Белла Ахмадуллина - с испанского она - "красавица", а с еврейского - "божественная" во Второй Российской оттепели
http://worldrusnews.ru/?p=8424
Её имя знают и помнят не только в России, но и во многих других странах мира. С испанского языка имя Белла переводится как «красавица», а с древнееврейского – «божественная». И это ей, советской/российской поэтессе Белле Ахмадулиной, безусловно, подходило идеально!
Российско-итальянская литературная премия «Белла» учреждена в 2012 году в память о выдающемся русском поэте ХХ-ХХI веков Белле Ахатовне Ахмадулиной – в знак её особой творческой привязанности к Италии, а также в целях поддержки и поощрения новой поэзии на русском и итальянском языках.
Теперь, со злобным деревянным идолом у власти в России, поддержку поэзии на русском и западных и английских языках нужно будет начинать заново
А незадолго до этих событий в Москве на XVIII ярмарке интеллектуальной литературы non/fiction состоялась презентация книги мужа Беллы Ахмадулиной, академика, художника и скульптора Бориса Асафовича Мессерера «Промельк Беллы. Романтическая хроника». Мемуары Б.А. Мессерера – яркого представителя семей Плисецких и Мессереров (он – двоюродный брат Майи Плисецкой, сын известного танцовщика и балетмейстера Асафа Мессерера и актрисы немого кино, красавицы Анель Судакевич) – это воспоминания, охватывающие почти всю вторую половину ХХ века и начало века ХХI.
В них показан быт Москвы после Великой Отечественной войны и андеграунд шестидесятых-семидесятых годов; мастерская на Поварской, где собиралась вся московская (а нередко!) и западная творческая элита и где родился знаменитый альманах «Метрополь». В книге также отражена дружба с советскими и зарубежными писателями и поэтами Василием Аксёновым, Андреем Битовым, Евгением Поповым, Иосифом Бродским, Владимиром Высоцким, Львом Збарским, Тонино Гуэрра, Сергеем Параджановым, Отаром Иоселиани.
Это – романтическая хроника жизни автора с одной из самых необыкновенных женщин нашего времени.
Доктор искусствоведения Михаил Швыдкой: «Сегодня, когда у многих проявляется настоящее бешенство правды-матки, где все, будто на советском профсоюзном собрании, требуют самых низменных подробностей, Борис Мессерер написал правдивую и при этом благородную книгу. Ему, трагически переживавшему угасание великого поэта и великой женщины, конечно же, известны все физиологические процессы, сопутствующие болезни. Но он нашёл тот единственно верный тон, который не оскорбляет ни память Беллы, ни потребность читателя почувствовать максимальную достоверность рассказа. Он написал книгу о чуде поэзии и красоте, подаренной ему небесами. Она полна нежности. Любви к любимой. К женщине, с которой он прожил свои лучшие 36 лет. К поэту, чья поэзия сделала всех нас лучше, чем мы есть на самом деле».
"Первые мои годы я проживала в доме, где без конца арестовывали людей. А мне велели играть в песочек. Я не могла знать, не могла понимать, что происходит, но некий след во мне остался. Даже неграмотный, не очень тонкий слух ребёнка многое улавливает. Я была беспечной, благополучной девочкой, однако ощущение зловещей сени, несомненно, присутствовало. Наш дом, старинная усадьба на углу Садового кольца и Делегатской улицы, назывался почему-то «Третий Дом Советов». Самые обречённые, мы знаем, жили в Доме на набережной, да? А наш предназначался для мелких, о которых поначалу как бы забыли ради более важных. Слава Богу, моей семьи это впрямую не коснулось. Но ближайший друг писатель Феликс Светов – чистейший, добрейший, нежнейший, никогда не затаивший на белый свет никакой обиды и, как потом выяснилось, живший со мной в одном доме (только он на десять лет старше), был ребёнком «врагов народа». У него всех посадили. Позднее мы всё собирались туда, где, проходя мимо, подростком он видел, как я маленькая важно лепила куличики."
Вспоминает многолетняя подруга Беллы Ахмадулиной Шуламит Шалит (тогда Суламита): «Вместе с другими студентами Литинститута Белла в 1957 году поехала поднимать целину. Почти четыре месяца вместе, в новых и далеко не простых условиях, рядом с утра и до ночи, – это больше, чем общение, это самая настоящая жизнь. Впрочем, началась она ещё в дороге – товарные вагоны, в которых нас везли почти неделю как заключённых, спали на нарах, а точнее, на огромных досках поперек вагона, уложенных на балки. Днём доски убирались… Потом степь, вагончик с печкой-буржуйкой для девушек, огромная палатка для парней. Нас 27 человек, все, как на ладони. Один прячет полученный в посылке сахар и грызёт его по ночам, чтобы не делиться, а Белка раздала все свои цветные юбки девочкам из Энергетического института, а для неё доставали потом ватник (фуфайку, телогрейку), который скоро, в начале холоднющей тогда осени, станет самым главным и нужным элементом одежды."
