МАКС ВОЛОШИН:.... И БУДУТ ОГОНЬКАМИ РОЗ ЦВЕСТИ ШИПОВНИКИ, АЛЕЯ....
Марина Богданова 28.05.2017
https://russkiymir.ru/publications/225332/ Максимилиан Волошин родился в Киеве – его отец, Александр Максимович Кириенко-Волошин, происходил из запорожских казаков, а мать, Елена Оттобальдовна, урождённая Глазер, была из обрусевших немцев. Современники вспоминали о ней так: «Она была большая спорщица… ездила верхом в мужском костюме и… её оригинальность бросалась в глаза больше, чем её красота». Маленький Макс жил с матерью в Севастополе, потом они переехали в Москву. В Москве мальчик поступил в гимназию, но учился там настолько плохо, что позднее, в Феодосии, директор, «гуманный и престарелый Василий Ксенофонтович Виноградов», прочитал отзывы из московской гимназии, «развёл руками и сказал: "Сударыня, мы, конечно, вашего сына примем, но должен вас предупредить, что идиотов мы исправить не можем"». Тем не менее в Феодосии юный Макс быстро стал достопримечательностью: влюблённый в литературу, сочиняющий стихи, увлекающийся всем подряд – от театра до живописи – подросток считался звездой, ему прочили славу «будущего Пушкина».
Идея Елены Оттобальдовны бросить московскую суету и перебраться в Крым оказалась воистину светлой. Жизнь в Москве становилась всё дороже, дела шли не очень, у сына развивалась астма, а тут по случаю дёшево распродавались большие участки земли – у крохотной деревеньки Коктебель, что в 20 км от Феодосии. К великой радости Макса, они с матерью переехали в Крым – и это решение оказалось судьбоносным. Юношеская любовь к морю, солнечному свету, древним горам и своеобразной крымской природе осталась с ним до самой смерти. Постепенно Крым начал входить в моду, летом туда приезжали дачники – среди них было много творческих, интереснейших людей. А благодетель Феодосии Иван Константинович Айвазовский не только был попечителем гимназии Макса, но и весьма одобрительно отозвался об акварелях начинающего художника.
Московский студент юридического факультета, Макс Волошин и в столице не оставил своих анархических привычек и добродушного свободолюбия. Поэтому, когда начались студенческие волнения, толстый кудрявый Макс оказался в самом центре студенческого мятежа, был арестован за участие в беспорядках и отправлен в Феодосию как неблагонадёжный, под надзор. Из университета его исключили.
Дальше было путешествие по Европе, разработка трассы Ташкентско-Оренбургской железной дороги, увлечение Ницше, работа в журналах, Париж, Италия, Испания – новые дружбы, новые впечатления, новые стихи. Невысокий толстый студент в пенсне, отчаянный чудак, страстно влюблённый в путешествия, в искусство, постоянно влипающий в разные истории, но неизменно добрый и великодушный, он умудрился познакомиться и подружиться с цветом своей эпохи – от Пикассо, Верхарна и Родена – до А. Белого, В. Иванова, К. Бальмонта. Жил, как и положено богеме, без лишней копейки, шокировал обывателей своим внешним видом – накидка, цилиндр, широкие вельветовые штаны, как у рабочих, странные жилеты и блузы. На Монмартре его принимали как своего, но простые люди старались держаться подальше от этого «шарлатана и магнетизёра». Его прозвище среди французов было Monsieur С’est trиs intйressant! (господин «Очень интересно!») или же Макс де Коктебель.
Год 1903 был для Макса судьбоносным. Он познакомился с Маргаритой Сабашниковой, художницей с чертами лица древнеегипетской царицы. А в Коктебеле полным ходом шло строительство дома, который впоследствии станет легендарным. Маргарита, или, как её звали друзья, Маргоря, приехала в Париж учиться, в России она брала уроки у И. Е. Репина – и тот считал её весьма одарённой. Макс был околдован ей едва ли не с первой встречи.
Всю цепь промчавшихся мгновений я мог бы снова воссоздать:
И робость медленных движений,и жест, чтоб ножик иль тетрадь
Сдержать неловкими руками,и Вашу шляпку с васильками,
Покатость Ваших детских плеч, и Вашу медленную речь,
И платье цвета эвкалипта, и ту же линию в губах,
Что у статуи Таиах, царицы древнего Египта,
И в глубине печальных глаз — осенний цвет листвы — топаз.
