать… они выглядели, как туннели. Светишь в одно — оно метров на пять проходит, через бетон, через почву, и дальше заворачивает. Стенки гладкие, немного будто бы подплавленные. Мы удивились, Игрунов рукой потрогал стенку — говорит, тёплая, странно. Где-то стенки были влажные. Парамонов пальцем такую тоже погладил и сразу его об штанину начал тереть — жжётся, говорит. Как кислота. Выходим, идём дальше по коридору, а трупниной воняет всё сильнее.

Следователя передёрнуло, он молча налил себе и мне по стопке и махом выпил свою долю.

— Шли мы, шли. А, кстати, всю дорогу слышали странный звук, что-то типа потрескивания мыльной пены, только громче. Дошли мы до отсека, где были жилые помещения… Вонь начинает резать глаза — прижимаем рукава к лицу, идём осторожно к первой двери. В полу тоже дырки, всё больше, некоторые заворачивают сразу, некоторые длинные, до их конца фонарь даже не добивает. Открыли дверь, и увидели…

Мужик налил нам ещё по рюмке, и мы махнули, не закусывая.

— Я это на всю жизнь запомню. Всего минута, но я рассмотрел всё в мельчайших подробностях. Ты пьян?

— Да, — в моих глазах окружающие предметы действительно начинали плыть.

— Тогда смотри. Она размером с овчарку, метровой длины где-то, — следователь вынул из ящика стола большую чёрно-белую фотографию. Я пригляделся. На ней был изображён то ли червь, то ли огромная личинка, почти цилиндрическая, только немного сужающаяся к задней части тела. Морда шарообразная, усеянная чёрными шариками глаз, самые мелкие — с бусинку, почти по бокам головы, три самых крупных глаза — спереди, с небольшое яблоко. Тело червя состояло из крупных широких колец размером с покрышку современной малолитражки, задняя часть заканчивалась несколькими короткими выростами, на передней, кроме глаз, был большой круглый рот. Из туловища личинки во все стороны росли небольшие, сантиметров по пять, чёрные треугольные ножки. Тварь на фотографии была мертва — это было ясно.

— Вот так они выглядели. Белые, склизкие, отвратительные. Мы заметили около пяти штук. Они жрали людей. При нас две твари медленно ползли по телу какого-то мужика, облёвывая его какой-то дрянью, начиная с ног, — мужика передёрнуло вновь. — Одежда мгновенно растворялась, и жидкость быстро впитывалась в тело… Ткани начинали будто бы разваливаться и становиться полужидкими, дрожали, как желе. А потом они начали жрать. Они просто захватывали своими пастями размякшие кусочки человеческой плоти и пропихивали их в себя. И знаешь, что самое страшное? — следователь впился в мои глаза взглядом безумца. — Не вонь, не жрущие человека метровые личинки. Самое страшное, что человек повернул голову к нам, на свет и заморгал. Он был ещё жив…

Мы выпили снова.

— Парамонов заорал и выхватил табельное оружие. Мы же с Игруновым как стояли, так и стояли, шокированные. Майор без лишних колебаний всадил три пули в отвратительную тушу. Зря он это сделал. Ему не повезло. Видимо, этих тварей напугал шум. Ближайшее отродье судорожно дёрнулось и выплюнуло в сторону Парамонова сгусток какой-то прозрачной гадости. Знаешь, я думаю, будь это даже обычная вода, то попади она в голову человека, тот получил бы сотрясение — слишком уж быстро она летела. Но это была не вода, нет… Я не знаю, что это было. Всё произошло мгновенно — сгусток ударил в голову Парамонова и… полетел дальше. От головы не осталось ничего — растворилась мгновенно. Это была какая-то невероятно сильная кислота. Жидкость окрасилась в красный цвет и шлёпнулась в стену, издавая шипение и шелест, стекая вниз и проплавляя бетонную стену. Поднялся пар. Парамонов мешком рухнул на пол. Крови не было — рана мигом запеклась под действием кислоты. Мы с Игруновым увидели, как остальные четыре червя извиваются и поворачиваются в нашу сторону… Мы ломанулись на выход.

Старик разлил остатки водки по стопкам, и мы снова выпили.