Белла Ахмадулина как-то сказала: «В институте в начале, на первом курсе, сплотилось несколько людей, которые считались более способными, а были некоторые очень симпатичные, но себя не проявившие. Старались принимать в институт не по силе грамотности или умению
стихотворства, а так. Там были какие-то бывшие моряки... Ну, и, конечно, какое-то влияние Паустовского через неё проходило, и влияние, и поддержка… Мой такой недолгий успех продолжался, пока Борис Леонидович ПастернАК не получил Нобелевскую премию. В институте разразился скандал, да не только в институте… Всем объявили: этот писатель – предатель. Некоторые с лёгкостью подписывали обвинения, некоторые просто не понимали, о чём речь. Да, именитые писатели подписывали фальшивые проклятия Пастернаку. А мне просто сказали, что вот надо, совали эту бумагу… Хорошо, если уже в раннем возрасте человек понимает, что ты один раз ошибёшься и потом всю жизнь, всю жизнь… Но мне и в голову не приходило ошибаться, я не могла этого сделать, это было бы так же странно, как, я не знаю, обидеть мою собаку или какое-то злодеяние совершить. Исключали меня за Пастернака, а делали вид, что за марксизм-ленинизм."
Вот как о юной Белле вспоминал поэт Евгений Евтушенко: «В 1955 году я наткнулся в журнале «Октябрь» на трогательные, по-детски целомудренные строчки: «Голову уронив на рычаг, Крепко спит телефонная трубка». А стоило прочитать рядом: «По-украински март называется «березень» – и, с наслаждением отфыркиваясь, выныривала чуть ли не с лилией в мокрых волосах пара к березню: бережно». Я сладостно вздрогнул: такие рифмы на дороге не валялись.....Белла поражала, как случайно залетевшая к нам райская птица, хотя носила дешёвенький бежевый костюмчик с фабрики «Большевичка», комсомольский значок на груди, обыкновенные босоножки и венком уложенную деревенскую косу, про которую уязвлённые соперницы говорили, что она приплётная. На самом деле равных соперниц, во всяком случае – молодых, у неё не было ни в поэзии, ни в красоте. В её ощущении собственной необыкновенности не таилось ничего пренебрежительного, она была добра и предупредительна, но за это её простить было ещё труднее. Она завораживала. В её поведении даже искусственность становилась естественной. Она была воплощением артистизма в каждом жесте и движении – так выглядел лишь Борис Пастернак. Только он гудел, а Белла звенела…"
В 1959 году, в возрасте 22-х лет, Ахмадулина написала своё, самое известное стихотворение «По улице моей который год…». Через 16 лет, в 1975 году, композитор Микаэл Таривердиев положил эти стихи на музыку, и чудный романс прозвучал в фильме Эльдара Рязанова «Ирония судьбы, или С лёгким паром!» в исполнении великолепной ныне изгнанной из России певицы Аллы Пугачёвой.
По улице моей который год звучат шаги – мои друзья уходят.
Друзей моих медлительный уход той темноте за окнами угоден.
Запущены моих друзей дела, нет в их домах ни музыки, ни пенья,
и лишь, как прежде, девочки Дега голубенькие оправляют перья.
Ну что ж, ну что ж, да не разбудит страх вас, беззащитных, среди этой ночи.
К предательству таинственная страсть,друзья мои, туманит ваши очи.
О, одиночество, как твой характер крут! Посверкивая циркулем железным,
как холодно ты замыкаешь круг,не внемля увереньям бесполезным....
В 1962 году Ахмадулина выпустила свой первый сборник «Струна». Тогда, оценивая её дебют, поэт Павел Григорьевич Антокольский (1.7.1896-9.10.1978) написал в посвящённом ей стихотворении: «Здравствуй, Чудо, по имени Белла/Ахмадулина, птенчик орла!». Тогда же к Ахмадулиной пришла известность наряду с её первыми поэтическими выступлениями в Политехническом музее, Лужниках, Московском университете (вместе с Вознесенским, Евтушенко и Рождественским), собиравшими огромную аудиторию.