Смешной поэт таскал свою избранницу по всем парижским музеям, они вместе рисовали, говорили обо всём – и постепенно Макс понял, что перед ним его судьба. Но сама Маргоря не торопилась отвечать на чувства чудака – сердце её не принадлежало никому, девушка, вполне в духе Серебряного века, ощущала себя «мёртвой и алебастровой». Волошин приходил в отчаяние от её холодности, терял надежду, обретал её заново – и в конце концов добился своего: они поженились и отправились в нелепое свадебное путешествие по Дунаю. Оставшись один, Макс всецело погрузился в поэзию, философию – и в понимание той земли, где ему выпало жить. Сборник его стихов «Киммерийские сумерки» – это новое освоение древней земли, вечного моря, холмов, ос, цикад и звёзд. Пустынный и сумрачный зимний Коктебель стал для него вселенной, которую надлежало открыть заново и воспеть. Не случайно в это время Волошин создаёт столько гимнов, обращаясь к античности: дикая природа Крыма, тогда ещё далеко не курортного, забитого людьми, – располагала к почти молитвенному состоянию духа.
Я вижу грустные, торжественные сны —заливы гулкие земли глухой и древней,
Где в поздних сумерках грустнее и напевней звучат пустынные гекзаметры волны.
Время шло, работа продолжалась, новые стихи наполнялись новым огнём – и строился дом Макса, дом, куда можно было приглашать друзей, говорить с ними обо всём, снова жить, шутить, ликовать и радоваться. В этом доме была и площадка для наблюдения за звёздами, и множество небольших комнат, он был отделан диким камнем и напоминал то ли башню, то ли корабль. Макс сам проектировал его. Здесь, вдалеке от нервических экстазов Петербурга, наркотических откровений и странных, изломанных страстей декадентского мира, Волошин изменился даже внешне. Ходил в просторном хитоне, увенчанный полынным венком (местные жители просили его надевать под хитон штаны, а то женщины смущаются), купался с конца марта в обжигающе-холодном море, странствовал по горам, взяв с собой лишь посох, и чувствовал себя владельцем этой сухой и прекрасной земли – Киммерии.
Размытых осыпей, как прежде, звонки щебни, и море древнее, вздымая тяжко гребни,
Кипит по отмелям гудящих берегов. и ночи звёздные в слезах проходят мимо,
И лики тёмные отвергнутых богов глядят и требуют, зовут… неотвратимо.
Хуже всего было поведение Гумилёва. Ещё раз сделав Дмитриевой предложение и ещё раз получив отказ, он грязно оскорбил её при всех. Волошин дал ему за это пощёчину. Договорились о дуэли. Поклонники (а особенно поклонницы Гумилёва) уверены, что слова «ты была моей любовницей, на таких не женятся», якобы брошенные Лиле, были напраслиной, возведённой на Гумилёва, а дуэль явилась следствием того, что тот из гордости и презрения отказался отрекаться от клеветы. Так или иначе – на Чёрной речке стрелялись два поэта. Раздобыли старинные дуэльные пистолеты, назначили секундантов. Автомобиль Гумилёва застрял по пути, пистолеты замерзли, секундант Волошина Зноско-Боровский потерял калошу в сугробе. Гумилёв настаивал на смертельном исходе и предлагал дистанцию в пять шагов, но секунданты решительно воспротивились – стрелялись на 25 шагах. Гумилев промахнулся. Волошин стрелял в воздух. Потерянную калошу отыскала полиция, она стала уликой, и оба дуэлянта попали под арест. Во всех литературных салонах обеих столиц над этой дуэлью немилосердно потешались, собственно, после неё Макс Волошин и стал Ваксом Калошиным.
Когда началась Революция, Макс был в Коктебеле. Свою позицию он сформулировал предельно точно: как бы наивно это ни звучало, но он решил остаться «над битвой». Слишком много мутного поднялось. Невозможно было определиться, с какой ты стороны, потому что за каждой, как всегда и бывает в гражданских войнах, была своя правда и сила – и на каждой было достаточно грязи и крови. Он жил в Коктебеле, принимал в свой дом друзей с обеих сторон – и отказывался от выбора.