— Мы бегом добежали до ближайшего телефона-автомата, набрали номер Московского начальства и доложили обстановку. Там быстро сориентировались. Было приказано сохранять ситуацию в тайне, из Москвы экстренно выехала группа следователей и биологов из тамошнего НИИ. Вызвали военных. Доехали часа за 3 — была глубокая ночь. Оцепили весь парк, начали исследовать почву. Я тоже там был. Нам с Игруновым было приказано доложить о ситуации максимально подробно и показать, где именно в бункере дислоцируются черви. Начали с почвы в парке. Уже через пять минут возле входа в бункер нашлось пять выходов на поверхность, скрытых кустами и деревьями. Видимо, отсюда они выползали и хватали людей. Было неясно, как черви умудрялись затаскивать их вниз, но вопросов задавать мы не привыкли. Нашли несколько более крупных дыр, посветили в них фонарём. Биологи сказали, что это главные ходы и через них можно пустить нервнопаралитический яд, который обездвижит тварей на ближайшие несколько часов. Подтащили баллоны, пустили. Собрали группу из семи человек, взяли в эту группу меня — Игрунову к тому времени стало совсем плохо, хотя и мне было не легче — мы надышались пара от кислоты; я никак не мог откашляться. Выдали противогазы, костюмы химзащиты, оружие. Спустились вниз, на третий этаж. Остальные, наконец, увидели то, что видели мы… Отвратительно. Парамонов уже оказался сожран до пояса — из туловища торчали белые кости, на животе застыла личинка. Биологи поместили двух червей в мешки и двое из них, взяв по мешку, отправились на поверхность. Мы же продолжили осмотр. Было глупо предполагать, что червей всего пять — слишком уж много было пропавших. Мы стали выбивать двери складов и жилых блоков. Боже, что мы там увидели… Весь пол был то тут, то там устлан костьми, они валялись у нас под ногами. Пол был покрыт тонким слоем расплавившейся плоти — красной, с белыми и тёмными прожилками. Мы скользили по этой дряни, стараясь не упасть — резиновый костюм стал размягчаться снизу под действием желудочного сока червей. Кости на полу были мягкими, череп, поднятый одним из биологов, был упругим, как мяч. Но самое главное — это сами черви. Их тут были десятки, все лежали то тут, то там, замершие, но живые. Глазели на нас своими шарами. Кто-то догадался посветить фонарём вверх, на потолок и мы снова ужаснулись — на потолке было приклеено не меньше сотни больших, с баскетбольный мяч, вытянутых коконов. Вот — смотри, — старик протянул мне ещё фотографию.

На снимке была поверхность, без промежутка усеянная белыми коконами, прослоённых пушистым белым веществом типа ваты. Коконы были непрозрачными, с чёрными полосками.

— По рации биологи запросили лестницу — им надо было взять несколько коконов с собой. Лестницу быстро принесли, а меня отправили наверх — своё дело я сделал. В отделении я узнал все подробности жизни этих тварей. Черви — это их последняя стадия развития. Они умели растворять бетон, землю и даже металл, выделяя очень сильную кислоту из своей пасти, прокладывая ходы. Звук пены, о котором я говорил — это звук, с которым они пробираются через бетон — пузырьки воздуха в нём под действием кислоты начинают нагреваться и лопаться. Из-за своих ножек они умели очень быстро перемещаться по земле и, кроме того, на концах ножек находились железы с паралитическим ядом. Их желудочный сок размягчал и расплавлял ткани человека, но при этом не проливал ни капли крови — поэтому мы не могли найти следов на местах предполагаемых похищений. Чаще всего они убивали жертву сразу, растворяя хрящи и суставы, отделяя ноги, руки, голову. Разделывали тело ещё живого человека на части и утаскивали куски в свои норы. Иногда затаскивали человека целиком, если ему не повезло оказаться рядом с особо крупной норой. Потом обливали его соком и высасывали, начиная с ног. Я не могу даже представить, что чувствовали в этот момент эти люди. Я не знаю, как эти черви могли строить такие сложные планы — либо они обладали разумом, либо… вариантов нет. Биологи сказали, что это реликтовый вид древнейших червей, который каким-то образом выжил и находился несколько миллионов лет в состоянии спячки. Ещё они сказали, что коконы этих червей могут быть разбросаны практически по всей средней полосе России и Европы. У них хватало ума проникать на первые этажи домов, через подвалы… Они проделывали лазы в квартиры и обездвиживали спящих людей, после чего жрали их в подвалах. Они определённо разумны.

Бывший следователь снова поднял на меня глаза:

— Мы все подписали акт о неразглашении. Тридцать лет я молчал и никому не рассказывал про это. Игрунов давным-давно умер, на следующий же день после нашего спуска, из-за отёка лёгких. Я же кашляю до сих пор каждый день. Биологи и КГБшники с военными точно никому не расскажут про это. Парня, который к нам пришёл, отправили в дурку.

— А почему вы решили рассказать? — спросил я.

— Чувствую, что с ума начинаю сходить. Иногда кажется, что ничего такого не было, но смотрю на фотографии и понимаю, что было.

Следователь неожиданно встал, сгрёб бумаги и куда-то отошёл, вернувшись через пять минут. С трудом (сказывалась выпитая водка) сев на стул, он посмотрел на меня мутными глазами и заплетающимся языком пробормотал:

— Страшилок тебе захотелось… Я тридцать лет боялся, в сороковник уже белым стал… На страшненькое тебя потянуло… Я в последнее время эти звуки опять слышу по ночам… как будто пена от мыла шумит… — и он положил голову на руки, быстро уснув.

Я собрал компьютер и вышел из комнаты. Из кухни тянуло гарью — в кастрюле, под вытяжкой, догорали бумаги. Пошатываясь и пытаясь сфокусировать зрение, я вышел из квартиры и отправился домой.

Недавно я узнал, что следователь куда-то исчез. И всё бы ничего, но его квартира находится на первом этаже. Как и моя.