Как-то Белла Ахмадулина сказала о себе: « Я не имела выбора – стать поэтом или не стать. Когда очнулась, то уже как-то считалось, что поэт. А можно ли научить человека стать поэтом? Если меня чему-то научил Литературный институт, так это тому, как не надо писать и как не надо жить. Моя юность как раз пришла на то время, когда травле подвергался Пастернак, и я видела, что потом происходило в душах тех людей, которые приняли в ней участие. Они медленно изнутри самоуничтожались. Наблюдая их жизнь и жизнь тех, кого я отношу к избранникам Божьим, я понимаю, что добродетели одних в какой-то мере искупают вину других. Я когда-то написала «Способ совести избран уже, и теперь от меня не зависит».
Ахмадулина рассуждала: «Я полагаю большой поэт не может жить в мире с самим собой, испытывать стабильное душевное равновесие. Такое невозможно. Хотя это самое желанное для поэта. Есть ли на свете счастье? Я не спорю с Пушкиным. Просто играю с его словами. Счастье – это такая малость. Осознанное мгновение бытия. Не больше. Я написала эти строки в Тарусе, стоя над Окой и глядя, как светает: «Любовь души моей, вдруг твой ослушник – здесь / и смеет говорить: нет воли, нет покоя, / а счастье – точно есть. Это оно и есть». 1980 год был невыносимый. Смерть за смертью, отъезд за отъездом. Володя Высоцкий умер (мне запретили выступать на его похоронах), Аксёнова выслали, в конце года – Войновича. Потом – смерть Надежды Яковлевны Мандельшам.
Я горевала в Тарусе. Там стоял Дом творчества художников, и, как «член семьи», я в нём поселилась. И вдруг отошло. Смотрю, снег блистает, в конюшне – чудесный конь. Называется Мальчик. Художники рисуют. В мольбертах отражается солнце. С этого началось. Я что-то страшно возрадовалась жизни. Ко мне приезжали Булат (Окуджава – WRN), Боря (Мессерер – муж Беллы – WRN), разумеется. Я стала много писать. Меня спрашивают: «Как вы жили?» – «Изумительно». Живу себе, до меня никому нет дела. Конечно, было, что без денег. Или их совсем мало. Один раз приехала в Москву, стою в Новоарбатском гастрономе и считаю: десять копеек, двадцать… А тогда тоже были двое эстрадных артистов, изображавшие старух. Не таких омерзительных, как сегодня, а вполне милых. RudBella-S1bОни меня узнали и с недоумением спрашивают: «Белла Ахатовна, что вы делаете?!». Я отмахнулась: «Не сбивайте меня. И так трудно считать». Еле-еле хватило на двести граммов колбасы для мужа. Он её любит… Мы выживали. Боря хватался за любую работу. А Майя Михайловна Плесецкая дарила мне свои прекрасные вещи.
В тот первый год встречи Мессерер впервые привёз Ахмадулину в Тарусу, в Дом творчества художников. И с тех пор каждое лето они проводили в Тарусе, жили на съёмных дачах. «Она ходила по всем оврагам, полям, перелескам Оки и писала замечательные стихи, – рассказывает Борис Мессерер. – Стихи, которые можно назвать «цветений очерёдность». Весной она писала о каждом цветочке, как он распускается. И много просто тарусских стихов».
Между прочем, здесь начинается печально известный «101-й километр» от Москвы, сюда в советское время ссылали диссидентов. Этот «101-й километр» не раз появляется и в поэзии Ахмадулиной, хотя на политические темы она стихов не писала. Чутко сознававшая трагедию окружающей действительности, она воспевала «блаженство мира».
В 1979 году Белла Ахмадулина участвовала в создании неподцензурного литературного альманаха «Метрополь». Она не раз высказывалась в поддержку преследуемых советскими властями диссидентов Андрея Сахарова, Льва Копелева, Георгия Владимова и Владимира Войновича. Её заявления в их защиту публиковались в «Нью-Йорк таймс», неоднократно передавались по «Радио Свобода» и «Голосу Америки». Она участвовала во многих мировых поэтических фестивалях, в том числе и в Международном празднике поэзии в Куала-Лумпуре в 1988 году.
В 1987 году по приглашению поэта Иосифа Бродского Белла Ахмадулина приняла участие в вечере поэзии для студентов Амхерст-колледжа (штат Массачусетс, США, 1987 г.).