Это не мешало ему, когда в Крыму были белые, заступаться за красных, употребляя всё своё влияние и всю свою репутацию. Порою случалось, что из уважения к известному поэту его заступничество спасало. Так однажды, когда врангелевская контрразведка схватила Мандельштама по подозрению в сотрудничестве с большевиками, Волошин выступил в его защиту. Правда, с Мандельштамом они находились в ссоре – и защищал его Макс весьма своеобразно. Начальнику политического розыска Апостолову он направил следующее послание: «Так как Вы, по должности, Вами занимаемой, не обязаны знать русской поэзии и вовсе не слыхали имени поэта Мандельштама, то считаю своим долгом предупредить Вас, что он занимает в русской поэзии очень крупное и славное место. Мне говорили, что Мандельштам обвиняется в службе у большевиков. В этом отношении я могу Вас успокоить вполне: Мандельштам ни к какой службе не способен, а также и к политическим убеждениям: этим он никогда в жизни не страдал». Мандельштама выпустили.
Пряча у себя одного из красных, Волошин предупредил, что так же будет поступать, когда те придут к власти. И в одном он не мог согрешить против правды: честно и правдиво описывал всё, что видел. Впоследствии его стихи о терроре оказались безусловно запрещены в СССР: с точки зрения идеологии, Великую Революцию совершили ангелы и святые, весь ужас, кровь и гнусность полагалось приписывать исключительно белым. Вместе с тем Волошин делает что может: читает лекции, председательствует в Комиссии по улучшению быта учёных в Крыму, раздает академические пайки (репутация Макса не позволяла усомниться в его честности).
И после окончания Гражданской Волошин оставался тем же Максом из Коктебеля. К нему всё так же приезжали друзья. В 1922 году Крымсовнарком выдал ему охранную грамоту на Дом Поэта: здание не подлежало ни реквизиции, ни «уплотнению». В 1923 году скончалась Пра – и Макс женился на Марии Заболоцкой, не художнице, не поэте – просто доброй и отзывчивой женщине, которая самоотверженно помогала ему ухаживать за умирающей матерью.
Больше всего ему бы хотелось, чтобы его Дом Поэта перешёл в руки государства, чтобы и после его смерти туда бы слетались его друзья-«обормоты». В 1929 году Максимилиан Волошин получил инсульт, а в 1932 – 11 августа его не стало. Перед смертью Макс передал свой дом Союзу писателей: «Я, М. А. Кириенко-Волошин, поэт, художник и критик, приношу в дар Всероссийскому Союзу советских писателей каменный флигель моей дачи, закреплённый за мной постановлением Крым ЦИК от 29 января 1925 года за № 03945, для устройства Дома отдыха для писателей, под именем Дом Поэта». По завещанию его вдова, Мария Степановна, стала хранительницей Дома Поэта – и она умудрялась сохранять его в точности таким, как он был при Максе. Похоронен Макс на вершине горы Кучук-Енишар, откуда виден весь Коктебель. Плоская плита на могиле Волошина стала местом паломничества. И сейчас коктебельцы считают львиноголового Макса кем-то вроде своего мистического покровителя и защитника. Киммерийский поэт стал божеством этих мест, воспетых и любимых им.
Марина Богданова 28.05.2017
Когда началась Революция, Макс был в Коктебеле. Свою позицию он сформулировал предельно точно: как бы наивно это ни звучало, но он решил остаться «над битвой». Слишком много мутного поднялось. Невозможно было определиться, с какой ты стороны, потому что за каждой, как всегда и бывает в гражданских войнах, была своя правда и сила – и на каждой было достаточно грязи и крови. Он жил в Коктебеле, принимал в свой дом друзей с обеих сторон – и отказывался от выбора. 
И после окончания Гражданской Волошин оставался тем же Максом из Коктебеля. К нему всё так же приезжали друзья. В 1922 году Крымсовнарком выдал ему охранную грамоту на Дом Поэта: здание не подлежало ни реквизиции, ни «уплотнению». В 1923 году скончалась Пра – и Макс женился на Марии Заболоцкой, не художнице, не поэте – просто доброй и отзывчивой женщине, которая самоотверженно помогала ему ухаживать за умирающей матерью. 
Википедия. рус http://vadim-blin.narod.ru/LUCY/14-2-10.htm 