Со вступительным словом выступил сам Иосиф Бродский (перевод с английского языка на русский осуществлял российский поэт, литературовед и переводчик, кандидат филологических наук Виктор Куллэ):
«Лучшее, чем обладает каждая нация, это её язык. Лучшее в каждом языке, конечно же, созданная на нём литература. И лучшее в любой литературе — поэзия. Из этого следует, по крайней мере, на мой взгляд, что хороший поэт является сокровищем нации. Тем более, если такой поэт, — женщина. Как это обычно случается с сокровищами, нация имеет склонность беречь их для себя и выставляет напоказ только изредка, во время крайней самонадеянности. Такое время, слава Богу, наступило, кажется, в России, поскольку Белла Ахмадулина, слушать которую вы пришли сегодня вечером, — сокровище русской поэзии. Быть поэтом означает всегда быть соизRudBellaMesrBrodsBarushnkv-Sмеримым со своими предшественниками. Быть женщиной на этом поприще тяжело вдвойне, поскольку вас соотносят в равной степени и с женщинами, и с мужчинами, смотрящими со страниц антологий. Не существует поэзии женской, поэзии чёрной, голубой, южной или какой-либо иной региональной поэзии. Поэзия потешается над прилагательными и не делает скидок — либо это поэзия, либо — нет.
Белла Ахмадулина ясно, вполне отчётливо выделяется на фоне своих предшественников и современников, поскольку она не стремится подтасовывать критерии. И если уж говорить о влияниях, насколько можно говорить о влияниях на её поэзию, она более обязана — Борису Пастернаку, мужчине, нежели любой из женщин в русской поэзии — Марине Цветаевой (08.10.1892-31.08.1941), например, или Анне Ахматовой . Она вышла, скажем так, на сцену в конце пятидесятых — это было время, когда некоторые, если не большинство из вас, ещё не появились на свет. И в силу того, что она начинала в пятидесятые годы, исследователи часто причисляют её к поколению Евтушенко и Вознесенского — этих не столь драгоценных камней, но, скорее, катящихся булыжников русской поэзии. Если указанная ассоциация имеет место, то только в силу хронологии. Белла Ахмадулина — поэт гораздо более высокой личностной и стилистической чистоты, нежели большинство её сверкающих, либо непрозрачных современников. И её поэзия публикуется весьма скупо. На настоящий момент у Ахмадулиной только семь
поэтических сборников. Её стихотворения отличимы от чьих бы то ни было мгновенно. Вообще её стих размышляет, медитирует, отклоняется от темы; синтаксис — вязкий и гипнотический — в значительной степени продукт её подлинного голоса, который вы услышите сегодня вечером.
Развертывание её стихотворения, как правило, подобно розе, оно центростремительно и явственно отмечено напряжённым женским вниманием к деталям — напряжённым вниманием, которое иначе можно назвать любовью. Чистый результат, тем не менее, не салонная и не камерная музыка; результат — уникальное ахмадулинское смешение частного и риторического — смешение, которое находит отклик в каждой душе. Этим объясняется её популярность — не только в кругу знатоков поэзии, но у широкого русского читателя. Указанные элементы стиля делают Беллу Ахмадулину чрезвычайно трудным для перевода поэтом. То, что вы сегодня услышите, является, следовательно, лишь крупицей её работы, лишь отблеском драгоценности. Перевод — это искусство возможного. Ахмадулина в высшей степени поэт формы, и звук — стенающий, непримиримый, волшебно-гипнотический звук — имеет решающее значение в её работе. Переводчики, конечно же, старались сделать как можно лучше, и они сделали всё, что могли. В её присутствии вам тем не менее следует обострить свой слух и интуицию, поскольку ни один перевод не в состоянии воспроизвести звучание оригинала. Трёхмерное произведение, соответственно, редуцируется в нём до одномерного — но я совершенно уверен, что для вас станет находкой даже это одно измерение. Предлагаемое вам и на английском — вызывает — безусловно, трепет, безусловно, — приковывает внимание. Как бы то ни было, всем вам предстоит замечательный вечер. Вы собрались здесь, чтобы услышать лучшее в русском языке — Беллу Ахмадулину!»
Белла Ахмадулина как-то сказала: «В институте в начале, на первом курсе, сплотилось несколько людей, которые считались более способными, а были некоторые очень симпатичные, но себя не проявившие. Старались принимать в институт не по силе грамотности или умению 
поэтических сборников. Её стихотворения отличимы от чьих бы то ни было мгновенно. Вообще её стих размышляет, медитирует, отклоняется от темы; синтаксис — вязкий и гипнотический — в значительной степени продукт её подлинного голоса, который вы услышите сегодня вечером. 
